Запертые двери

Ощущения, что мысли в голове плавятся. И Федя смеётся, когда Костя говорит, что от него несёт. Конечно же, несёт. Он выпил последние подавители в участке и собирался домой, когда Костя сказал забираться в машину. Дело обещало быть быстрым. А в итоге они уже добрых шесть часов сидят в гостинице, в небольшом номере, и вокруг ничего не происходит. Только метаморфозы внутри. У Феди нет с собой подавителей, потому что последнее выпито на работе, а остальные запасы дома. Он чувствует себя в ловушке, а Костя садится рядом и говорит эту ерунду про запах. Запах? Да Федя только чужие феромоны ощущает. Он прекрасно знает, сколько в этой гостинице альф. Ему кажется, что он уже и сквозь стены чувствует. А Костя чувствует только его, и не сказать, что ему от этого везёт чуточку больше. Если честно, то вообще ни капли. Хотя Костя даже не думает над решением проблемы, потому опускается рядом и просто глубоко дышит. Он все эти часы дышал течным омегой, а сейчас задался вопросом о том, почему так произошло. Ну, во-первых, нужно было не обещать быстрое дело. Во-вторых, нужно было сразу спросить, почему некоторые омеги уж больно торопятся домой. В-третьих, подавители не скрывали сам факт течки. Если бы Костя думал о чём-то, помимо работы, то сложил бы картину воедино. Но тут работа… Федя понимает, почему они оказываются на своих местах. На Костю в таких вещах вообще рассчитывать глупо. Какой альфа будет заботится о чужом цикле. Тут главное самому не словить гон. То есть, даже это важно для Феди, а не для самого Грома. — Чёрт, у меня с собой ничего нет, — говорит Федя. Костя хмыкает, потому что теперь он это понимает. И у него, если честно, нет никакого настроения спрашивать у Феди, как он себя чувствует, что они будут делать. Потому что нет никаких «они». Костя не собирается бегать в панике кругами, искать ближайшие аптеки, тормошить девушку с ресепшена, будто он вообще впервые видит течного омегу. А главное, он не собирается лишать себя этого сладкого запаха и возможности его вдыхать. Стоит только представить, что номер не будет пропитан этими феромонами, и внутри всё загорается от протеста. Костя точно знает, что хочет этим дышать. И он точно знает, что будет это делать. — Ничего, — Костя носом ведёт по чужой шее. Воротник рубашки кажется лишним, но Костя не спешит с ним расправляться. Для начала он руку кладёт на мягкое бедро и Федю притягивает ближе. — Справимся. Федя сглатывает вязкую слюну. И переспрашивает: справимся? С чем? — Ты вызовешь мне такси? — интересуется он, и Костя не может подавить улыбку от этой наивности в голосе. Уже поздно. Не только по чужому состоянию, но и по времени. Такси придётся вызывать ночное. За рулём с большей вероятностью будет сидеть альфа, потому что в десяти из девяти случаев все ночные работники — это они. Костя, конечно, лишён всякого рода предрассудков, но он живёт в городе, который знает наизусть. Знает его законы. Знает его привычки. Он знает, чем он дышит. Для него Питер — это целый живой организм. И в этом живом организме слишком много паразитов, которые воспользуются ситуацией. Грому только не хватает сейчас своими же руками Федю под кого-нибудь подложить. Точнее — под водителя такси, который не упустит своей возможности Костя бы сам не упустил. Он знает правила. Федя вытирает испарину со лба тыльной стороной ладони и отсаживается от Кости. Как говорится — от греха подальше. Костя только скалится на это, потому что понимает. Он сейчас реагирует на запах, и вся злость, которую он может испытывать — она не его. Она навеяна этим сладким привкусом на кончике языка. И едким голосом в голове, который напоминает, что Федя, его Федя, который всегда был рядом и поддерживал, на которого можно полагаться и которому можно доверять, предпочитает других альф. Почему-то он не хочет подставляться именно ему. Хотя это самое логичное, что должно возникнуть в чужой голове. Или доверие не такое сильное, как Костя полагал всё это время? Обида жжётся внутри. И Костя тянет Федю к себе так, чтобы столкнуться взглядами. Чтобы Федя увидел, что Костя серьёзен в каждом своём слове. — Ты пахнешь очень сильно, Федь. Настолько, что твой запах пропитал не только этот номер. Представляешь, как легко будет тебя найти? — Костя чуть хмурится. Его собственные феромоны лишь немного перебивают Федю. И в этом его спасение. Никто не сунется, если запах альфы будет разбавлять запах течного омеги. — Хочешь, чтобы я тебя отправил домой или оставил здесь одного? Федя уже не уверен. Федя уже пожимает плечами. Костя усмехается и добавляет: — Хочешь, чтобы я оставил тебя им? Нет никаких уточнений. Нет никаких конкретных лиц. Вероятно, что и опасности нет, но Федя в таком состоянии, что поверить словам очень просто. Косте вообще достаточно сильно пахнуть, чтобы Федя уже к нему прислушался, поверил в его истину. Для самого же Кости — любой человек, который может заинтересоваться Федей — это конкурент и опасность. И его неминуемо нужно подавить. Заявить свои права, дать всем знать, что этот течный — он его. Даже если без метки и пытается ещё думать о какой-то разумности и правилах. — Чёрт, — выдыхает Федя. Мысли плавятся в голове буквально. Лицо горит. Бёдра сводит. Ему хочется их сильно-сильно сжать и замереть, надеясь, что бельё вот-вот не пропитается порцией смазки. — Я не хочу. Не хочу оставаться с ними. — Вот и правильно, — отвечает тут же Костя, и гладит Федю по напряжённому бедру. Кажется, что именно так он расслабится, но бёдра всё ещё плотно сжаты. И Костя с трудом борется, чтобы руку не просунуть между бёдер. Тошно подумать, что Федя боится. Поэтому Костя медленно подсаживается к нему. Феде уже некуда двинуться, поэтому он только мутно смотрит на него, будто бы сквозь — просто на стену, за которой может скрываться альфа, да не один. Альфа, который мог бы Федю натягивать, если бы Костя ушёл. Если бы Костя не решил остаться, чтобы его прикрыть. Так ведь и поступают напарники, думает Федя. Полагаются друг на друга. И не упускают возможности коснуться. Федя руку Кости накрывает на своём бедре, останавливая от поглаживаний. И просто говорит «спасибо». Костя улыбается. Конечно же, пожалуйста. Он не отдаст Федю в загребущие лапы тех, кто может начать принюхиваться. Кто может почувствовать давление в паху, потому что только свободные омеги пахнут так, что во рту скапливается вязкая слюна. О том, что Федя может и его не хотеть, как-то Костя не особо думает. Он же вон, благодарит его. Смотрит мутно. Не прогоняет. Конечно, он его захочет. Того, кому всегда доверял. Кого знает уже не первый год. Если уже не хочет. Костя свободной рукой поправляет его причёску. Просто пряди заправляет назад, чтобы открыть покрасневшие от жара скулы. Он всеми действиями говорит: мне ты можешь доверять. Костя же защитит и никому — ни таксисту, ни доходяге в гостинице — его не отдаст. Федя расслабляется, и Костя со смешком рукой соскальзывает на внутреннюю сторону бедра. — Тебе плохо? — спрашивает Костя. Даже в этом вопросе большой подвох. Федя шумно выдыхает. — Голова кружится… и жарко. — Давай снимем с тебя вещи, — Костя не спрашивает, он просто предлагает, и по тому, как он сам расстёгивает на нём рубашку, можно понять, что никакого другого варианта быть не могло. Федя руками застревает в рукавах рубашки, и Костя рывками его выпутывает. Ткань трещит, летит на пол, и Федя только взглядом провожает эти вещи. Как жаль, что больше нет тёплой руки прямо у него между ног. Это было так приятно. Так необходимо. В комнате тепло, но без рубашки Федю обдаёт новой порцией жара, после которой по всему телу бегут мурашки. И он ёжится, будто желает прикрыться. И только Костя его от этого останавливает. Говорит ему смотреть на него. Говорит ему полностью осознавать происходящее. — Сними штаны сам, — говорит Костя, говорит так, будто отдаёт приказ. И на такой тон голоса Федя слишком уж слаб. Он дрожащими пальцами расстёгивает ремень. Он действует так медленно, что Костя с трудом не закипает. (На самом деле закипает, но, если бы это был не Федя, он бы уже давно вцепился в горло.) Федя расстегивает пуговицу, с трудом расстёгивает ширинку, и дальше смотрит на Костю так, будто бы всё уже сделал. Или передумал делать. — Наверное, мне лучше в душ? Прохладный. Костя говорит «ага». — Душ как раз следующий по списку, сразу после того, как я тебя трахну, — Костя смотрит прямо в глаза. Он видит, как удивлённо на него смотрит Федя, и усмехается. Он его штаны приспускает сам, хотя Федя упорно сидит на заднице. Грубая ткань царапает кожу. Зато Костя умудряется Федю увалить на спину, как только штаны оказываются на уровне колен, а бельё всего немного приспущено. Руки Феди упираются сразу Грому в грудь. Не отталкивают, но держат на расстоянии. Костя может похвастаться терпением, потому что эти вялые попытки не дать им сблизиться так смешны. Костя, чтобы свои мысли подтвердить, руку просовывает под Федю. Он сжимает его задницу, и пальцы тут же становятся мокрыми. — Ты течёшь, Федь. Течёшь подо мной. И на что же рассчитываешь? Федя шумно вдыхает через нос. Феромоны альфы заполнят лёгкие. Они узлом всё скручивают внутри. А Федя говорит только одно: это неправильно. Этого бы не было, если бы таблетки были с собой. Если бы время в засаде не было таким долгим. И если бы он ушёл сразу. Правда, если бы накрыло в дороге… Федя как представит рядом кого-то другого, так становится тошно. — Я твоим ремнём свяжу тебе руки, хочешь? — Костя смотрит тёмными глазами. Костя говорит так, что ни в одном слове не чувствуется фальши. Будто это самый простой вопрос. Будто Федя может чего-то подобного желать. — Зачем ты это делаешь? — руки у Феди подгибаются в локтях, и Костя налегает ниже. Его пальцы скользят между ягодиц, и два из них проникаются внутрь с такой лёгкостью, что у Кости сводит не только скулы, но и всё ниже пояса. — Что я делаю? — Костя рукой упирается в кровать, на тот случай, если у Феди не останется сил. Если его руки опустятся ниже. Или если он захочет притянуть его ближе. У Феди желания и долг идут вразрез друг от друга. С этим ещё работать и работать. Но сил хватает примерно на то, чтобы не нападать. — Зачем я о тебе забочусь? Или зачем я вставляю в тебя пальцы? Зачем раздеваю? Зачем хочу тебе помочь? Что именно тебя интересует, Федь? Может, тебя заинтересует, почему я ещё в одежде? Или стоит ли у меня на тебя? Ты проверь-ка. Уточни вопрос. Мне же, блять, так хочется видеть, как тебя кроет, но ты всё ещё говоришь какую-то херню. Костя хмурится. Последнее он едва не выплёвывает в лицо, и взгляд Феди, хоть и поплывший, тёмный, выражает совсем искреннее недоумение. И Костя вздыхает тяжело. Так сложно что ли самому догадаться? — Прости, — выдыхает Костя. — Я просто не хочу, чтобы кто-то другой делал с тобой то, что собираюсь сделать я. От тебя охренительно пахнет, Федь... Я тебе нравлюсь. Ты мне нравишься. Какие проблемы? Федя облизывает губы. (Ёбаный в рот, он облизывает свои губы, он издевается? Он издевается над Костей?) Костя смотрит на них. — Работа, Кость, — говорит Федя. И надо же, Костя думал, что ему напрочь течка все мозги в блендер засунула, а нет. Федя всё ещё помнит, зачем они здесь. — Как мы будем работать после? Костя закатывает глаза. Говорит: «как обычно». Как раньше. — Просто буду тебя поёбывать в твои течки. А потом ты подставишь мне шею, и всё. Как тебе такой план? Трахнуть. Сводить в душ. Ещё раз трахнуть. Пометить. Косте кажется это хорошим вариантом. Каким же он был идиотом, что не замечал этот запах раньше. Не видел, что Федя свободен и только и ждёт, когда Костя обратит внимание. Костя обращает. Собирается взять сполна. У Феди губы как раз блестят, прямо для того, чтобы их поцеловать. Костя пальцы толкает на всю длину, и рот чужой накрывает полностью, языком толкаясь между губ. Приходится не сильно глубоко и резко вставлять пальцы, чтобы Федя в их поцелуе не задыхался и не паниковал. Он только усмехается, мягко раздвигая послушные стенки. Давая смазке пропитать простынь под задницей. Он ласкает снизу, после сплетается языками, и будто бы говорит, вот видишь, я могу быть нежным. Могу быть обходительным. Для Феди — вообще любым. Костя бёдрами трётся о Федю. И тот руками наконец-таки скользит по его груди. Пробует почувствовать, какова эта взаимность на вкус. Костя даже его не торопит — даёт себя ощупать. Изучить. Даже руками залезть под рубашку, что выбилась из-под штанов. Он взъерошенный дай бог. Наверное, со стороны, если бы кто его увидел, то испугался бы. Но это и хорошо. Дверь в номер не заперта. Если кто по запаху пойдёт, то в итоге сбежит. Костя видом отпугивать умеет. Его рычащее «проваливай» может быть очень весомым. — Я бы расстегнул свои штаны, но у тебя внутри так приятно. Не хочется доставать из тебя пальцы, даже с учётом того, что я хочу в тебя войти по-настоящему. Костя от губ отрывается. Скулы у Феди всё ещё красные, и это смущение даже переходит на уши и шею. Но Костя слишком в запале, чтобы остановиться. Без действия феромонов он будет спокойнее, но точно знает, что ни о чём не пожалеет. И не даст пожалеть Феде. Пальцы всё же приходится вытащить. Нехотя, с огромным сожалением, но так проще для двоих — так есть возможность зайти дальше. Не ограничиться только ласками. Федю, к счастью, даже не нужно растягивать. Пальцы внутри него — это чистой воды шалость, удовлетворение собственных нужд. Костя влажные пальцы облизывает, ощущая, что и на вкус, и на запах — Федя сладкий до одури. Костя его штаны спускает полностью и отбрасывает к рубашке. Свои штаны он только приспускает по бёдра. Член стоит, и как же приятно, когда на него не давит жёсткая ткань. Другое дело, что сдавливать будет нежное омежье нутро. Так в этом случае давлению Костя будет только рад. — Ноги согни, — просит Костя. Действительно просит, а не приказывает или рычит. Федя даже ловит его взгляд. Кажется, что ни черта не понимает после пальцев внутри. Они нутро всё ему раздразнили, а до пика не довели. Даже не довели до скулежа. Но мокрые поцелуи… Федя если вспомнит о них, то у него не только сзади польётся смазка, у него и с члена на живот капать начнёт. — Ногу, говорю, согни, — повторяет Костя, и он сам под коленом ногу Феди хватает, чтобы приподнять. Когда пятка упирается в постель, он его отпускает и сам пристраивается получше. Чтобы прямо между ног лежать и снова Федю целовать, членом вслепую елозя по его влажным бёдрам. Головка то упирается в задницу, то скользит по члену. Федя никак не может прочувствовать весь размер. А коснуться самому… стыдно. Пиздец как стыдно. Это же напарник. Тот самый, что звал его «Федь», даже не оборачиваясь. Что курил с ним одну на двоих, немного морщась от влажности фильтра. А теперь этот же человек строит планы на поебаться на несколько течек вперёд. И Федя, может, того, но он прекрасно знает интонацию Грома, когда тот говорит о фундаментальных для себя вещах. Юра как-то Косте сказал: сомнительная у тебя мораль, товарищ майор. Федя возмутился. Что это значит — сомнительная? Да Костя! Да он!.. Костя целует шею, порыкивая, когда член особенно удачно проезжается между ягодиц. У Феди внутри всё свербит от желания, и он бедрами ведёт, будто бы напрашиваясь. Но Костя методично уделяет внимание шее. Ему же нужно знать, куда потом укусить. Где запах феромонов самый сильный, чтобы на языке потом держалось это чувство присвоения и власти. Это ощущение, что Федя — буквально его. Впитан кровью в кровь. Укусами присвоен. Запахом помечен. Примерно до следующей жизни. — Вкусный, — скалится Костя. У Феди шея уже вся красная. И он вздрагивает ощутимо, когда Костя начинает рычать. И нет бы прекратить, немного сжалиться, но Гром поцелуями поднимается к уху и начинает рычать в него. Рычать утробно. В этих нотах можно различить явное «мой». И Федя всхлипывает под ним, и сам раздвигает ноги. Бедра приподнимает, и Косте остаётся только сделать толчок, чтобы оказаться внутри. И он пользуется этой возможностью и разрешением. Заполняет сразу по яйца, потому что это нужно двоим, и, подождав немного (ещё один поцелуй в шею, один поцелуй в губы), начинает двигаться. Хочется — сразу грубо, размашисто, сильно. Федю хочется едва ли не полностью собой заполнить, под кожу залезть, искусать, ничего для других не оставить. Но может Костя лишь кусаться во время поцелуя, гладит его мягкий живот и давить чуть ниже пупка, когда член входит внутрь. Они подстраиваются под движения сразу. Не договариваясь. И Костя только больше убеждается в том, что друг другу они подходят. Федя бёдра приподнимает, когда Костя входит. Опускает, когда он выходит. Он даёт себе трахать свободно. И Костя упивается тем, насколько это верно и правильно. Насколько сам омега получает удовольствие под ним. А то всё причины искал, сомневался, пытался противиться. Но вот так — так ведь лучше. Лучше же? — Если мы упустим цель, — шепчет Костя, — будешь потом отрабатывать в машине. Он не всерьёз, но, если до этого дойдёт — он только за. Всеми своими конечностями, одна из которых при виде Феди, наверное, будет теперь твердеть чисто машинально. Пока на шее не появится метка. — Кость, — Федя обхватывает его за шею. При давлении на собственный живот, он так сжимается, что Костя не может перестать. Федя всхлипывает в его руках. — Ну? Попроси меня, если чего-то хочешь. То, с каким всхлипом, Федя просит «сильнее», Костю заставляет замереть. Федя от такой реакции разочарованно стонет. И рука с живота исчезает. Чужой вес исчезает. Костя упирается коленями в кровать, выпрямляется, и только за бёдра Федю вскидывает над кроватью и тянет к себе сильным движением рук. Все мышцы горят, напрягаются. И вены на руках становятся слишком выраженными. Федя мог бы им любоваться, но Феде сложно держать глаза открытыми, особенно, когда Костя начинается толкаться внутрь. Уверенно, без оттяжки. Он долбит нутро не щадя, просто потому что его омега так попросил. И Федя цепляется в его руки, царапает тонкую кожу, порой полосуя и свои бёдра, и ждёт, когда узел его заполнит. Но Костя ебёт, старается, терзает снизу, и сколько это не длится, основание члена не становится толстым. Не закрывает его нутро. И Федя стонет, плачет, всхлипывает, кричит. И кончает первым, получая свой первый оргазм без вязки. Костя, удовлетворённый этим, выходит из него. Пот стекает по вискам и спине, а он наклоняется над Федей, целует его, не совсем ещё пришедшего в себя. Берёт его руку, кладёт на свой член, сжимает его пальцы так, как нравится ему, и толкается в кулак, пока у самого не сводит низ живота. Он кончает Феде на живот. Ведь каким бы поехавшим в эту минуту он не был, есть две вещи, которые он не может себе позволить — это пометить Федю, пока тот не попросит сам. И повязать его, зная, что последствия будут в виде токсикоза и декрета. И хоть внутри рычаще звучит голос, что повязать и пометить нужно, Костя просто ждёт, когда Федя придёт в себя. *** — Упустили, — резюмирует Костя. Федя выходит из душа, потирая покрасневшую шею. Таблетки найдены в местной аптечке и выпиты уже как полчаса назад. Разбросанные вещи он собирает сам. Костя следит за ним. — Не будешь теперь со мной разговаривать? Федя поднимает на его взгляд. Ей-богу, у Кости от этого взгляда пожар внутри. Он ради такого взгляда и извиниться готов, и шею кому-нибудь свернуть. — Буду, — подумав, отвечает Федя. — Что это вообще было, Гром? — Я тебя трахнул. И снова взгляд. Костя усмехается. Он понимает, что отвечает… не так, как следует отвечать. — Правда? А я и не заметил! — Повторить? — Костя приподнимает брови. Плохо теперь от взгляда становится Феде. Он отводит взгляд, натягивая на себя одежду. И молчит. — Ладно. Нам ещё нужно разобраться со сбежавшим. Знаю я, куда он поехал. Поедем за ним. Феде бы домой. Феде бы ещё несколько таблеток. Но Костя, как и днём, скалится и говорит: это быстро. И Федя следует за ним, как и всегда. Не думая о том, что Костя может без него… нет, не может. — Тем более, — Костя улыбается, открывая дверь. — Упустили мы его из-за тебя. В машине отработаешь.