La musica suona dolce

Северная Италия. Осень. 1943 год. *** Невозможно поверить, что среди нынешней войны может сохраниться нетронутым хоть какой-нибудь уголок. Тем не менее порой и такое тоже случается. 107-й пехотный всё лето и начало осени продвигается по Италии в сторону австрийской границы. Макаронники, даром что вояки из них никакие, не оставляют позиции совсем уж без боя; а там, где их подпирают немецкие части, становится вовсе жарко. Повсюду, как закольцованная кинолента, одно и то же: траншеи и воронки, измочаленные, разбитые колёсами и гусеницами дороги, останки техники на обочинах, дома в руинах и разорении, рои зелёных мух над жутко воняющей падалью. Изуродованные осколками, сгоревшие оливы, пинии и кипарисы. Деревья отчего-то жалко особенно — смолистый сок, который подтекает из раненных стволов, пахнет так остро и пронзительно, что щиплет глаза. Грохот пушек, треск винтовочной и автоматной пальбы, гул моторов, лязг траков, свист бомб, человеческие крики и стоны — всё это не вытряхнуть из ушей. Пыль, вездесущая пыль, от которой невозможно избавиться. Усталость, тяжёлые, гудящие ноги, вес оружия и снаряжения на плечах, пригибающий к земле. Земля, мокрая от крови, чужой и своей. На фоне всего этого тишина и покой кажутся чем-то неправдоподобным, несуществующим. Кусочком какой-то полузабытой, отдалившейся и утраченной реальности. Тишина на войне так редка, что её наступление не расслабляет, а скорее пугает. Но и не желать её невозможно — они даже и тут, как ни странно, всё ещё люди. И вот. Название места, назначенного им для размещения после очередной передислокации, никому ничего не говорит, это только мелкая, едва различимая отметка на потрёпанной карте... А потом после выматывающего пешего марша они огибают пологую округлость холма и видят наконец, куда пришли. Не поместье, не имение — скорее большая ферма. Несколько добротных зданий из местного золотисто-коричневатого камня: жилой дом, хозяйственные постройки, риги, давильни, помещения для скота. И деревья кругом: те же неизменные, вездесущие оливы — рядами, как какой-то чёртов окультуренный лес, — и лимоны, и персики около самого дома. Ферма расположена чуть в низинке, посадки и окрестные холмы как-то так прикрывают её, что она словно бы затеряна, спрятана ото всех. Нет, на планах всё это, конечно, отмечено. Только с военной точки зрения тут никому не нужный тупик. Местность безлюдная и неудобная для боёв, дорога, проходящая мимо, никуда не ведёт, изгибается подковой между двумя маленькими городками. Захватывать такую позицию бессмысленно, оборонять — чистое самоубийство. Зато как место для отдыха, перегруппировки, передышки — идеально. И представившимися возможностями пользуются сполна. Конечно, дом и подсобные строения не могут вместить две сотни человек с гаком. Но это, в общем, не столь уж принципиально: всегда ли оно в здешней местности так, или нынче просто подфартило, но текущие дни начала сентября жарче, чем июль в Нью-Йорке. Люди размещаются в палатках под деревьями, посадки наполняются гулом голосов, весёлым, счастливым смехом, дымком костров и запахом готовящейся еды. Колодец на заднем дворе дома вычёрпывают почти до дна: воду берут не только для питья и готовки, все жаждут хотя бы немного освежиться и вымыться. Отделению, которым командует сержант Барнс, везёт по-особому. Им достаётся расквартироваться в одной из комнат хозяйского дома. Они заслужили, в общем. Их первых послали разведать, всё ли в усадьбе и кругом спокойно. И они сделали свою работу, справились чётко, как на учениях под начальственным взором. Да только — в какой-то момент это оказалось удивительно. По-честному: удивительно. Они проходятся по дому, когда точно убеждаются, что ни внутри, ни где-либо снаружи никого нет. Ну, что... Это не первое, не второе и не третье чужое жильё, которое сержанту Барнсу доводится осматривать в отсутствие хозяев. Но — разница существует. Её нельзя не уловить, не почувствовать, она как вкус чего-то знакомого и забытого на языке. В каждом чужом доме — до того, как война вступает в него своим пыльным тяжёлым башмаком, — всегда какие-то свои, отличные от других мест особенности. Даже если обитатели покидают жилище, они оставляют по себе память в виде личных вещей, примечательных чем-нибудь предметов обстановки, бытовых мелочей, фотографий на стенах. Однако в тех, других домах первое и главное ощущение Барнса — ощущение покинутости. Распахнутые дверцы и выдвинутые ящики шкафов, раскиданные второпях ненужные предметы одежды и безделушки, мелкий, но вездесущий, бросающийся в глаза разор стремительных и бестолковых сборов... Это в тех случаях, когда люди из опустевшего дома успевают убежать от опасностей, которые равно сулит оборона одной из сторон и наступление другой. Бывает, комнаты становятся нежилыми оттого, что их хозяева скрыться не сумели. Тогда разор вовсе неважен; просто комнаты тогда — картина внезапно оборвавшегося течения жизни. А эта ферма среди олив, — в ней совсем по-другому. Казалось, те, кто здесь жил, отбывали в намерении вернуться не позже чем через несколько дней... и в твёрдой уверенности, что по возвращении найдут такой же порядок, какой и оставляли. Как будто их отъезд был маленьким перерывом в размеренном, устоявшемся ходе вещей, и, когда досадная помеха закончится, жизнь в усадьбе двинется дальше с того же места, на котором остановилась, всё так же выверенно, без непредсказуемых потрясений, прочно, своим чередом. В этом доме всё в полном порядке. В полном. Вытертое деревянное кресло подставлено к рабочему столу главы семьи так, чтобы удобно было выдвинуть его одним движением руки. Лакированные дверцы шкафов в комнате женщины аккуратно заперты на ключ. Широкая супружеская постель окутана пёстрым лоскутным покрывалом — чтоб не запачкалось красивое одеяло под ним и не запылились подушки в нарядно-белых крахмальных наволочках с узкой дорожкой кружева по краю. В самой большой из комнат — явно той, что служила для вечерних сборов семьи и местом для приёма важных гостей, — там-то особо чувствуется дух спокойствия и уверенности вопреки любым житейским бурям. Вышитые и вязанные вручную салфетки на комоде и спинках обтянутых гобеленовой тканью дивана и кресел. Множество фотографий и назидательных, чуть наивных картинок везде. Семейная библия на специальной подставке между окон. И — явная гордость хозяев — чёрная коробка патефона. Надраенные до ослепительного блеска уголки и защёлки футляра, гнутая заводящая ручка без единого пятнышка на никелировке. Нижняя полка тумбочки, на которой стоит чудо техники, ломится от конвертов с пластинками. Гейб Джонс присвистывает в удивлении и восторге: вот уж чего трудно ожидать на уединённой патриархальной ферме, так это последних, судя по свежести конвертов, музыкальных новинок. Гейб тянется рукой к тумбочке — вытащить ближайшую из пластинок, взглянуть на наклейку с названием мелодий, — но Барнс, сам не зная почему, одёргивает его. — Оставь, не трогай. — Да ладно, сардж! — Гейб выкатывает белки глаз, особенно яркие на чёрном лице. — Кому убудет? Парни заселятся сюда — потрогают ещё не так! Или кто из начальства уволочёт к себе этот приз. Он прав, да. Разгром идёт в эту чинную затемнённую комнату с низким потолком и толстыми стенами, две сотни вымотанных боями солдат вот-вот вступят в усадьбу и устроят в ней временную казарму. Но это будет позже, — а пока в комнате ещё остаётся неушедший дух прежних хозяев. — Оставь! — отрывисто повторяет Барнс. — Времени нету! Пойдём! На пороге комнаты он оглядывается назад, на тумбочку с патефоном. Нет, Уиннифред Барнс никогда не вязала салфеток, и в гостиной родителей в Бруклине не было ни библии, ни раскрашенных вручную литографий. А вот патефон — был. Отец купил его в подарок матери на день рождения, весной двадцать девятого, за полгода до начала Великой Депрессии. *** Первые сутки проходят в суете обустройства, в сочетании нервов и расслабухи одновременно — противник, по сведениям из штаба, далеко, но если вдруг решит накрыть ферму из орудий или с воздуха, это будет полный кошмар. Но быстро становится понятно, что угрозы нет. Начальство, в кои-то веки, не облажалось и не подставило, и место, выделенное 107-му для отдыха, действительно безопасно. Звук самолётных моторов если и раздаётся с ясных синих небес, то на изрядной дистанции, ни разу прямо над головой. И к вечеру второго дня парни верят, что в самом деле хотя бы на время вырвались из ада, что у них есть возможность отпустить себя, прикрыть глаза и на минуточку представить, что нет на этой земле никаких чёртовых гуннов, чёртова Гитлера и трижды чёртовой войны. И, может быть, из-за этого комнату, где стоит патефон, как-то обходит участь стать частью казармы. Ну, если начистоту, то ещё потому, что всем желающим устроиться в доме всё равно не хватит кроватей и ложиться придётся на каменном полу. Так что, несмотря на некоторую тоску по надёжной крыше над головой, большинство в такую необыкновенную погоду предпочитает духоте закрытого помещения ночёвку под звёздами. Короче, в итоге комната с патефоном вечером превращается не в спальню, а в подобие клуба. Сидят на диване, креслах, табуретах и прямо на толстых плетёных половичках, похрустывают галетами из пайков и пыхают сигаретами (дым стоит сизым облаком, не успевая вытягиваться через слишком маленькие окна), пускают по кругу найденную в буфете бутылку красного вина (что там того вина, на самом-то деле, одна бутылка на двадцать человек, по глотку на брата, начальство не придерётся), играют в карты и треплются ни о чём и обо всём. О письме от девушки и последних выпусках комиксов, о том, кто чем занимался до войны и чем собирается заняться, когда она окончится. В разговорах, по-хорошему, ничего нового, все притёрлись друг к другу и в целом знают мнения, слабости и любимые хохмы каждого, — но сейчас это не в тягость, сейчас можно опять поспорить о том, о чём спорили уже бесконечно, сейчас и старую шутку, и бородатый анекдот весело выслушать в который раз. А потом кто-то вспоминает про патефон. Тяжёлая крышка, поднявшись, обнажает тёмно-вишнёвое бархатное нутро. Никелированную ручку крутят с энтузиазмом и напором, взводя тугую пружину, а пока механизм готовится к работе, по рукам идут конверты с тяжёлыми, толстыми дисками из шеллака. На разноцветных бумажных ярлыках напечатаны названия мелодий, имена исполнителей... даты выпуска пластинок. Как уж оно получилось так, кто и когда покупал эту подборку, для себя или в подарок, поди теперь угадай, но... Судя по датам, большая часть записей относится к тридцать девятому году. Последнему году, когда мир ещё не успел рухнуть в пропасть. Сегодняшним вечером патефон будет играть эти мелодии для солдат, спешащих хотя бы несколько часов отдохнуть от войны. Выбор, что ставить в первую очередь, сопровождают шум и споры. Смешно: ни одной американской пластинки в коллекции не оказывается, из-за чего там и тут раздаются досадливые возгласы, — парни хотели бы послушать то, что знают и любят. Но надписи на бумажных кружках сплошь только итальянские, и чёрт его поймёт, что это всё за мелодии. Впрочем, такие слова, как «фокстрот» или «пасодобль», в переводе не нуждаются, они давно стали интернациональными, и первая пластинка с подходящей надписью ложится на плавно вращающийся круг, игла толстенного звукоснимателя касается первого оборота дорожки. И невозможно удержаться, просто невозможно. Конверты с лиричными фокстротами отодвинуты в сторону, руки тянутся к другим пластинкам — тем, на которых энергичный, бешеный, ничем не уступающий нью-йоркскому итальянский свинг. Ноги сами идут в пляс, пространство в комнате расчищается, солидную мебель — все эти диваны-кресла-столы — растаскивают к стенам, а то и вовсе изгоняют за дверь, остаётся только патефон, льющиеся из него мелодии и те, кто танцует под эту бравурную, искрящуюся беззаботным весельем музыку. Высокие голоса исполнителей — к чёрту басы, им место в опере, свинг поют только тенора и сопрано! — рвутся из открытых окон. Те из солдат, кто устраивался спать прямо под стенами дома, поднимаются, с широкими ухмылками заглядывают внутрь. Кто-то начинает плясать прямо где стоит, и его пример заразителен. А в комнате просто бьётся вихрь. Девочек в широких юбках на импровизированной вечеринке нет, но разве это имеет значение? Парни кружат друг друга, крепко ухватываясь за руки, чтоб не улететь прочь, как на карусели, вьются и гнутся, выбрасывают ноги в стороны в немыслимых, невероятных па. Господи, сколько же времени Баки Барнс не танцевал. Господи, как же он соскучился по этим движениям, полным безграничной свободы. Как ему, оказывается, не хватало зажигательных ритмов, возможности выплеснуть всего, всего себя, отбросить все мысли, отдаться ликующей радости тела, забывшего про давящую усталость, вновь ставшего лёгким и послушным. Одна пластинка сменяется другой, третьей, некоторые ставят повторно, снова и снова, какие-то роняют и разбивают впопыхах, но это неважно тоже. За окнами давно стемнело, небо горит звёздами, вокруг дома лепечут под ветром кроны олив, персиковых и лимонных деревьев, качают верхушками кипарисы, похожие во мраке на гигантские чёрные свечи. Некоторым из танцоров приходится уходить, чтобы встать часовыми на внешнем периметре усадьбы, на их место приходят те, кто только что снялся с постов. Парни в хаки пляшут под незнакомые песни на чужом языке, пляшут, пока не начинает сбиваться дыхание, пока в теле ещё хватает сил. Они не знают, о чём поют неведомые им исполнители, но какая разница? Главное — под эту музыку можно танцевать, забыв себя, забыв обо всём. Патефон замолкает далеко за полночь. В штабе в этот самый час подписывается приказ — на другой день 107-му полку предстоит выступить в сторону Аццано.