Живая грязь

Иногда Леви и Эрвин добирались до постели настолько уставшими, что сил едва хватало на то, чтобы пробормотать «Спокойной ночи» и провалиться в сон, уткнувшись друг в друга. Но когда день выдавался не настолько напряжённым — им нравилось немного пообниматься. Мягко, уютно, переплетение тел такое тесное, что едва разберёшь, где чьи конечности, ленивые, ласковые поглаживания — пальцами вдоль спины, по шее, в волосы, по плечам, по рукам, с удивлением любуясь тем, насколько разные у них руки: у одного крупная, породисто вылепленная — и узкая, цепкая, быстрая, гораздо миниатюрнее, с проворными пальцами карманника и парой шрамов от тросов, у второго. Тёплые поцелуи, сплетение не только рук — ещё ног, коленей, бёдер… Часто такие вечерние объятия заканчивались тягучим, сладким сексом. Такой секс Леви, пожалуй, любил больше всех остальных. Была своя романтика и в поспешном перепихе на базе Разведкорпуса, конечно. Но вот так, никуда не торопясь, позабыв, что вообще существует мир за пределами Эрвинова дома, позволяя смаковать его кожу, тело, ощущение его дыхания… Это было приятно до дурмана в голове. А ещё лучше — не вот так, ночью, в полутьме, а утром, когда спальню заливает солнечный свет, от постельного белья ещё немного пахнет свежестью, но теперь ещё и их телами, и Эрвин кажется практически божеством. Божеством, стонущим его имя. Так и загордиться недолго. Мягкие пальцы бережно прошлись по затылку, заставляя Леви откинуть голову назад и блаженно прикрыть глаза; по шее пробежала горячая, настойчивая дрожь удовольствия. Чёрт, даже не знал ведь раньше, насколько это приятно — когда вот так перебирают волосы. Хоть мурчи… То ли преодолевая, то ли, напротив, поддаваясь опьяняющей, расслабленной истоме, Леви проворчал, не открывая глаз: — Потреплешь за ухом — укушу. Большое тело, плотно прижатое к его собственному, вздрогнуло, волосы на макушке взъерошило прерывистым смешливым дыханием. — Теперь мне хочется потрепать тебя за ухом. — Тебе не понравятся мои укусы. — Обычно нравятся. Когда за руку или за плечо кусаешь. Очень возбуждает. Хорошо, что темно кругом — не видно, что Леви краснеет. Вообще-то из них двоих грязнее на язык был определённо он, и он же часто матерился в постели хлеще, чем иные разведчики на вылазках, но когда Эрвин говорил что-то такое… Это каждый раз пропускало через его тело небольшую молнию. А ещё язык немел и намертво присыхал к нёбу от мысли: это ж что получается… Что Эрвин его… Хочет? Что ему нравится заниматься любовью с ним… Что Леви для него привлекателен. Желанен. Естественно, ты для него желанен, кусок дебила, иначе он бы с тобой не спал вот уже скоро как год, ничего тупее не мог спросить?! Но почему-то такие вроде бы естественные и простые вещи (заниматься любовью с тем, кто нравится — разве это не должно быть естественно?) каждый раз заставляли покрываться мурашками и прятать лицо — за волосами, в темноте, иногда у Эрвина на плече — чтобы не выдать растерянности. Хоть это и глупо. Леви не увидел, но почувствовал, как напряглась щека, прижатая к его макушке, от улыбки. Пальцы скользнули вдоль позвоночника между лопаток гораздо нежнее, ласковее… Чёрт. Понял, значит. Ну что за блядство, наверняка сейчас ещё что-нибудь… — Я вообще даже не предполагал, что с тобой может быть так хорошо. …ляпнет. Леви поднял голову и встретил мягкий, мерцающий в полутьме, словно отражая сияние лунного света, взгляд. В тёмно-синих глазах сверкнул ехидный блеск, скрывая что-то болезненное и острое, что-то важное, мягкое, как открытый, расслабленный живот, уязвимое. Если честно, то у него руки зудели от желания стиснуть этого невозможного человека в объятиях так крепко, чтобы не разжимать уже никогда — только гладить, гладить, гладить, перебирать волосы, массировать плечи, ласкать кожу и не чувствовать больше ничего, кроме его тела под ладонями. Ничего, совсем... И почему им вообще нужно выбираться из постели, а? Почему бы не остаться здесь навсегда — и дальше хоть трава не расти? Пусть титаны выжрут все человечество — они и пальцем не пошевелят. Будут лежать здесь и болтать обо всяких глупостях… В груди заныло чем-то похожим на слово «никогда» или, может быть, «невозможно», но Леви не стал обращать на это внимания. Только ухмыльнулся: — Ты просто мастер сомнительных комплиментов, Эрвин. Его ресницы (удивительно темные для таких светлых волос, Леви каждый раз обращал внимание, когда видел его глаза так близко) удивлённо дрогнули… А потом Эрвин звонко, искренне рассмеялся, по-мальчишески смущённо ероша затылок. — Боже, вот это я ляпнул! Прости, пожалуйста. Я не в том смысле, что я предполагал худшее… Если честно, я вообще ни о чём не думал. Леви потянуло болезненно застонать. Чёрт, ну вот опять он… Можно просто заткнуться, пожалуйста? Ну не знает Леви, как на это реагировать, ну правда не знает, все мысли из головы выбивает, сердце бьётся, как сумасшедшее, и захлёстывает такой острой, больной, одержимой любовью, что от этого становится страшно, ну можно не надо, бля-ять… — …просто хотел тебя себе. Всего, целиком. Честное слово, Эрвин и его болезненная откровенность — это запрещённый приём. Это просто нечестно, правда. Тихий, тяжёлый выдох и опустившиеся, подрагивающие веки. Сердце больно бухало о рёбра, слегка немели пальцы, забытые где-то на лопатках Эрвина. Леви в целом был бы не против всего себя забыть где-нибудь на лопатках Эрвина. Ладно, он бы предпочёл где-нибудь в его шее, там, где под густыми волосами на затылке виднеется едва заметный пушок, который часто трогательно золотит солнце, там, где всегда пьяняще пахнет солнечным летним лугом и свежескошенным сеном. Но на лопатках тоже вполне подойдёт. — Не в эротическом смысле, хотя это тоже, конечно. Мне мучительно хотелось, чтобы ты был рядом. В любом качестве, просто рядом. Теперь мне даже кажется… Эрвин легко, трепетно провел кончиками пальцев по его шее вниз, туда, где начинался позвоночник. Леви сгорбился, подставляясь под руку и заодно скрывая тенями мученически искажённое лицо. Не слишком слышно, как тяжело бьётся сердце? У него самого от этого стука гудело в голове. Руки бережно обвились вокруг тела, большие и сильные. Они часто спали без одеяла, если только не было очень холодно — осенью или зимой — потому что Эрвин сам был как большое, тёплое одеяло. Печка. Очаг, к которому хочется возвращаться из любой темноты. Голос возле уха зазвучал мягче, тише, интимнее. — Кажется, что я хотел этого с первого же взгляда, как только тебя увидел. Просто, ну, знаешь, рационализировал это: «Хочу, чтобы он был в Разведкорпусе». А на самом деле просто хотел тебя видеть… Слышать. Знать, что ты здесь, возле меня. И совсем тихо: — Даже если ты меня ненавидишь. Какая-то идиотически-романтичная часть Леви хотела выпалить «Я никогда тебя не ненавидел». Сейчас, в тёплой темноте спальни, слушая мягкий голос, растворяясь в объятиях, правда сложно было даже представить, как это было — стоять перед этим же человеком на коленях в кровавой грязи и от всего сердца хотеть переломать ему все кости. Но это было, глупо было бы отрицать, что не было. И Леви совершенно искренне считал Эрвина надменной задницей и тем ещё куском дерьма. Восхищение, тепло, изумление, признание заслуг, привязанность, доверие, верность — всё это было потом. Началось всё и правда с острого, ненавидящего взгляда и абсолютно искреннего желания пропустить его через мясорубку. Кто бы мог подумать, что через мясорубку пройдут они оба и не один раз. Леви на мгновение устало уткнулся лицом ему в плечо и глубоко, медленно вздохнул. Пальцы, ласково перебирающие волосы, совершенно не помогали собраться. Ну вот что на это отвечать, а?.. Ну правда, ну вот что?.. Он молчал так долго, что Эрвин даже успел обеспокоенно, мягко спросить: — Эй? Всё в порядке? Я снова сказал что-то не то? Леви? Что ты… Леви?! Он деловито откинул одеяло и устроился между его бёдер, облизывая губы. Ошеломлённый Эрвин с первого же взгляда понял всё правильно — и вспыхнул огнём до кончиков ушей. Схватил Леви за плечи: — Леви, стой! Если это то, о чём я думаю, то это совершенно необязательно, правда! Ты не должен... ты не обязан... если ты думаешь, что я... — Я хочу доставить тебе удовольствие. Заткнись. Лишь услышав, как хрипло звучит его собственный голос, Леви с изумлением осознал, что эта мысль возбуждает его гораздо сильнее, чем можно было бы подумать. Леви всегда признавал: он брезгливый человек. Чистоплюй, зануда, помешанный на уборке, женатый на швабре, чокнутый, на всю голову двинутый — и прочие прозвища, которыми его награждали желторотики, после очередного наряда вне очереди за неряшливость. И всегда знал, что секс и человеческое тело в целом — тоже, скорее, омерзительны, чем чисты и красивы. Секс — это потно, грязно, скользко, выделяются всевозможные жидкости от слюны до спермы, там могут быть мерзкие звуки, не становящиеся менее мерзкими оттого, что они были естественны, а если речь идёт о сексе между мужчинами, то мерзости добавляется ещё больше. До того, как впервые оказаться с кем-то в постели, Леви порой всерьёз думал, что сексом заниматься не будет вообще. Эту тему в жизни хотелось как-нибудь пропустить мимо ушей, сделать вид, что пусть он где-то там и существует — конкретно его это никак не касается. Слишком много он видел такого, что с сексом — как Леви понял потом — не должно быть связано вовсе. Шлепки тела о тело, запах пота на немытой коже, сальных волос, дешевого пойла. Мученически искажённое женское лицо, которое она тщетно пытается выдать за гримасу страсти, и неловкое движение, каким они все поправляли юбки, когда пытались скрыть от маленького Леви, что саднит и болит между ног, потому что брали их насухо. Сложно представить что-то более отвратительное. Леви по сей день покрывался липкими мурашками, стоило только вспомнить об этом. Но потом, видимо, молодость и здоровье взяли своё: его потянуло к одной девушке, и скоро они оказались в постели. Он хорошо помнил, как это было. В основном неловко, местами немного противно, но в целом… Оказалось, что секс может быть другим. Что секс — это не только насилие. Очень повезло с девушкой, Лорой. Она была чуть старше него, понимала, что достался ей девственник, и на его случайные грубости (Леви от неловкости пару раз резко огрызнулся) отвечала смехом и поцелуями. Без стеснения сказала, что ей неудобно, и показала, как устроиться получше. А потом с удивлением сказала, ласково поглаживая его по груди: «Со мной первый раз обращались так нежно». Это была правда: Леви был тогда так нежен и осторожен, словно Лора была сделана из фарфора. Даже помнил свою мысль, когда они поднимались по лестнице в его комнатушку: «Как угодно, но не как бордельные нелюди». Как угодно — но чтобы это не было похоже на эту мерзость, чтобы Лоре не пришлось потом характерным неловким движением поправлять юбку, пытаясь сделать так, чтобы меньше саднило между ног. Поэтому он едва помнил, как кончил сам — это было ярко, но слишком быстро и скомканно, чтобы запомниться. Запомнилось другое: как Лора сначала негромко вздыхала, а потом постанывала под бережными прикосновениями. Как расслаблялась, становилась мягкой, горячей, податливой. Как смотрела на него затуманенным взглядом и улыбалась, часто, разгорячённо дыша. Как сжала его бёдра, прижимая к себе, и ласково скользнула по спине горячими руками. «Нет, дорогой, — засмеялась, когда Леви, поборов смущение, спросил, кончила ли она, — но это нормально, мы первый раз это делаем, знаешь ли. Но мне было очень приятно. Хочешь, покажу, как сделать ещё лучше?» Опьянённый мыслью, что секс — это, оказывается, ещё и удовольствие, и способ заставить кого-то расслабляться и таять под твоими руками, Леви определённо хотел. Так что с сексом всё сложилось, и даже к оральным ласкам особого предубеждения не было. Но не было и восторга. Пусть секс — это приятно, пусть это необязательно насилие, но класть в рот орган, с помощью которого человек буквально мочится, или касаться языком там, где та же самая моча бывает по несколько раз в день, не слишком хотелось. Пальцами ещё ладно, но чтобы прямо ртом… Ощущая все возможные вкусы и запахи, а ещё там вообще-то волосы... — Если тебе противно, то ты правда, правда совершенно не обязан, Леви, я серьёзно, слышишь?.. — Ты заткнёшься сегодня или нет? Эрвин едва заметно дрожал, будто в ознобе, видимо, от волнения, на светлой коже бёдер выступили мурашки. От этого неожиданно перехлестнуло дыхание. Мурашки… Он так боится быть ему противным? Или его так возбуждает мысль об его ласке? Заворожённый, Леви мягко погладил кожу кончиками пальцев и почувствовал, как напряглись мышцы. Поднял голову. Эрвин смотрел сверху вниз: щёки горят, ноздри раздуваются от быстрого дыхания, вздымается грудь, и он явно не знает, куда девать руки. Леви мягко погладил его по щеке. — Всё хорошо. Я правда хочу этого. Раздвинь ноги пошире, пожалуйста, так будет удобнее. Кадык Эрвина судорожно дёрнулся, на скулах заполыхали горячечные пятна, но он послушно раздвинул ноги чуть шире. Леви усмехнулся и легко провел по внутренней стороне бедра, покрытой короткими, светлыми волосками, костяшками пальцев. — Хороший Эрвин. — Чёрт, Леви… Он усмехнулся снова, заметив, как дёрнулся, наливаясь кровью, его член. Наклонил голову набок. — Я помню, что ты любишь поболтать. Мне начать рассказывать, какой у тебя охуительно большой член, и как я не знаю, как мне его взять достаточно глубоко? — Ле-еви, ты скотина. Эрвин со стоном закрыл глаза ладонью, будто ему стыдно было даже смотреть. Леви хотел было съязвить, мол, трахаться ты не стесняешься, а минета застеснялся? — но промолчал: слишком пересохло во рту, слишком горячо шумело в голове. Он вообще-то понятия не имел, что конкретно собирается делать и в основном полагался на то, что они оба мужчины, и он примерно понимает, как сделать Эрвину приятно руками, значит, и ртом догадается, сымпровизирует по ходу дела. Просто… Он же никогда раньше, никому… И прямо сейчас от близости Эрвина — и близости того, что между ними произойдёт — шумело в висках, и сердце будто превратилось в неистово работающий кузнечный мех, даже пот выступил на верхней губе (ну, вот и первая мерзкая жидкость). Но не говорить же об этом вслух, правда? Он же не Мистер Пафосная Белобрысая Задница Эрвин Смит, чтобы сказать… Чтобы сказать: «Да, я правда готов тебе отсосать, и мне от этого даже не стыдно и не особенно мерзко». Чтобы сказать: «У меня в глазах темнеет от твоего тела, от твоего запаха, и да, от твоего члена». Чтобы сказать: «Я хочу тебя так, как вообще не знал, что могу кого-то хотеть». Чтобы сказать: «Я тепло вспоминаю всех, с кем у меня были отношения, но, господи, ты — это что-то, что я просто не могу объяснить». Чтобы сказать: «Мне даже не противно. Меня это даже… Возбуждает. Возбуждает мысль, что я доставлю тебе удовольствие. Возбуждает мысль, что твой член будет у меня во рту. Возбуждает, сука! Что ты со мной сделал, Эрвин, твою мать, Смит?!» Леви ничего этого не сказал. Вместо этого он облизнул губы и быстро, жадно, как будто прыгал с разбега с крыши, захватил ртом головку члена. Ощущения были в основном странные. Горячая тяжесть на языке, солоноватый привкус кожи, смазки, хорошо ещё, что Эрвин принял душ. Запах тела здесь был особенно сильным и немного другим, чем если уткнуться лицом в шею или в волосы — более… Животным, что ли? Нет, не животным. Человечьим. Это был запах его возбуждения, его тепла, его интимности — и в этом не могло быть ничего противного. От этого перехватывало дыхание, этот запах хотелось чувствовать ещё и ещё, снова и снова, прикрывая глаза и чувствуя, как по телу растекается странная, приятная истома. Эрвин… Леви осторожно подался вперёд, позволяя члену скользнуть чуть глубже в рот. Было неудобно, челюсть быстро начала протестующе ныть, но Леви, не обращая внимания, сжал горячие губы вокруг напряжённой плоти сильнее, так, чтобы окружить её ртом со всех сторон — и услышал, как Эрвин низко застонал, не увидел (глаза закрыл), но почувствовал, как он запрокидывает голову и чуть выгибает спину. Услышал быстрое, тяжёлое, хриплое дыхание. — Чёрт, Леви, — голос звучал неровно, — это так хорошо… «Я ещё ничего не сделал, придурок… Первый раз делают, что ли? Да, видно, первый… Потрясающе, два девственника. Знать бы ещё, что делать дальше… Ладно… Вот так?» Мягко, осторожно, бережно — расслабленным языком по головке снизу, насколько позволяло пространство рта, тут же ощутив вкус гораздо острее. Смазка, солоноватая, но в целом — гораздо менее противная, чем Леви предполагал. Просто вкус, не самый мерзкий из тех, что ему доводилось, а тяжесть на языке… Это было даже немного приятно. Меж бёдер потянуло настойчивее, заставляя Леви поёрзать и сжать губы ещё сильнее, с силой посасывая чужую плоть. По сути, возбуждение — это что? Это прилив крови к паху. Как заставить кровь прилить туда? Самый быстрый и простой способ — трение, или… Вакуум. Да, вот так, похоже, угадал — Эрвин задрожал, на плечи легли его горячие ладони, принялись беспорядочно, беспомощно гладить. — Господи, это так приятно… Леви… Тело пробрало жаркой волной, когда с чужих губ (наверняка сейчас воспалённых, влажных, искусанных) сорвалось его имя, и Леви жадно раскрыл рот шире, пытаясь захватить член глубже, жарче, чтобы ему было приятнее, чтобы ещё раз услышать это хриплое и прерывистое, неровное, на грани вздоха и стона, «Леви». Пальцы болезненно впились в ягодицы (ну и задница у тебя, Эрвин Смит, серьёзно), будто фиксируя, хотя Эрвин от него, похоже, никуда не собирался, но так было… Удобнее? Да, но ещё — приятнее. Прижаться к нему сильнее, вцепиться крепче, взять глубже, так, что он уже начал задыхаться, и челюсть болела уже гораздо настойчивее, но Леви было всё равно. Ощущать его член во рту не было противно. Он даже про вкус смазки быстро забыл, и мысли про чистоту перестали копошиться в мозгу, и даже паховые волосы, в которые благополучно уткнулся нос — Леви едва обратил на них внимание. Слишком приятно было ощущать его внутри. Любым способом. Когда Эрвин был сверху — Леви нравилось принимать его глубоко, немного даже грубо и жёстко, чтобы всем телом, всеми натянутыми мышцами ощутить, насколько они сейчас близко — соединённые в единое целое, сцепленные, слившиеся, сжимающие друг друга до ломоты в мускулах крепко и сильно. Леви ведь любил его близость. Почему вообще подумал, что это может быть неприятно — делать Эрвину минет? Это ведь всё равно Эрвин. Его тело, его запах, его кожа. Его член, да, — ну так будто ты его члена не видел. Какая разница, в какое отверстие принимать, если это его Эрвин? И на Эрвина тело Леви всегда реагировало однозначно: ощущением, словно плавится кожа и тают кости, и в горле вибрирует хриплый, тихий стон. Он сам не понимал, каким конкретно образом его рот сейчас сделался таким мягким и податливым, почему получается так нежно обхватывать чужую плоть, посасывать, насколько выходит — поглаживать то расслабленным, то напряжённым языком, насаживаться сильнее, насколько позволяла физиология. Непроизвольно прижиматься бёдрами к простыне, не слишком удобно, но внизу живота зудело и горело, и хотелось дотронуться, но впиваться пальцами в бёдра Эрвина было приятнее. Эрвин, конечно, услышал этот хриплый, горловой звук. Застонал сам — гораздо громче и бесстыднее — мышцы под руками Леви напряглись, будто хотел толкнуться, но сдержался. Кажется, у Эрвина даже дрожали мускулы пресса. — Леви… — вырвался прерывистый, беспомощный шёпот. — Бога ради, Леви, ты меня с ума сведёшь, я… Я не могу, это… Его пальцы беспорядочно ласкали Леви волосы, затылок, шею, плечи, спину, всюду, куда могли дотянуться. Эрвин часто и быстро дышал, перемешивая дыхание со стонами — то ли пытался сдержаться, то ли из Леви всё-таки такой себе профессионал в этом вопросе. Чёрт, челюсть болит. И во рту пересохло, слюна, оказывается, быстро высыхает, и от этого ещё неудобнее. Так, ладно, значит, нужно дать себе отдых и чего-нибудь глотнуть, вроде бы на тумбочке у кровати должен быть графин с водой. Когда Леви отстранялся, выпуская изо рта горячую, покрасневшую от притока крови и мокрую от слюны плоть, получился влажный, хлюпающий звук. Леви зашипел, чувствуя, как краской обожгло уже не только лицо, но, кажется, даже шею. — Сука. Шлюхой себя сейчас почувствовал. Загнанно и тяжело дышащий Эрвин вздрогнул и взглянул неожиданно осмысленно, хоть голос и прозвучал хрипло, и бёдра его дрожали от возбуждения, и он явно сдерживался, чтобы не довести себя до оргазма самостоятельно. — Ты это серьёзно? Леви, если тебе неприятно, мы можем остановиться прямо сейчас, правда. Ты не шлюха, слышишь? Господи, за что только это создание свалилось ему на голову… Леви на секунду прикрыл глаза, не решаясь поднять взгляд на Эрвина сразу, будто, если он так сделает, то слишком многое будет видно. По телу молнией распространилась беспомощная слабость, пробирающая глубоко, до самых костей, до самого нутра. Эрвин… Чувствуя себя совершенно беспомощным просто перед этим именем, Леви мягко погладил его по бедру, не поднимая глаз. Готов остановиться прямо сейчас, хотя у самого стоит, как каменный. Сам это предлагает. Уже раз десять. Эрвин. Леви на секунду легко прислонился щекой к его бедру, пощекотав кожу кончиками неровно обрезанных волос, и только потом медленно поднял наверх тяжёлый взгляд. Глаза его сейчас казались такими тёмными, что не было видно зрачков, одна только блестящая, влажная чернота. «Я люблю тебя, Эрвин». — И оставить тебя с этим? — усмехнувшись, Леви легонько щёлкнул пальцем по головке члена, и Эрвин дёрнулся всем телом с болезненным, придушенным стоном. — Блять, Леви! Я… я… — Он кусал губы и двигал бёдрами, пытаясь унять напряжение, потянулся было рукой — и зашипел, получив смачный шлепок по ладони и недовольное, насмешливое «Тц». — Я подрочу, взрослый мальчик, мы правда можем… — Нет. Я умею брать на себя ответственность за свои действия, знаешь ли. — Словно извиняясь, Леви мягко погладил его плоть. — Дай-ка мне сюда смазку. Вообще-то это было масло для детей, Эрвин покупал его в аптеке, и Леви едва не сдох от смеха, когда однажды увидел, что он — неженатый и абсолютно точно бездетный, но зато достаточно известный в Стенах, чтобы его тут узнавала каждая собака — плетёт в качестве объяснений. А сейчас он умудрился что-то опрокинуть, пока искал флакончик на тумбочке (Леви всегда переливал масло в обычный, нейтральный, стеклянный флакон без жизнерадостных детских мордашек, потому что «Этот шкет мне как в душу смотрит» — «Ты уверен, что в душу?»). — Если ты опрокинул стакан, то я тебя убью. У меня в глотке пересохло. — Интересно, почему… — Да вот даже не представляю, — хмыкнул Леви и легонько провел по головке члена кончиком языка, в одно мгновение выбивая из головы Эрвина все шутки, мысли и саму способность складывать слова в предложения. Леви щедро плеснул масла себе на ладони и потёр их друг о друга. Нейтральное, без запаха, очень нежное — как раз то, что нужно, чтобы было приятнее. Обхватив член Эрвина ладонями, он мгновенно почувствовал себя увереннее — ласкал его так бесчисленное количество раз. Ритмичные, плавные, сильные движения, уже точно зная, куда класть пальцы, как обхватывать ладонями, чтобы Эрвин не мог даже попытаться сдержать стон, чтобы… — Давай, подвигайся, — Леви легонько шлёпнул его по бедру. — Уже можно, это уже не рот. И тут же, противореча своим словам, наклонился и жадно обвёл языком крупную, розовую от притока крови, пульсирующую головку. Эрвин с хриплым стоном выгнулся всем телом, задыхаясь, скомкал обеими ладонями простыни, подался навстречу, и не было в мире ничего прекраснее, чем вот эти несдержанные, жадные движения. Не было в мире ничего прекраснее Эрвина, получающего удовольствие от его рук и прикосновений. Привычными движениями, вверх-вниз, иногда наклоняясь, чтобы обжечь влажным языком и выбить из Эрвина еще один хриплый, грудной звук, мало похожий уже даже на стон — скорее, на что-то животное, все более глухое, отчаянное, иногда неожиданно для его низкого голоса высокого. Говорить Эрвин уже не мог, только все чаще, все громче стонать, то закрывая глаза ладонями, то опуская их на голову Леви, на плечи, и Леви не хотелось их отстранять, хотя, если честно, немного мешало. Но какая разница? Ему и стояк мешает так-то, член болезненно упирается в живот, заставляя кусать губы, и ничего, живёт как-то. — Так хорошо… хорошо… ещё… ещё, пожалуйста… сделай так ещё… Затуманенный голубой взгляд, пылающее огнём лицо, разметавшиеся золотые пряди, дрожь во всем теле, бесконтрольные, жадные, быстрые движения. Леви сам не замечал, как наращивает темп рукой, как чаще наклоняется, чтобы жадно облизнуть или пососать головку, втянуть в рот, мягко прижать языком к нёбу — он заметил, что когда он так делал, то Эрвин буквально дёргался и судорожно закусывал руку, глуша в горле гортанный, протяжный, отчаянный звук. — Мне так нравится делать тебе хорошо, — мягко, чуть хрипловато прозвучал голос Леви. В глазах плыло. Вторая рука опустилась между бёдер, грубо, жёстко поглаживая, надавливая, благо, он знал, как довести себя до оргазма буквально за несколько движений. Сейчас важнее было другое. — Любыми способами. Как ты захочешь. Мне нравится… — Ле… Ле-еви… Иногда его имя звучало в устах Эрвина так, словно он считал его самым прекрасным словом на свете. Иногда оно звучало так, словно, произнося его имя, он говорил «Я тебя люблю». И, может быть, именно из-за этого, из-за того, что этот звук был как молния, пущенная вдоль позвоночника и до самой глубины, Леви порывисто наклонился к члену Эрвина и снова взял в рот. Он лихорадочно пульсировал, Эрвин уже не двигался, ритмично и голодно подаваясь навстречу его прикосновениям, а замирал, мышцы бёдер закаменели — Леви знал, что это значит. Последние напряжённые, звенящие мгновения, горячий дурман в голове, пальцы, стремительно двигающиеся по собственному члену, звон и бешеная пульсация в висках. Леви даже не успел подумать, какого чёрта он делает, и не лишился ли он окончательно рассудка — потому что в следующее мгновение Эрвин в последний раз судорожно дёрнулся, хватаясь за его волосы (притянуть еще ближе или оттолкнуть — чёрт его знает), и рот наполнился странным вкусом. Леви ошеломленно моргнул, не зная, что делать. Выплюнуть? На чистую кровать? Да ну нахер, потом ещё отстирывать, и Эрвину наверняка будет неприятно. Проглотить? «Блядство, вот кто бы мог подумать, что я когда-нибудь…» — Блять. Поверить не могу, что это сделал. Хотел было приказать, чтобы Эрвин налил ему воды, но посмотрел на него… Эрвин лежал, откинувшись на подушку, с таким лицом, словно только что постиг все законы мироздания. Леви хмыкнул и устало прикрыл глаза. Хрен с тобой, Эрвин Смит. Последние движения горячей ладонью по члену, сухо и быстро, грубо, судорожно подаваясь бёдрами навстречу руке, жадно впившись расширенными, влажными зрачками в Эрвина — большое, обмякшее тело, кожа, мягко сияющая в полутьме, растрёпанные, чуть влажные, золотые волосы, впитывая в себя его дурманящий запах, сейчас — такой тяжёлый и горячий, как летний жар, как земля, нагретая раскалённым полуденным солнцем, как само это чувство, когда солнце буквально придавливает тебя к земле… Эрвин резко открыл глаза, когда Леви с негромким, тяжёлым стоном содрогнулся. — Боже, Леви, ты… Прости меня, я самый эгоистичный любовник на свете. Леви брезгливо пошевелил испачканными пальцами и потянулся к тумбочке за салфеткой. Они всегда там лежали как раз на такой случай, Леви терпеть не мог быть грязным после секса, когда тело остывало, и вместо пьянящего жара под кожей ты резко начинал ощущать, насколько все вокруг скользкое, угловатое, тесное, потное и липкое. После оргазма, после того как он увидел Эрвина вот таким — сначала растерянным, ошеломлённым, затем всё более распалённым и нуждающимся, и вот теперь расслабленным, удовлетворённым, обмякшим, смущённым… Леви вообще в принципе мало что в жизни волновало. Всё тело наполняла приятная, истомная расслабленность. Вытерев пальцы и глотнув, наконец, воды (при всей его любви к Эрвину, от вкуса спермы во рту Леви в восторге не был), он ловко забрался повыше и умиротворённо поцеловал Эрвина в плечо. Тот усмехнулся. — Что, даже возражать не будешь? — С какой стати? — тихо засмеялся Леви. — Разлёгся тут, как император на подушках, и получаешь удовольствие. Может, тебе ещё завтрак в постель подать? — А если я скажу «да»? — Получишь. Ещё как получишь... Теперь они засмеялись уже вдвоем. Эрвин мягко обхватил рукой его плечи, не дотрагиваясь, вопросительно заглянул в глаза: можно? Леви не особо любил обниматься после секса, когда тела ещё слишком разгорячённые и потные, но сейчас они оба были не то чтобы очень мерзкими, и в объятия очень даже хотелось, так что Леви благодарно прижался к Эрвину под бок, закутался в большие руки, как в одеяло, и утомлённо прикрыл глаза. Голову окутывало мягкой дымкой, смутно напоминающей дремоту. Интересно, если сделать вид, что у него нет проблем со сном — получится немного подремать? Особенно если Эрвин продолжит вот так благодарно поглаживать его по лопаткам… Да, вот так… Немножко ниже тоже можно… И по плечам… Леви поймал себя на том, что улыбается. Дыхание Эрвина постепенно выравнивалось, грудь под щекой вздымалась все более и более плавно и размеренно, замедлялся поначалу бешеный стук сердца. Хорошо. — Леви... Он недовольно цыкнул. — Если ты сейчас планируешь развести анализ всего произошедшего на два часа, то я сделаю вид, что ничего не слышу. — Понял. Нет, серьёзно, как Эрвин вообще умудряется о чём-нибудь думать после того, как они хорошенько потрахались — или после того, как ему только что отсосали? И ведь наверняка сейчас о чём-то там думает, что-то там анализирует. Рефлексирует, во имя священных Стен. А Эрвин и правда думал. Гладил темноволосую макушку, прислушивался к ощущению, с каким влажное дыхание обжигало кожу, к чувству расслабленности во всем теле и приятной ломоты в паху, и думал, думал… Чем он заслужил такое фантастическое везение, что в его жизнь пришёл этот удивительный человек. Не было ли Леви хотя бы самую малость противно, потому что Эрвин ни за что на свете не хотел бы быть ему противным. Не было ли это хотя бы самую малость из чувства долга и благодарности, потому что меньше всего на свете Эрвин хотел бы, чтобы Леви делал что-то в постели с ним из любых других мотиваций, кроме искреннего желания. Не был ли он противен на вкус, в конце концов, потому что Леви терпеть не мог противных вкусов. Делал ли Леви так кому-то другому, потому что у Эрвина буквально темнело в глазах и дрожали бёдра от удовольствия, когда Леви делал ему… делал с ним… делал с ним то, что он делал, и это было форменное сумасшествие от первой до последней секунды. Наверное, глупо было бы ревновать к каким-то бывшим партнёрам или даже возлюбленным, но… Эрвин, нахмурившись, стиснул объятия сильнее и жадно вдохнул тёплый запах тёмных волос. Но ему бы хотелось, чтобы это было для Леви так же впервые, как для него самого. «Я люблю тебя», — нежно прошептали пальцы, легко скользнувшие по бедру Леви. Его капитан издал что-то вроде удовлетворённого мычания и прижался лицом к его груди. Эрвин тепло улыбнулся и уютно положил ладонь ему на поясницу — там было такое идеальное, гладкое, слегка выгнутое местечко, будто с самого начала созданное для того, чтобы быть под его рукой. — Леви? Можно я всё же задам два вопроса? Удовлетворённое мычание сменилось недовольным. Эрвин рассмеялся и легко взъерошил ему волосы. — Да ладно, ты знал, с кем связываешься! — Найди себе уже собутыльника… — Серьёзно хочешь, чтобы я секс с тобой обсуждал с собутыльником? Ну, давай подумаем, с кем. Майк? Ханджи? Найл? Закли? Они в голос расхохотались. Отсмеявшись, Леви отстранился и скрестил руки на груди. — Ладно. Два вопроса, давай. Не спрашивать, точно ли он этого хотел, и точно ли ему не было это в тягость, не спрашивать, Леви уже несколько раз сказал, что это не так, успокой свою паранойю, не спрашивать, не спрашивать… — Первый: тебе не было противно, когда ты… я… — Да блять, Эрвин, соберись, ты взрослый мужик! — Кончил тебе в рот? Леви пожал плечами. — Ну, на райскую амброзию не похоже, конечно. Но нет, не было. Бывают вкусы и противнее. Твоя стряпня, например. Эрвин рассмеялся от облегчения. Леви готовил гораздо лучше него — с удовольствием, подбирая интересные сочетания специй, умел как простые и быстрые блюда, так и сложные и долгие — и постоянно поддразнивал, что у Эрвина каким-то образом умудрялась сгореть даже элементарная яичница. — Второй вопрос… — Эрвин задумчиво наклонил голову набок. — Ты никогда не задумывался, почему именно тебе не противно? То есть… Я знаю, что ты очень не любишь грязь. И то, что произошло только что — это довольно грязный процесс, и я думаю, что он может у тебя вызывать довольно тяжёлые воспоминания. А тебе не противно. Почему? Леви от души закатил глаза, так, что даже белки показались между ресницами. — Блять, Эрвин! Мы только что нормально так потрахались, я не буду сейчас размышлять о смысле жизни. Нет ответа, я не знаю. Заткнись и давай спать, пожалуйста. Он забрался обратно в объятия Эрвина и уткнулся в плечо, всем своим видом показывая, что разговоры на сегодня закончены. Эрвин хмыкнул, но возражать не стал, наоборот, укрыл обоих одеялом и расслабился, задышал медленнее и глубже, явно собираясь и вправду поспать. К Леви сон традиционно не шёл. Плавая в зыбком мареве между дремотой и явью, он позволил мыслям блуждать, и они вернулись к последнему вопросу. А правда — почему так? Сам ведь недавно мельком об этом подумал. Почему грязь, связанная с сексом, ему не то чтобы приятна, но и не так омерзительна, как кровь на руках или неубранные комнаты? Из-за Эрвина? Да, в том числе, но не только. Сексом ему доводилось заниматься не только с ним. Почему ещё? Что отличает грязь, связанную с сексом и минетом от грязи запустения или той, что ему даже слишком часто приходится видеть на вылазках? Пальцы безотчётно двигались по груди Эрвина, по тёплой, мягкой коже. Прямо над ухом звучало мерное, глубокое, тихое дыхание — заснул, счастливый человек. Звучал неспешный, гулкий, сильный стук его сердца. Леви лениво приподнялся, выпутываясь на секунду из дремотного киселя, и легко провёл кончиками пальцев по его шее, там, где билась сонная артерия. С нежностью скользнул взглядом по золотистой коже, по точёной линии челюсти и сомкнутым, удивительно чувственным, красивым губам, до которых ему так нравилось дотрагиваться. Целовать его, чувствовать его влажное, тяжёлое дыхание. В этом ведь тоже не было ничего противного — в его дыхании. В его пульсе. В его члене и сперме тоже. Нырнул обратно в тёплую темноту объятий, в полусонное марево. Может, потому и не противно. Потому что пот, сперма, слюна, неловкость, скользкость и липкость, какая часто бывает во время секса, все эти странные вкусы и запахи — это грязь, конечно, но грязь самой жизни в самом остром её проявлении. А запустение, пыль, плесень (бррр!) — это грязь, вполне способная привести к болезни (даже эпидемии, как в Нижнем городе) и смерти, Леви тому свидетель. Кровь и распотрошенные внутренности на вылазках — тем более, это уже была сама смерть во всей красе, её раззявленная, вонючая пасть, которую Леви каждый раз ожесточённо кромсал лезвиями, насколько хватало сил. С другой стороны, если так вдумываться, то всё это так тесно переплетено… Грязь жизни, грязь смерти. Например, если бы Эрвин был ранен — разве было бы Леви хоть на единый миг противно обрабатывать его раны, даже если бы они страшно гноились? Да ему не было бы противно утку из-под него выносить, если на то пошло. В восторге не бился бы, конечно, испражнения есть испражнения, розами они не пахнут. Но противно точно бы не было. Так какая в конечном итоге разница, если всё так переплетено, перекручено друг с другом? Жизнь, смерть. Секс, агония. Кровь, сперма. Мокрое, красное, пульсирующее возбуждением. Мокрое, красное, пульсирующее болью. Так близко… Особенно в этом двинутом на голову мире с чудовищами за Стенами и чудовищами порой ещё хлеще — внутри. Не стоит морочить себе этим голову. Грязь есть грязь, неотъемлемая часть и жизни, и смерти. Иногда омерзительная, иногда естественная, иногда ею хочется наслаждаться, иногда её хочется вымыть и выжечь, чтобы не было мерзко ощущать себя в собственном теле, или чтобы сберечь от болезней тех, кто ему дорог. Да, весь Разведкорпус сберечь. А что? Может, у Леви такое огромное сердце, что весь его туда вмещает. Так что два наряда вне очереди, кадет, и отмыть так, чтоб скрипело. Хмыкнув, Леви осторожно, чтобы не разбудить Эрвина, устроился в его руках поудобнее и закрыл глаза. Хватит размышлений, Смит тебя сегодня вроде бы не кусал. До рассвета ещё несколько часов. Спи.