я тебя берегу, но так слабо

снова холод и ветер, голод и петли деньги на ветер, гера по вене киру понадобилось немало времени, чтоб осознать всё, что он натворил за последние несколько дней. как только это произошло, захотелось извиниться перед мальчиком, но обычных объяснений и отговорок тут недостаточно. кир провинился как никогда раньше, и в этот раз он уверен, сережа все-таки обиделся, ведь ответа от него не последовало до сих пор, и это ранит больше всего. ведь курсед потерял то, чем не хотел делиться ни с кем. значит, нужно попросить прощения у его мальчика, хоть кир в этом явно не силен. из парней серёжа у него первый. пытается вспомнить, как извинялся прежде, но в памяти лишь обнаженное тело девушки, которое он нежно вжимал собой в постель после очередной ссоры, а наутро никаких слов от него не требовалось. но с этим мальчиком кир так не может, его хочется только обнимать и гладить, оставляя поцелуи в самых сладких местах, пока он не начнет стесняться ещё больше. нужно что-нибудь такое же трепетно сладкое, как и сережа. например. что-то мягкое, как плюшевая игрушка какого-нибудь мишки, но сережа не ребенок, ему это незачем. может, цветы? что-нибудь не столь банальное, не страстно красные розы, а нежно розовые пионы, хоть наверное, это будет слишком странно и неловко теперь для кира. но лучше так, чем продолжать тонуть в ненависти день за днём. серёж, прости меня cvrsxd сладкий, умоляю. cvrsxd но сережа не простил. не ответил ничего. кир не может представить насколько ему самому тоскливо от этого всего. от курседа, от его зависимости, а самое главное — от любви к нему, из-за которой тот все еще не лежит забытым в архиве. кир по памяти к чужому подъезду идёт, в одной руке дрожащими от холода и волнения пальцами держа совсем небольшой букет с девяти аккуратных бутонов; другой рукой сомнительное сообщение печатая. давай поговорим cvrsxd я изменюсь, честно cvrsxd на улице холодно до покалывания в пальцах, несмотря на противное солнце, что постоянно слепит глаза, больше толку от него и нет; и мокро из-за влажного снега, что усиливался с каждой минутой и тает почти сразу, как попадает на одежду или пушистые волосы. спустя час становится ещё хуже, но не от погоды, а от беспомощности кира и безвыходности ситуации. хочется искупить свою вину. но как это сделать, если сережа даже видеть его не желает? из этих мыслей вырывает звук открывающейся двери того самого подъезда, из которого выходит молодая девушка с длинными ярко красными волосами, в короткой юбке и в совсем тонких капронках, что накинула на себя черное пальто, которое больше напоминает осеннее, скорее всего замерзнет уже через полчаса — подмечает про себя кир. на этот раз он сдается и решает подождать сережу у самой двери, ведь еще немного и он, кажется, перестанет чувствовать свои руки полностью. успев забежать в подъезд, пока дверь еще не закрылась, он сразу на шестой этаж поднимается, где его мальчик живет, и на кнопку звонка несколько раз робко нажимает, а в ответ снова тишина. такая мучительная и надоевшая. кир уже полностью отчаялся, смотря на время, что тянется невыносимо медленно, но одновременно с этим незамедлительно быстро, заставляя погрязнуть в своих мыслях, без возможности выбраться. парень слышит чей-то топот на лестничной клетке, совсем рядом с собой, поднимает разбитый взгляд выше и замирает на пару секунд, рассматривая такого же поникшего сережу перед собой. тот на него не смотрит даже, обходит и, словно не замечая, дверь в собственную квартиру открывает. — пожалуйста, котенок, дай мне последний шанс, — совсем невесомо чужого запястья касается, пытаясь удержать и заставить на себя посмотреть, но всё безуспешно. котенок. когда это произносит кир, сереже плакать хочется от того, сколько в этом слове трепета и любви. но он не может позволить себе снова слабым казаться, не хочет, чтобы тот снова его слезы видел, поэтому спешит домой зайти и перед парнем дверь закрыть, не выслушав его оправдания. лишь после этого замечает ловко всунутые в руку цветы. красивые, кир даже заморочился ради него. на секунду сереже захотелось его простить, но не сейчас. сейчас он слишком устал, чтоб думать о нём, но по-другому не выходит. даже по дороге домой он мысленно надеялся встретить кира где-нибудь, взглянуть на него хоть на секунду, знать, что с ним все хорошо, что он ему совсем небезразличен, и увидеть в глазах ту самую искру, что заметил в первую их встречу. оставляет тот самый букет на подоконнике, сначала подолгу рассматривает его и представляет, как кир растерянно выбирал цветы только для него, для своего мальчика; как попытался в этот небольшой знак любви всего себя вложить. а сереже лишь надеяться остается, что тот не пошел за новой дозой к своим знакомым. мальчик постарался забыть о своих чувствах, но каждой бессонной ночью он снова и снова возвращался к образу его кира. его нежного и ласкового кира. вспоминая, как тот касался его —нежно и аккуратно, руки сами к одеялу тянутся: медленно, но уверенно сжимают мягкую ткань, как хотел бы сейчас трогать кира, кончиками пальцев выводить узоры на его груди и тереться носом о его щеку. очередным тоскливым утром по привычке тянется к телефону, но ожидаемых сообщений с просьбой простить не последовало. кажется, курсед устал пытаться. как и подаренные им цветы, что вянут с каждым днем, украшая подоконник опавшими лепестками. мальчику самому от себя мерзко становится. может, кир больше и вовсе ничего к нему не чувствует. обида тяжелым грузом оседает на сердце, теперь и самому хочется извиниться, но получается лишь:

кир, придешь ко мне?

akvma

ты простил меня? cvrsxd

давно

akvma

курсед волнуется, по дороге несколько сигарет из только что купленной пачки выкуривает, мятной жвачкой пытаясь табачный запах убрать, который серёже никогда не нравился. хочет, чтоб мальчику было хорошо рядом с ним, ведь он слишком соскучился по этому хрупкому телу, шелковистым волосам, пухлым после поцелуев губам и нежным касаниям. при виде его по-домашнему уютного мальчика, который смотрит на него совсем как прежде, сердце сжимается, заставляя затаить дыхание на несколько секунд. кир рукой тянется к чужой, гладит кончиками пальцев, а затем и всей ладонью несильно, но крепко сжимает, показывая, что не хочет отпускать. серёжа первый к нему ближе прижимается, носом по шее ведёт, обводя контур татуированных букв, опаляя ледяную после улицы кожу горячим дыханием. свободной рукой чуть на плечо давит, чтоб парень наклонился и, впервые за долгое время, позволяет вкус своих губ ощутить. кир, не задумываясь, на поцелуй отвечает, делает, как он любит: мокро, до блестящей слюны в уголках губ; напористо, до сбившегося напрочь дыхания. дает время отдышаться, пока сам влажные губы вылизывает. чувствует, как мальчик руку сильнее сжимает и глаза прикрывает. такой невинный. кир ловит себя на мысли, что никогда не сможет признаться, с каким упоением он фантазировал и вжимался бедрами в мягкую постель, держа в руках телефон с открытой сережиной фотографией, которую сделал сам в их последнее совместное утро. сладко спящий котенок, что уместился на его груди, уложив руки на его животе — самая красивая картинка, которую курсед только видел. хочется воплотить все грязные мысли в действительность, но сережа еще не готов. кир не простит себе, если ещё хоть раз мальчика до слез доведет. на его щеках должна красоваться лишь влага от слюнявых губ, но никак не солёные дорожки слез. но все сладко трепещущие мысли прерывает тихий шепот отстранившегося сережи: — последний шанс, кир, — голос робкий, с едва слышными нотками волнения. курседу от него еще больше хочется мальчика обласкать всего и не позволить уйти никогда. — котенок, обещаю, — хочет быть честным с сережей и самым собой, но сейчас он явно на это не способен, слепо давая обещания наивному мальчику.

судороги сводит в руках, но я взяв тебя на руки

сам от себя сберегу, в твоей комнате, в твоей кровати

дома у акумы намного комфортнее, чем у себя. кир думает, что это напрямую связано с присутствием мальчика рядом. когда он так нежно уместился в его объятиях, позволяя целовать себя в самые укромные места, кир понимает насколько соскучился и теперь и дня прожить без сережи не сможет. сережа кажется для него самой сильной зависимостью. кир утыкается в острое плечо, впитывая запах родного тела, пытаясь запомнить каждый изгиб молочной шеи, на которой теперь красуются несколько ярких отметок от его губ, чтоб каждый раз, смотря в зеркало, мальчик видел. видел, насколько его любят и насколько он важен. кир хотел бы расцеловать каждый миллиметр такой бархатной кожи, но сейчас ему хватает открывшейся бледной шеи, алеющих щек и приоткрытых сладких губ, которых может касаться только он. это не может не льстить курседу. он снова заигрывается, оттягивает нижнюю, краснеющую от обилия поцелуев, губу, кусает почти до кровоточащей ранки, но сережа вовремя останавливает: хныкает и ладонью на его грудь давит. перестарался. извиняется, на этот раз целуя нежно, трепетно, как любит мальчик, что тут же поддается навстречу, позволяя чужим рукам скользит по своему телу через одежду. — кир. — тихо прерывает, ладошками накрывая чужие, что разместились на его бедрах и больше коснуться своих губ не разрешает. — я не буду, — успокаивает легким поцелуем за ухом и руки убирает, — щас вернусь, — бросает курсед и на кухню уходит, захватив с собой лишь недавно начатую пачку сигарет. снова на кухне, чтоб сереже не мешать, но тот все равно за ним следует, хочет оставаться рядом всегда, и совсем близко подходит, продолжая губами в острую скулу тыкаться. самый лучший для него мальчик. такой, что иногда страшно прикоснуться, кажется, что можно сломать одним только ядовитым взглядом. — пойдем прогуляемся? дома скучно сидеть, — робко предлагает сережа, нехотя табачный дым вдыхая. — как хочешь, — потушив бычок, последний раз густой клубок дыма изо рта выпускает, касаясь нежных губ мальчика. на улице все также холодно, но вместе с сережей киру, кажется, плевать на все, с мальчиком всегда становится тепло. особенно когда он так нежно, почти невесомо пальцами проводит по чужой ладони и пытается улыбку скрыть, когда кир их пальцы сплетает, гладит кончиками его руку и подавляет желание прямо тут в пухлые губы впиться, введя в недоумение всех прохожих, которых тёмной морозной ночью было не так уж и много. поэтому кир мог бесстыдно носом по пушистым волосам скользить, пытаясь запомнить сережу полностью: начиная от теплоты его ладоней и тонкости изгибов тела; заканчивая забавной привычкой прижиматься во сне к чужой шее и тыкаться в ключицу носиком, словно маленький беззащитный котенок. вокруг тихо, слышен лишь шум проезжающих чуть поодаль машин и хруст снега под подошвой. иногда кто-то из них говорил о чем-то ненавязчиво, чаще — кир о безграничной симпатии от которой сережа сжимал его руку сильнее и в ответ лишь улыбался, ведь сил в который раз ответить не осталось. но все их разговоры прерывает доносящийся из-за спины возглас: — кир! — совсем близко приторным девичьим голосом. акума не оборачивается, только взгляд поднимает на парня, стараясь в нем разглядеть хоть что-нибудь, но замечает лишь, как тот недовольно брови хмурит и останавливается, осторожно их руки разъединяет и в сторону девушки поворачивается. — давно не виделись, — с мгновенно появившейся на его лице улыбкой обращается к ней курсед, пытаясь не выдать свое нежелание продолжать разговор. — да, я уверена, ты успел заскучать без меня, — выпавшую прядь волос за ухо с множеством проколов убирает, а кир в ответ ухмыляется, самому от ее самоуверенности смешно становится. на сережу она, кажется, совсем внимания не обращает, устремляя взгляд сверкающих зеленых глаз в чужие карие; а мальчик наоборот, разгадывает ее, в надежде понять, кем она для кира является. всё по стандарту — короткая черная юбка и светлые с милыми бантиками колготки; в темном каре с челкой такие же украшения в виде небольших бантов; ярко красная помада на губах, которые в наигранную улыбку растягиваются. по виду девушка его возраста или чуть старше. мальчик хорошо наслышан о похождениях курседа, исходя из которых та могла оказаться одной из тех самых на одну ночь, что наутро и не вспомнит ничего, отходя от очередной дозы. но опрятный вид и неравнодушие кира к ней заставляет засомневаться в ее статусе. глупые мысли о том, что парень уже пытался замену сереже найти за время, как тот перестал отвечать, вновь к нему возвращаются. акума в их диалог старался не вслушиваться особо, заранее зная, что он ему явно пройдется не по душе; а кир по неловким взглядам в свою сторону понимает, что сереже некомфортно с ней. последнее, что удалось запомнить — зазвеневший в руке с яркими ногтями телефон и след от чужой помады на щеке его кира. — даже не спросишь о ней? — заметив на себе неуверенный взгляд сережи, спрашивает кир. и, пытаясь мальчика успокоить, тянет татуированную руку снова к его — знает, как тот любит его пальцы в чернильных линиях, но никогда не наберется смелости в этом признаться — на что сережа лишь хмурится, не позволяя их пальцы вновь переплести. — а какой смысл? — старается не выдавать своего волнения и обиды, но по дрожащему голосу и сбившемся дыханию кир понимает, что мальчика задела эта неожиданная встреча. — сладкий, ты же понимаешь. — начинает мягко, чтоб не расстроить ещё больше, — она в прошлом, правда. не ревнуй, котенок, — видит, что сережа не успокоился, не перестал сердиться то ли на кира, то ли на себя, — мы с ней не общаемся. совсем. я даже номер ее удалил, — ласково и с ощутимым беспокойством хочет оправдаться. — не понимаю, кир. почему ты разрешаешь ей трогать тебя? — курсед и подумать не мог, что сережа настолько будет волноваться из-за этого. глупый. совсем не понимает, что киру нужны только касания его мальчика, никто не сможет заменить невинность его губ и трепет дыхания где-то в районе шеи. — хочешь — потрогай меня тоже, — не дожидаясь ответа, берет чужое запястье в свою руку и тянет к собственному лицу. трется щекой о его ладонь и смотрит преданно, скользит губами по холодным пальцам. и сережа смущается. хочет руку убрать, но ее держат крепко, а когда тот успокаивается, кир касается губами уже мягкой щеки, — котенок, для меня важен только ты, запомни. а для сережи это слишком, он просто не способен больше на кира сердиться, сам большим пальцем по его лицу гладит, а кир поддается, когда понимает, что мальчик простил. снова.