Запертые двери

Костя смотрит в окно, пустая улица смотрит на него в ответ. Запах такой, что хочется дышать и дышать этим городом, этой дешёвой гостиницей, этим тихим вечером, не задавая себе вопросов о том, а почему, собственно, запах-то вокруг такой приятный. — Кость, я, наверное, пойду? — Федя уже в третий раз перебивает его мысли. У них тут серьёзное дело, а напарник сбегает так, словно это какой-то пустяк. Костя злится, но сам не понимает на что. Федя в праве уйти, но что в первый раз, что во второй, Костя ему бросает, что они напарники, а так бросать — это подлое дело. Но раз уж Феде на него и на их работу плевать… то пожалуйста! Потом он ещё так делано пожимает плечами, что Федя пыхтит, стягивает с себя пиджак, но остаётся с ним. — Куда ты всё торопишься? — Костя приподнимает бровь, оборачиваясь назад. Кровать в их номере заправлена идеально. В этом номере, пожалуй, только и кровать оставляет впечатление чего-то стоящего. Всё остальное старое, изношенное и не сказать, что чистое. У Феди щеки красные. И вид болезненный. Костя вздыхает, снова смотрит в окно, на безлюдный проулок. Закрытую машину. На неживой подъезд. И идёт к Феде, чтобы всё же поинтересоваться, нет ли у него температуры. Федя от него не отшатывается, но дышит реже. Так, словно ему больно находиться рядом и вдыхать один с ним воздух. А чего больного-то? Запах в номере приятный. Сладкий такой. И чем ближе Костя к Феде, тем этот запах всё сильнее ощущается на языке. Нужно быть совсем идиотом, чтобы не понять причину, но Костя с выводами спешить не хочет. Он трогает чужой лоб, присаживается на корточки перед Федей и задаёт один единственный вопрос: — У тебя подавители с собой? Федя качает головой. Он же уйти хотел, да как бросить Костю тут одного? А если цель выйдет? Куда-то поедет? Феде нужно было Костю прикрыть. Костя сам об этом ему сказал. Но теперь, видимо, это всё неважно. — Давай такси? — Федя поправляет воротник рубашки, сглатывает шумно и с усилием смотрит вниз, на Костю, чьи глаза уже прожигают его насквозь, как новую жертву. Хорошо, когда Грома интересует только работа. Только дело. Он тогда ничего вокруг не видит. Не ощущает. А вот если фокус внимания оказывается смещён, он проявляет такую смекалку, что Феде хочется провалиться сквозь землю. Костя не смотрит на него так, как смотрит сейчас. Он примерно никогда не думает о том, что Федя — омега. А сейчас делает какое-то неожиданное открытие в своей голове, выдавая усмешкой свои мысли. — Так это тобой тут всё пахнет, — тихо говорит он. Кажется, что говорит он сам с собой. — А я-то думаю, с чего тут так приятно. Федя, на всякий случай, молчит. Костя медленно перебирается к нему на кровать. Садится рядом, настолько, что их бёдра соприкасаются, а Федю обдаёт повторным жаром. У Кости феромоны вырабатываются бесконтрольно. Как у любого альфы, рядом с которым находится кто-то течный. Костя слишком долго им дышит, чтобы понимать, что это всё уже не он. Что инстинкты выбиваются вперёд. Становятся важнее работы, над которой Костя у окна провёл несколько часов. Костя поехавший в своей работе. Хуже то, что он поехавший и сейчас, потому что заглядывает Феде в глаза и приподнимает спокойно брови. — Ты хочешь поехать в такси? Федя кивает: он уверен, что дальше будет хуже, если он не вернётся домой, не выпьет таблетки. Ему уже настолько жарко, что он успел ослабить галстук на шее и расстегнуть первую пуговицу на рубашке. — В такси, где за рулём, скорее всего, будет альфа, — спокойно продолжает Костя. — Мимо всех номеров, куда заселились приезжие, которые с радостью бы расслабились после дороги с кем-то, кто уже течёт и пахнет. Мимо ресепшена, рядом с которым пост охраны, где два альфы в форме с радостью доведут тебя до такси, а там и до квартиры. Прямиком в спальню. Костя перечисляет каких-то пьяниц на улице, тёмный подъезд, где кто-то может его поджидать, снова охрану, снова таксиста. Он вкрадчиво интересуется: ты именно этого хочешь, Федь? Всех этих альф по дороге, которые с радостью зажмут, натянут и пометят. Костя смотрит так, будто бы злится за один этот факт, что Федя мог в голове своей рассмотреть вариант отступления через небезопасную улицу. — Я не знаю, Кость. Я думаю, что что-то нужно же… я не могу просто тут сидеть, — Федя трёт лицо пальцами, оно краснеет ещё сильнее. И горит, когда Костя его руки убирает. — По какой причине ты не можешь остаться здесь? У Феди причина только одна — он уже чувствует, как влагой пропитывается бельё. Он уже с трудом мыслит. И все слова Кости готов принимать за неоспоримую истину. Если альфа говорит — значит всё так. — Или причина в том, что дома кто-то тебя ждёт? — Костя не отступает. Его вопросы напоминают Феде допрос. Только вот он не готов в нём участвовать. Хорошо было не касаться личной жизни вообще. Костя бормочет «понятно, сам узнаю», и расстегивает ещё несколько первых пуговиц на рубашке, чтобы оттянуть воротник и посмотреть на шею. В сгибе нет никаких меток. Запах тоже чистый. У омег, которые с кем-то встречаются, феромоны другие. Смешанные с чем-то горьковато-терпким. Запах Феди такой чистый, что рот наполняется слюной. Костя сглатывает и снова смотрит на Федю. Ему бы стоило порадоваться, что Костя не набрасывается на него, потому что мало-много уважает. А Федя говорит о такси. Говорит о вещах настолько небезопасных, что у Грома встаёт поперёк горла ком, который хочется вытолкнуть рычанием. — Остаёшься здесь, — говорит Костя. Как и до этого, когда был шанс уйти незаметным, добраться до дома и уже там первые признаки течки накрыли бы его с головой. Костя бы ничего не заметил. Всё было бы как прежде. А теперь Костя не просто знает, он всем нутром ощущает разницу. Одно дело — напарник. Друг. Другое — омега, с трудом соображающий, и невольно подающийся к тёплой руке, что оттягивает одежду. Федя ненавидит эти мысли, но, когда рука Кости касается запястья, касается плеча, он может думать только о том, что эта рука могла бы опуститься ниже и облегчить его состояние. — Ладно, — кивает Федя. — Ты оставишь меня в номере? — Одного? — уточняет Костя. — Соседний свободен. Там не тот угол обзора. Но… ты сможешь… работать. Федя пожимает плечами. У него горит бедро, потому что он ощущает, как в него упирается чужое колено. Он снова трёт лицо, и на этот раз давит на веки, чтобы не смотреть на Костю, как смотрят обычно омеги. — Федь, я одного не пойму, — Костя щурится. Ждёт, когда Федя на него посмотрит, чтобы упереться руками в колени и наклониться к нему. Заставить смотреть себе в глаза. Смотреть на это недовольство. — Ты чего хочешь? Чтобы я тут тебе дверь открытую оставил, а сам свалил? Не мешал, да? Может, мне спуститься на ресепшен и попросить всех альф сюда созвать? Федя говорит нет и не надо. Федя точно знает, чего он не хочет. И точно знает, что он может захотеть уже через полчаса. Он смотрит на Костю, потому что, когда тот так близко, не смотреть не получается. Он не даёт. — А, может, именно этого ты и хочешь? Чтобы они тебя пустили по кругу. Тебе это понравится? Отдать тебя им, и всё. Федя снова говорит не надо. — Тогда не говори глупостей. Иди в душ. Сегодня остаёшься здесь. Со мной. Федя не задаёт вопросы о том, что же всё это значит. Он не задаёт вопросы о том, в каком смысле он будет тут с Костей. Ему вообще не хочется думать о том, что в теории Гром мог отдать его кому-то на растерзание. Федя на негнущихся ногах идёт в душ. Непослушными руками он снимает с себя одежду. Он не успевает расправиться со штанами, когда из комнаты доносится громкий приказ: — Дверь оставь открытой. Федя смотрит на дверь. Представляет за ней раздражённого Костю. Кажется правильным будет остаться здесь и не выходить никуда, но Костя повторяет «дверь», «открытой». И это внушение очень сильное, так, что Федя идёт и толкает дверь. Оставляет небольшую щель и отходит подальше, чтобы снять с себя остальные вещи и создать видимость, что его не видно… Что если Костя будет проходить мимо… он ничего не заметит. Ясное дело, что это не так. Но самовнушение может спасти от такого сильного стыда. От многих других чувств. Прохладный душ немного отрезвляет. Даёт понимание того, что а — у Феди действительно началась течка. Б — у него с собой нет подавителей. В — он не может выйти из номера и быть в безопасности. Г — у Кости в голове уже есть какой-то план. Пока Федя принимает душ, ему постоянно кажется, что кто-то смотрит. Он несколько раз оборачивается, но у двери нет ни намёка на Костю. На его внимательный взгляд. Рядом с душевой висят полотенца и банный халат. Федя вытирается. Он брезгливо смотрит на своё нижнее бельё и не знает, что делать. Обратно натягивать его не хочется. Но он снова потечёт, и в этой ткани он меньше запачкает себя и мебель. На тяжёлый вздох Костя заглядывает к нему. — Ты всё? Федя кивает вяло. Всё да не всё. Вещи горой валяются на полу. Пахнут им. Всё, блин, пахнет тут им. Костя трёт уголки губ, смотря на халат на фединых плечах, потом — на его форму на полу. — Вещи в стирку надо. А то Федя не заметил! — Иди в кровать, — говорит Костя. Федя смотрит на влажное бельё. Костя послеживает его взгляд. Хмыкает тихо. — Оно тебе всё равно не поможет. Ты в любом случае всё тут зальёшь. Иди в кровать, я в третий раз повторять не стану. Если Федя не послушается, он не представляет, что предпримет Гром. Если честно, он вообще не представляет, на что тот способен. Он видел, как тот срывается при допросах. Как ведёт себя с теми, кого считает чужими. Что он делает с друзьями и напарниками — непонятно. У Кости не то, чтобы вообще много близких людей. Только сын и, вот, сам Федя. Проверять на своей шкуре ничего не хочется. Феде вообще ничего не хочется. Только лицом в подушку лежать и поскуливать от того, как же ему сейчас херово. Федя наклоняется вниз, когда Костя рычит «оставь». — Но… вещи… — Я тебя за дверь сейчас вышвырну, — устало делится Гром. И Федя, оставив попытки поднять вещи, всё же выходит из ванной комнаты. Плечом только Костю невольно задевает и видит, как тот носом ведёт в его сторону, но молчит. В голове только проносится: не надо. Не надо его за дверь. Не надо его к другим. Ничего вообще ему не надо. Федя падает на кровать. Лицом в подушку, как и хотел. Полы халата немного расходятся на груди. Пояс помогает халату совсем уж на нём не расползтись. Но помогает вяло, стоит заметить. Ему кажется, что он проваливается в сон, просыпается, снова проваливается. Но в сумме, наверное, проходит мало времени. Потому что тот же хриплый бас звучит над ним: — Воды? Федя отрицательно мычит. И чужих феромонов становится меньше — это Костя отходит от него подальше. Снова к окну. Смотрит, нет ли изменений на тихой улице. Надо же. Ещё работает, думает Федя. И эта мысль как-то нежно звучит. Костя — он всегда Костя. Работает. Думает о долге. Может, и не стоит его так бояться? Федя снова проваливается в дрёму. Следующее пробуждение настигает его, когда кровать неподалёку от него продавливается под чужим весом. Федя старается не дышать. Тёплая ладонь касается его лба, слышно хмыканье. Потом его тянут за плечо. Федя неохотно открывает глаза. Костя со стаканом воды. Он тычет им ему в губы, и Федя хочет или нет, но пьёт. Маленькими глотками, пока пустыня внутри не исчезает. Костя как-то быстро понимает, когда стакан нужно отстранить. Он даже не бьёт стеклянными краями ему по зубам. Наверное, опыт, думает Федя. И снова ненадолго засыпает. Не сказать, что становится легче. Скорее, его тело набирается сил для очередного приступа, от которого будет кружиться голова и ломить каждую кость. Стягивать каждую мышцу. Его, наверное, на этой кровати и выгнет так, что хрен потом разогнётся. Федя открывает глаза, когда на улице совсем темно. У них в номере свет приглушённый, так, чтобы ходить и не спотыкаться. Тенью Костя стоит у окна. Действительно наблюдает за всем этим городом, а Федя наблюдает за ним. Гром не сразу его замечает, но когда видит, тихо так спрашивает: — Уже проснулся? — Сколько времени прошло? — Пару часов всего. Спи дальше. Федя бы и рад уснуть, только вот… как? Халат весь пропитался его потом. Одеяло под ним так неприятно смято. Подушка слишком мягкая. Потом слишком жёсткая. Как Федя не устроится, ему неудобно. Это просто невыносимо. А запах вокруг разделён надвое: на его феромоны и на чужие. И когда он ощущает альфу, скулы сводит до боли. — Ты не знаешь, что тут в аптечке? Подавителей нет? Костя приподнимает бровь. — Ты меня за идиота держишь? Федя моргает. Пока он думает над ответом, Костя продолжает: — Я уже проверил аптечку. Нет подавителей. До круглосуточной аптеки далековато. Утром схожу до ближайшей. — Долго, — жалуется Федя подушке, и в неё же вжимается лицом, чтобы дышать, как через фильтр. Уснуть больше не удаётся. Он чувствует, как влажно становится между бёдер, и неожиданно вспоминает о своей одежде. О том, что в душе он уже был. Можно же ещё? Можно же? Он предпринимает попытку подняться. Успевает сесть на задницу, подавив стон. Костя наблюдает теперь за ним, а не за улицей. — Далеко собрался? — Схожу-ка в душ… — Нет в этом никакого смысла. Свалишься там и всё. Отдыхай на месте. — Кость, — Федя поднимает на него взгляд. — Я в состоянии принять прохладный душ. Я не могу спать, понимаешь? — Так не спи, — Костя пожимает плечами, и медленно идёт к кровати. Он садится на неё, но так, чтобы Феди не касаться: слишком уж ему херово, чтобы вот так дразнить физическим контактом. — Тебе нужно переждать ещё около семи часов. Даже если ты будешь тут ходить по комнате и обливаться холодной водой, проще не станет. Не изводи себя, а заодно и меня. Терпение у меня не железное, ты и сам знаешь. Федя морщится. Это угрозы, советы, что это нахрен такое? — Кость… — Не начинай. Они смотрят друг другу в глаза. И Костя ждёт, что Федя устроится обратно на кровати. Но Федя сидит, изо всех сил старается удерживать на нём внимание. Это как говорить с пьяным человеком. Только вот ни Костя, ни Федя совсем не пьяны. — Я тебя ремнями привяжу к этой грёбанной кровати, если ты собираешься тут расхаживать туда-сюда. Хочешь просто в туалет — иди. Но если ты включишь воду, если будешь мне мешаться, я ремень вокруг твоей шеи затяну, раз ты не знаешь своё место. Федя сглатывает обиду вместе с вязкой слюной. Он медленно устраивается обратно, отвернувшись от Кости. И Гром думает о том, что хорошо, если тот обиделся. Меньше, значит, будет шевелиться. Он руку заносит над чужим бедром, но не трогает. Просто замирает. Халат оголяет всё выше колен. А бёдра такие мягкие. Такие омежьи. Костя отводит с друга взгляд, встаёт и снова идёт к окну. Открывает форточку и думает: хорошо, если обиделся. Правильно, если обиделся. Так намного лучше. Через час, Костя сам идёт в туалет. Он возится там с полчаса, выходит полностью сухим, и только руки красные. Федя притворяется, что спит. Ещё через час он сам идёт в туалет, он видит свои вещи на бельевой верёвке, что пахнут мылом. Среди этого запаха ощущается немного чужих феромонов. Федя возвращается в кровать. Эта самая длинная ночь на его памяти. Он засыпает, он просыпается. Костя мерит его температуру в четыре часа. — Сбивать жар будем? — спрашивает он. Федя качает головой: ничто этот жар не собьёт теперь. — Воды ещё надо? Федя снова качает головой. Он задерживает руку Грома на своём лице. Со лба опускает её на щеки. Костя гладит недолго его пальцами, а после тихо говорит: — Это не то, чего ты хочешь, Федь. Федя отпускает его руку. Костя отходит к креслу, и садится на него. Ещё слишком темно, но до рассвета остаётся недолго. А там кажется, что будет уже спасение. В пять утра становится ещё хуже. Федя зовёт Костю, и тот подходит к нему. Садится на корточки у кровати и ждёт каких-то просьб. Но Федя просто зовёт его по имени в бреду, и Костя вздыхает, хлопая легонько его по щекам. — Федь, — зовёт Костя. Когда он делает это рычаще, Федя всегда реагирует. — Кость? — он смотрит на него. Взгляд тёмный и жалобный. Косте хочется такого больше не видеть, потому что не плевать. Вопреки всему, ему настолько на этот взгляд не насрать, что становится тошно. Не по себе. — Прекрати. Осталось немного и будут тебе таблетки. Федя знает, ещё помнит о том, что будет спасение в виде пилюль, которые Костя ничем не подсластит. Он только добавит перца. — Сколько сейчас времени, — Федя касается его сам. Просто по плечу. Рядом с запястьями запах ещё ярче. Косте хочется прижаться носом, но вместо этого он говорит: — Десять минут шестого. — Не хочешь спать? Ты всю ночь просидел… вот так. — Дома высплюсь. — Даже пару часов вздремнуть не тянет? Я могу проследить за временем. Костя усмехается. Он руку Феди от себя отрывает и укладывает на кровать. — Ты лучше о себе подумай, Федь. — Я понял, что ты не выставил бы меня за дверь. Костя приподнимает брови. — И? Федя пожимает плечами. Наверное, это феромоны. Это желание. Они всё обеляют. Костя ловит его слишком спокойный и нежный взгляд, и отводит свой. Ему хочется попросить Федю, нет, даже приказать ему так на него не смотреть. — Ты не выдумывай за меня, — Костя вздыхает. Знает он, что в голове у омег, когда они смотрят так. Феде уж точно не стоит думать о нём, как об альфе. — Мне не всралось тратить на тебя столько времени. Будешь жалобно скулить, просто прижму тебя к кровати. И поверь, я нежничать не буду. Сделаю так больно, что ни одного альфу потом не захочется. Костя резко встаёт. Федя на него больше не смотрит. И хорошо. Костя уходит к креслу. Падает на него и руками закрывает лицо. Федя не смотрит. Федя, наверное, засыпает. Думает о том, как всё это противно. На улице становится светлее. Как только первые магазины открываются, Костя на ключ закрывает номер. Федя только слышит, как хлопает дверь один раз. А через минут десять во второй раз. Это Костя возвращается. На кровать падает яркий блистер. Федя пьёт сразу две таблетки, запивая водой, которую Костя ему приносит. Ещё через час становится легче. К десяти утра Федя поднимается окончательно. Он натягивает чистые вещи в молчании, пока Костя его ожидает. Они вместе выходят из номера. — Я довезу тебя до дома, — говорит Костя. У Феди нет настроения спорить. Хотя силы есть. Очень даже есть. Они едут в молчании. Они о чём-то думают. Они о чём-то не говорят. У дома Костя паркуется и выходит из машины, чтобы покурить. Федя смотрит на него недолго, будто бы решаясь попрощаться, но Костя как-то смотрит сквозь него, что Федя думает уйти молча. — Погоди. Федя успевает сделать только шаг. — Тебе легче-то стало? — спрашивает Костя. — Да. — Хорошо. Костя продолжает курить. Федя чувствует себя глупо. За последние сутки как себя он только не чувствовал, но среди всех ощущений нет ни одного положительного. — Когда теперь тебя ждать на работе? Федя прикидывает: — Через дня три. — Понял. — Я пойду? Костя мычит согласно. И провожает Федю взглядом. Три дня. Костя три дня будет думать о том, заперта ли дверь на замок, три дня Федя будет в бреду звать какие-то имена. Плохо или хорошо, если это будет именно его имя? Костя старается об этом не думать. Чем раньше он перестанет осознавать, что Федя — омега, тем будет проще им двоим.