связанные

— Держите спину, Мори-сенсей. Просьба-напоминание, давно сохранившееся в памяти Мори из-за столь частого ее повторения, прозвучала у него над ухом ровно с тем же слегка раздраженным придыханием, что и всегда. Мори тяжело вдохнул и чуть приподнялся на коленях, ведя плечами. Из-за сведенных за спиной рук понемногу затекали плечи, что уж говорить о ноющей спине и согнутых коленях. Конечно, они всегда располагались на татами, но традиционное покрытие было ненамного приятнее обычного деревянного пола. Мори одно время даже предлагал купить ковер помягче со сложным дамасским узором. Уже черт с ним, этим нелепым видом: колени ему были дороже соблюдения эстетических принципов. По его меркам это было бы максимально практично, ведь узор мог в том числе дать Юкичи пищу для размышлений о новых способах связывания. Но Юкичи так ни разу и не согласился, заявляя, что у себя в кабинете Мори может принимать какие угодно дизайнерские решения, но его дом оставался и впредь будет оставаться вне его досягаемости. — А ведь когда-то ты купил этот дом потому, что я тебе на него указал, — обычно с довольной улыбкой продолжал Мори, и Фукудзава хмурился, потому что это была правда. В самом начале своей карьеры Босса мафии, еще до той поворотной ссоры, Мори, давно вычисливший, в какой скромной квартирке жил Фукудзава при всех его финансовых возможностях, прислал ему карту Йокогамы. На ней красным маркером был аккуратно обведен традиционный дом с небольшим садом в тихом спальном районе. К карте прилагался уже готовый договор о покупке. Это был его своеобразный подарок, благодарность даже не столько за то, что Фукудзава раз из раза прикрывал ему спину, сколько за то, что просто был рядом. По правде говоря, Мори не мог назвать это даже подарком — просто убедительная рекомендация, ведь дом Юкичи купил сам. В качестве подарка он бы его никогда не принял. — Признайте, Вам нравится заставлять людей помучиться. Или Вы просто упиваетесь собственной властью, Фукудзава-доно? Мори возвращается из воспоминаний назад в аскетично обставленную комнату, когда носки стоп начинает слегка покалывать и прикосновения теплых рук спускаются с плеч к запястьям. На самом деле, затекающие ноги его практически не беспокоят: он давно научился преодолевать это чувство, ровно как и развлекаться, наблюдая во время сессий мелькающее в зеркале напротив слишком серьезное лицо. — Шибари — это искусство композиции и созерцания, Мори-доно. Только Вам могло прийти в голову связать его с властью. — Мне кажется, Вы отстали от жизни, — смеется Мори. — А ведь смыслы имеют тенденцию меняться. Для молодежи сегодня шибари — это именно про власть. Власть и обладание. Он картинно прячет улыбку, чувствуя, как Фукудзава перекидывает ему через шею веревку, которая должна пройти сквозь все узлы на руках, соединяет ее с веревкой на груди и в который раз проверяет места ее расположения, чтобы не пережать сосуды. — Мне кажется, Вы приписываете мне качества, которыми я не обладаю. — Разве? — брови Мори ползут вверх, и в его вопросе даже проскакивает искреннее удивление, которое он не пытается скрыть. — Почему бы Вам в таком случае не заняться икебаной? Или растить бонсай? Знаете, эти хобби куда менее энергозатратны и не требуют чужого участия. — Просто, — Фукудзава пожимает плечами, затягивая очередной узел, — шибари приносит мне удовольствие. Не вижу причины отказываться от него. — Значит, Вам приносит удовольствие наблюдать за моей беспомощностью? Вы знали, что Ваше искусство созерцания изначально предназначалось для связывания военнопленных? — Вы считаете себя моим пленным? Голос директора привычно ровный, но Мори с интересом заглядывает Фукудзаве в лицо и присматривается. Тихое ликование Юкичи выдает только хитрая улыбка в морщинках у глаз и слегка приподнятые уголки губ. Он смотрит на Мори в ожидании ответа. Ему действительно интересно. Мори отводит взгляд, чувствуя, что проигрывает. Оставшееся время они проводят молча. Огай думает о том, что может ответить главе вражеской организации, которому позволяет больше, чем просто касаться своей кожи, больше, чем просто связывать себе руки, при этом не имея в рукаве скальпеля для защиты. Что на подобный вопрос можно ответить человеку, который в свою очередь не боится пригласить главу вражеской для него организации в самое дорогое для себя место? Обоюдное решение отбрасывать здесь все титулы они приняли еще тогда, когда Мори впервые появился на пороге этого дома, и все же оно всегда оставалось негласным. Оба полагались только на доверие друг к другу. Мори вновь окидывает дом мысленным взглядом: он прекрасно помнит расположение каждой комнаты здесь, каждый предмет мебели и каждый элементы декора. Баночки с чаем и травами на кухне, ароматические масла в ванной, доску для го на низком столике и подставку для мечей в гостиной, перегородки его спальни, расписанные горными пейзажами в традиционной технике. Он помнит это все не потому, что изучал вопрос — просто когда-то он бывал здесь так часто. Уж точно чаще, чем в кабинете Юкичи в агентстве. Стал ли от этого этот дом его домом? При всей своей наглости Мори не уверен и не был никогда. Да и что он в принципе должен называть «домом»? Дорогие многокомнатные апартаменты, Мафию, свой старый кабинет в подпольной больнице? Если называть «домом» чувство, он, наверное, выбрал бы эти руки, аккуратно касающиеся его волос, чтобы убрать мешающую прядь, скольжение прохладного хлопка юкаты по коже и звук дождя из отодвинутой перегородки, ведущей в сад. Фукудзава затягивает веревку и тянется за новой, одной из аккуратно разложенных по татами в порядке возрастания длины. Мори тянет шею, чтобы через зеркало заглянуть за спину, и наблюдает, как Фукудзава сосредоточенно проходится по узлам. — Веревки у локтей не туговаты? — наконец спрашивает Юкичи. — Вы же знаете, что нет. Огай почти что чувствует, как тот удовлетворенно кивает головой. — Это все. Можете вставать. Мори поднимается на болезненно затекших ногах, немного качаясь из стороны в сторону, не имея возможности опереться о что-нибудь. Краем глаза он замечает ставшую привычной с первых сессий приподнятую руку Фукудзавы, готовую подхватить его в любой момент, и, насколько позволяет вязь, ведет плечами, разминая уставшие мышцы. — Вы так и не освоили сэйдза, — между делом замечает Фукудзава. — Только Вы имеете наглость ставить меня на колени, Фукудзава-доно, — усмехается доктор, неловко переступая с ноги на ногу. — Уж простите, но того требует обычай. — Не то, чтобы мне не нравилось. Мори неопределенно качает головой и поворачивается к зеркалу. Аккуратные прямые линии веревок пересекают его руки в нескольких местах и клеткой ребер сжимаются вокруг, очерчивают с кистей до самых плеч и уходят к шее, обвивая торс. Мори хмыкает: такой простой узор и столько мастерства в исполнении. — Что-то я не понимаю: Вам нравится стоять на коленях? Или мы все же говорим про искусство шибари? Мори-доно, Вы знаете, я не люблю, когда вы говорите загадками. Юкичи пристально наблюдает за Мори, пока тот наблюдает за ним через зеркало. Юкичи последнее время чуть более смешливый, чем обычно — сказывается договор о ненападении и сотрудничество с мафией, долгое затишье на улицах города, отпуска его подчиненных. Мори солжет себе, если скажет, что не хочет видеть его таким почаще. — Мне нравится проникаться японской культурой в Вашем исполнении, — говорит он. — Оттого Вы регулярно забываете надеть белье под ваши хакама? — Мне попросту хочется проникнуться традициями как можно сильнее. — Почему же Вы тогда не надели фундоси? — парирует Фукудзава. Его легкое дыхание опаляет Огаю плечи и дразнит напряженное тело. — Боюсь, оно бы мешало мне, Фукудзава-доно. Я ведь хочу максимально прочувствовать наши сессии. — Вот как… Когда несколько лет назад Фукудзава внезапно позвонил Мори с предложением стоять перед ним на коленях связанным вечерами, к примеру, каждого третьего воскресенья, Огай решил, что работа в агентстве совсем его довела. И все же — самая простая одежда, бутылка вина, такси по знакомому адресу — и вот он, одурманенный запахами курящихся благовоний, связанный и погруженный в транс медитативностью действий. Чувство времени теряется совершенно, сотня и одна проблема вытесняются из головы приятным легким туманом. После этих вечеров Огай чувствует себя так, будто отдыхал в уединенном в горах онсэне целую неделю, а в груди поселяется знакомое теплое чувство. Он боится признаться себе, но все это очень похоже на то, что он испытывал, когда они с Фукудзавой наконец сработались, притерлись. Теперь, после нагромождения стольких лет, ссор и статусов между ними, Огай боится признаться себе, что влюбляется в этого человека снова и снова. — Мне кажется, Вы не закончили. Обычно вязь куда обширнее, — прерывает повисшую тишину Мори. — Хм… Да, честно говоря, я планировал сегодня попробовать кое-что новое, поэтому на торсе только опорные веревки. — Приступайте тогда. Чего Вы ждете? — Что ж… Вам придется раздеться. Фукудзава говорит спокойно и смотрит в глаза. В расширенных зрачках Мори видит нечто вроде иронии, самодовольства и предвкушения. Он жадно облизывает губу и без доли сожаления в голосе сетует: — Как жаль, что Вы уже связали мне руки, и я не могу раздеть себя сам. Его дьявольская улыбка цветет на его лице все ярче. Фукудзава медлит, но не может устоять: он опускает взгляд ниже, туда, где сквозь прорези на боках хакама видна такая манящая кожа бедер, тянет руку и развязывает узел на животе. Ленты вокруг пояса ослабевают, хакама сползают вниз. Фукудзава не помнит, когда в последний раз видел Мори вот таким: открытым, развязным, обнаженным. Кажется, у него было столько возможностей, но все время мешала то одежда, то спешка, то просто похоть. Он обводит взглядом выпирающие косточки таза, подтянутые мышцы, пробегается по шраму на груди, который сам же оставил, наконец смотрит Огаю в лицо. Оба молчат. Юкичи опоясывает его сложенной вдвое веревкой, затем кончиками пальцев дотрагивается до плеча, слегка давит, заставляя сделать два шага назад. Мори поднимает голову. Прямо над ним — крюк для подвеса, вкрученный в балку потолка. Он усмехается: вот что значит «кое-что новое». Теперь Юкичи сам становится перед ним на колени. Не позволяя себе поднимать взгляд, не смотреть на легкое возбуждение Огая, он тянется за веревкой и оплетает сначала одно бедро, потом второе. Его ладони неизбежно касаются кожи то тут, то там. Веревка в них скользит и гнется, образуя кружевной узор. В конце концов, Фукудзава соединяет получившиеся гартеры с веревкой на поясе, и, когда он поднимается, то обходит Мори со спины и кладет руку на плечо. Рука давит вниз, Мори снова садится в сейдза, но чувствует, как опустившийся вместе с ним на пол Фукудзава теперь дотрагивается до поясницы, и тот ложится на татами животом. — Вы можете приподнять бедра, так будет удобнее, — говорит он, подкладывая под ноги подушку. — Здесь еще не все готово. Он соединяет еще какие-то части вязи — Мори не видит даже в зеркало и полагается только на ощущения, но и те смешиваются в один горячий ком внизу живота. Новые петли плотно связывают ноги вместе, самым краем касаются мошонки. Огай слегка потирается о предложенную подушку. Из сжатых губ вырывается тихий стон. — Должен Вам признаться, Мори-доно, возможно, меня действительно отчасти привлекает оттенок доминирования и подчинения в наших отношениях во время сессий. Однако Вы сами из раза в раз любезно соглашаетесь побыть моей моделью, так что, предполагаю, Вы тоже нашли в них что-то приятное для себя. Голос Мори дрожит, когда Юкичи касается его открытых ладоней и кончиков пальцев. По запястьям проходит очередная веревка. Юкичи делает петлю и плавным движением перекидывает веревку через крюк, приподнимая связанные руки партнера над спиной. — «Возможно, Вас привлекает»? Вы еще сомневаетесь в этом? Дорогой Фукудзава-доно, в следующий раз, когда будете меня связывать, присмотритесь в зеркало: во время сессий у Вас всегда такой взгляд, будто Вы собираетесь меня сожрать. — Вот уж враки, — спокойно отвечает Фукудзава. — Не всегда. Только сегодня. — Что? Мори выворачивает голову, думая, что ослышался. Фукудзава аккуратно ведет пальцами по рукам вдоль ряда крепких узлов, по сведенным лопаткам и спине, наслаждаясь результатом работы. У Огая по левому боку в ряд идут несколько родинок — он наклоняется, чтобы коснуться их губами, целует одну за одной, спускаясь к пояснице. — У Вас уставший вид, под глазами небольшие тени. Когда я связывал Вам руки, проверил плечи — они были слишком напряжены. Вам нужен отдых, и раз уж Вы здесь, я помогу Вам расслабиться. Мори не знает, как реагировать. У них давно не было секса. С последнего раза прошло достаточно времени, чтобы начать сомневаться, могут ли они все еще считать друг друга партнерами. Огай тот день запомнил хорошо: Фукудзава, не обращая внимания на охрану, пришел к нему прямо в кабинет, до чертиков злой, отымел на столе, на подписанном крупным кланом соглашении вступить в мафию. Да, потом еще были тайные встречи, обнаженные сессии, даже пьяные поцелуи, после чего Юкичи, краснея, извинялся за свою несдержанность. Но секс? Они им не занимались. Просто в один момент, когда прошла злость, обида и бешеное желание или обладать или убить, перестали касаться друг друга. Держали свои желания в узде, хотя, может, и не стоило. Теперь, когда Огай чувствует, как ладонь Фукудзавы останавливается на приподнятых бедрах, он понимает, что ждал этого момента слишком долго, чтобы отказываться. Он немного выгибается в спине, подставляя кожу под чужие руки. Большой палец поглаживает ложбинку между ягодицами, и Мори дергается, когда чувствует на его месте что-то мягкое и влажное. Фукудзава ведет языком дорожку вниз, к колечку мышц, обводит его по кругу, слегка прикусывает ягодицу. Мори глубоко и рвано вдыхает, упирается лбом в пол. Мышцы немного потрясывает. Хочется развести ноги, но они плотно сплетены вместе, так что он может только выгибаться в спине, подставляясь под ласки. Язык Юкичи спускается к мошонке, пробует тонкую кожу на внутренней стороне бедер, где может достать, и поднимается назад. На ягодицы ложится вторая ладонь и плотно сжимает мышцы. Становится влажно: Юкичи успевает вытащить откуда-то то ли смазку, то ли масло, и, не жалея, льет на промежность. В воздухе начинает пахнуть мятой. Огая снова касается язык. Сказывается долгий период воздержания — невероятно хочется заскулить. Вдруг оказывается, что все веревки на теле действительно связывают его по рукам и ногам: не пошевелиться, не прижать Юкичи ближе к себе, даже вцепиться ни во что не получается. Огай елозит под крепко держащими его руками, трется о подушку и пытается оглянуться. В зеркало видно его раскрасневшееся лицо и тело до пояса, иногда только показываются чужие кончики пальцев и серебряная макушка. Он действительно скулит, громко и протяжно, когда к языку добавляются пальцы. Юкичи аккуратно просовывает один, и удивленно спрашивает: — Неужели у тебя действительно никого не было? Огай может только измученно простонать неясное «нет». У него за все это время были только несколько девочек из борделя Кое, которые ему, впрочем, быстро надоели, одинокие вечера и воспоминания, накрывавшие то в душе, то в постели после тяжелого рабочего дня. — Тогда буду осторожнее. Юкичи растягивает его долго, постепенно добавляет второй палец и достает так глубоко, что комната вокруг Огая начинает плавиться. Юкичи ищет ту самую точку, и когда находит, Мори сам подается назад, насаживается на пальцы до самых костяшек, уже не пытаясь сдерживать стоны, ведь только они теперь помогают ему бороться с напряжением внутри. Огай кончает так ярко, как никогда за последние годы. Перед глазами взрывается сверхновая, все мышцы в теле схватывает и отпускает постепенно, в голове остается блаженная пустота. Сердце в груди тяжело бьется, в ушах звенит. Мори просит не трогать его какое-то время и так и лежит, связанный, пока не восстанавливает дыхание полностью. Все еще не оборачиваясь к Юкичи, он говорит: — Я запачкал Вам подушку. Извиняться не собираюсь. — Ничего. Я знал, что так и будет.