Необычновенный

Чонсу — красивый. Более того — он какой-то необычный. Нет ни одного хёна, похожего на него. Никто из его группы не напоминал кота настолько сильно, насколько напоминает Чонсу. Его острые, хитрые глаза, его словно кошачьи руки с предостерегающими коготками, его иногда дёргающийся нос, будто вынюхивающий добычу — всё это было необычным для Чонина. Но самое шокирующее и не укладывающееся в голове — это возраст Чонсу. Чонин привык быть младшим. А тут — на тебе, извечное покорное «Чонин-хён», вызывающее в животе ураганную бурю. Иногда ему кажется, что по его нутру действительно бегает неугомонный пёс, рубит кишки железный дровосек и сыплет солому на аппендикс огородное чучело. Иначе всю эту кашу внутри объяснить невозможно. Познакомились они волей случая и двух неугомонных хёнов, скучающих по звучанию английского языка. Чан и Гониль договорились встретиться в кафешке около агентства и зачем-то притащили с собой младших: один был потный после изнурительной дэнс-практики, второй был измождённый после индивидуальной репетиции. Мало-помалу завязался диалог (во время которого оба еле-еле ворочали языками от усталости, а Чонсу даже похрипывал) (Чонину понравилось), выяснилось, что они имеют схожий вкус в музыке и одежде, а ещё — что Чонин, чёрт возьми, старше. И этот факт мешает ему спать. Ладно, пожалуй, не сам факт. А то самое воспоминание хриплого голоса Чонсу, благоговейно повторяющего «Чонин-хён» раз за разом. Потом они встретились уже вдвоём, без этих дедов с их дурацкими анекдотами, и оказалось, что голос Чонсу намного звонче и переливчатее. Такой Чонину тоже понравился. Иногда он терял нить разговора, потому что вслушивался не в слова, а в звучание разных букв и их сочетаний, желая как-нибудь сходить в караоке вместе с Чонсу. И вуаля — они сходили. До сиплого кашля пели американскую попсу, старые добрые песни второго поколения и — гвоздь программы! — «Пусанскую чайку». Ну, куда Чонин без неё. Чонсу тогда заворожённо слушал, покачиваясь словно на морском бризе, и с горящими глазами просил на бис. И кто такой Чонин, чтобы отказать этому сладкохриплому: — Спой ещё раз, Чонин-хён. Тот день официально вошёл в историю как лучший день Ян Чонина. До чёртиков влюблённого Ян Чонина, позвольте уточнить. С тех пор они чаще проводят время друг с другом: останавливаются при встрече в коридоре агентства для небольшого разговора, заглядывают на записи новых альбомов, вместе играют на пианино. И смотрят фильмы по субботам. Это новоиспечённая традиция, которую никто из них не смеет нарушать. Каждый раз Чонсу неловко входит в комнату Чонина, с завистью цокая, мол, классно иметь свою собственную и не делить её с фонтанирующим энергией и медиаторами (серьёзно, они повсюду!) Джисоком. Каждый раз Чонсу неловко ложится на кровать ближе к стенке. Каждый раз Чонсу неловко затаивает дыхание, ощущая чужое тёплое натренированное танцами бедро. И каждый раз сердце Чонина колотится, как обезумевшая муха в окно, не понимающая, где найти выход. Только выход Чонину и не требуется. Всё, что ему требуется — побольше этих потаённых, смущённых взглядов кошачьих глаз, косящих на него вместо внимательного просмотра фильма. Кстати, довольно атмосферного и душевного: шелестящий дождь и мягкие аккорды пианино, наполняющие львиную долю фильма, расслабляют и позволяют задуматься об отвлечённой романтике… Если бы не рука. Холодная, слегка потная рука на его воспламенившемся бедре. Чонин прекращает делать вид увлечённого зрителя (да простит его Тимоти Шаламе) и неприкрыто поворачивает голову к Чонсу, упёрто сверлящего дрожащими глазами экран. Его рука слегка трясётся, отправляя волны тремора вверх по ноге Чонина. — Чонсу-я?.. — внезапно сипло спрашивает он. Тот паникующе глядит в лицо Чонина, всего на одно мгновение ныряя в два влекущих болота глаз, и тут же начинает оправдываться: — Ой, прости! Я… не заметил… Прости, Чонин-хён! — Чонсу отдёргивает руку как от кипятка и супится, стремительно краснея. Знает же, что ему не поверят. Знает, что его тривиальный замысел раскусили. Чонин лишь усмехается и сам кладёт свою огромную тёплую ладонь на внутреннюю сторону чужого бедра. Чонсу давится воздухом и усерднее всматривается в лицо пьяной героини на экране. Несильно, почти незаметно напрягает бёдра, зажимая уверенную руку. Сам плывёт, будто пьяный. Чонина бесит, что на него не смотрят. Прямо вымораживает. Он выключает старенький свистящий ноутбук и аккуратно толкает его ногой ближе к изножью кровати. Вновь оборачивается к блестящему от нервного пота лицу и заявляет: — Посмотри на меня, Чонсу. Тот мнётся. Буравит взглядом постепенно остывающий после нагрузки ноутбук, потом шарит рассеянными глазами по голым стенам (Чонину было лень клеить какие-либо плакаты) и только потом с трудом останавливает своё глазное путешествие на серьёзном, даже взрослом лице Чонина. — Тебе приятно, когда я так делаю? — он прямо спрашивает, не стесняясь, а только крепче сжимая мягкое бедро. Чонсу робко кивает, а его ресницы трепещут, словно парус в шторм. — А так? Спрашивает — и стреляет в его губы своими. На поражение. Плотно прижимается к шелушащимся трещинкам, режется о них, но продолжает зализывать эти незначительные ранки. Чонин в меру напорист и твёрд, стараясь и не напугать Чонсу, и в то же время показать свою истинную пылкость, одиноко сидящую внутри уже как несколько месяцев. Чонсу отвечает растерянно и неумело, но так преданно и отзывчиво, что мёд льётся на душу. Чонин отстраняется, когда слышит громкое пыхтение носом. Чонсу явно не привык целоваться. Но это ничего страшного — Чонин с лёгкостью всё исправит. — Так тоже приятно, — скромно кивает Чонсу, с трепетом поглаживая костяшки чониновых пальцев. — И я бы хотел ещё. В его резком взгляде появляется амбициозность и желание, и от этого сердце бьётся быстрее, чем мчится Солнце, разрезая своим жаром вакуум молчаливого космоса. Чонин готов отдать задаром несколько галактик, лишь бы ещё раз поймать такой взгляд в свою сторону. Именно от Чонсу. Он вновь наклоняется, самовольно насаживаясь на острые шпили дерзких глаз, пронизывающих всё вмиг ослабевшее тело, и касается своим носом чужого. Чонсу зачарованно смотрит на него, ещё сильнее сжимая руку на бедре и слегка ёрзая на плюшевом пледе. — Насколько? Где мне остановиться? — Чонин спрашивает, невесомо соприкасаясь с растрескавшимися губами. Ему до звёзд в глазах хочется уже поцеловать, прижаться, упасть в прорубь ощущений, но — нельзя. Вероятно, Чонсу ещё не готов нырять так глубоко. — Не останавливайся, — отрезает тот. — Ни на секунду не останавливайся, хён. И целует сам. Так прытко, что Чонин сползает с подушки и форматируется в горизонтальное положение — в отличие от своего члена. С каждым мгновением этого отчаянного поцелуя Чонин становится перпендикулярной прямой относительного того беспорядка, что творится в его влажнеющих штанах. Чонсу опускается вслед за ним, лижет умелые губы, влезает дальше, натыкаясь на чужой язык и медленно проникая под кожу. Он умилительно мурчит оттого, как Чонин зарывается в его отросшие волосы, ломкие от многочисленных перекрашиваний. Окончательно растратив свой запас воздуха в сжавшихся лёгких, Чонин плавно перетекает губами на шею с дрожащим от тихих полустонов-полухрипов кадыком. Однако Чонсу его прерывает, взяв подбородок в ладонь и заглянув в глаза крайне доверительно: — Ниже; у меня грудь более чувствительная, — подсказывает он и слегка краснеет, видя ухмылку напротив. Чонин понятливо кивает и тут же сжимает между пальцев правый сосок сквозь тонкую футболку, упиваясь внезапным громким стоном Чонсу. Он тут же сжимает губы и жмурится, крупно вздрогнув, и Чонин притягивает его для поцелуя, чтобы помочь быть тише. Но его шаловливые руки, продолжающие щипать и поглаживать соски, ничуть не помогают «быть тише». Чонин, покусывая чужие губы, ухмыляется в поцелуй каждый раз, когда слышит задушенные смазанные стоны, спускающиеся мурашками по позвоночнику. Он текуче задирает футболку, скомканную его же руками, ведёт сухой ладонью по мягкой вспотевшей коже и играет на рёбрах, как на пианино. Чонсу вновь давит стоны и, едва не свалившись сверху на Чонина, стягивает с себя одежду, оставшись в одних трусах. Тот снизу любуется, сам тоже начиная возиться и извиваться, как червь, при попытке избавиться от не желающих сползать штанов. Они хихикают друг с друга, тяжело дыша, и щурясь от яркого верхнего света. Головокружащий вихрь словно врывается в общажную комнату (с тонкими стенами, между прочим) (но её обладатель попросит прощения у соседей позже) (если вообще попросит), и Чонин сам не сразу осознаёт, как умудряется сесть сверху и прижать Чонсу к матрасу. Он откидывает мешающуюся чёлку, мокрую и липкую, чтобы лучше видеть почти-почти обнажённое тело, распятое под ним гвоздями смертного греха и алчного желания. Чонсу загнанно дышит, его живот, усеянный мурашками, быстро надувается и сдувается, а грудь с потемневшими сосками словно трещит и дрожит под длинными пальцами. И невозможно игнорировать ещё одну маленькую деталь: член Чонсу недвусмысленно прижимается к внутреннему бедру восседающего, словно король, Чонина. Он шатко, с вопиющим сожалением поднимается с кровати, направляясь к шкафу с одеждой, где на укромной дальней полке хранятся презервативы и смазка. Каждый шаг, отдаляющий его от Чонсу, словно отдаётся ноющей болью в груди и стёсывает пятки в кровь. Сейчас для Чонина пол — это лава. Кровать — спасительный островок. Нужно грести сквозь раскалённую магму как можно скорее. — Хён, — жалостливо тянет Чонсу, — куда ты? Краем глаза Чонин видит его сжатые в побелевшие кулаки руки, которые приходится контролировать, чтобы не начать активный процесс обидчивого самоудовлетворения. Чонсу моргает-моргает-моргает, но упёрто следит за каждым малейшим жестом тонущего в лаве Чонина. — У тебя уже был секс? — вместо ответа спрашивает тот, неуверенно сверля взглядом новёхонькую пачку презервативов, пока его лодыжки уже точно потонули в жгучей субстанции. — Это было давно и неправда, — вздыхает Чонсу. — Я пытался отсосать, но меня вывернуло наизнанку. Как ты понимаешь, до проникновения дело не дошло. Чонин бы обязательно сострил на эту тему, если бы не увяз по колено в метафорической лаве. Похоже, сегодня он проиграет. — Тогда не будем экспериментировать, — заключает он и, схватив только обыкновенную смазку на водной основе без всяких выедающих ноздри ароматизаторов, в два прыжка оказывается на кровати. — Разве что… позволишь воспользоваться твоим бедром? Чонсу вопросительно взирает на него снизу вверх, но послушно приподнимает правую ногу, наконец хватаясь руками за что-то более существенное, чем плед — за абсолютно блядские точёные тазовые косточки Чонина. Колко и режуще ведя по ним, Чонсу с восхищением осматривает всё грандиозно-грациозное тело, нагло восседающее на нём. Никто никогда так не смотрел на Чонина. С придыханием, с глазами-сердечками, с потными ладонями. Никто. Никогда. — Хён, ты… изумительный. Никто никогда не заставлял сердце Чонина делать тройной твист одним чёртовым словом. — Называй меня так чаще, — ухмыляется Чонин, еле заставив себя оторваться от пленительной груди с барабанным стуком сердца, прорывающегося сквозь кости наружу. Его лисьи глаза хитро щурятся, а руки проворно стягивают чужие влажные трусы. — Хён? Тебя это возбуждает? — искренне удивляется Чонсу. Его брови забавно скрываются за липкой от пота чёлкой, но пальцы машинально продолжают оглаживать живот Чонина. Тот кивает с непроницаемо серьёзным лицом: — Невероятно. А следом прощается со своими боксерами и выдавливает себе на руку безвкусную кляксу смазки, растирая в горящих от предвкушения пальцах. Дрожа и трепыхаясь, словно пойманная птица, Чонсу скулит, когда чувствует уверенную скользкую руку на своём члене. Чонин едва ощутимо обхватывает всю длину, дразнится, невесомо порхает и царапает ногтями розовую головку. Ему неописуемое удовольствие приносит вид разбитого наслаждением и мольбой Чонсу, изо всех сил старающегося быть тихим и послушным. Того самого Чонсу — с необычным хлёстким голосом, необычными бритвенно острыми глазами и необычным самоотверженным сердцем. Того самого Чонсу, что сейчас надрывно шепчет желаемое «хён». Чонин склоняется ближе, щекочет шипами волос обнажённую, подставленную под стрелы грудь и обхватывает рукой оба члена. Стонет прямо в грудину. — Хён… хён, ты… быстрее, пожалуйста! — Чонсу давится воздухом и тем вниманием, которым его прямо сейчас обливают с головы до пят. — Ты так и не ответил на мой вопрос, — сбито посмеивается Чонин, пропуская мимо ушей заискивающую просьбу и филигранно дразня. В ответ получает лишь измученный вопросительный взгляд. — Бедро. Можно? На большее количество слов его не хватает: внутренности распирает от отчаянного и пылкого желания, гудящего где-то за тимусом. Чонсу болванчиком кивает, наверное, не до конца осознавая произнесённых слов. Он атом за атомом растворяется среди ворсинок пледа, оставляя после себя диковинный запах любви и восхищения. Чонин готов собрать все его атомы в миниатюрный мешочек и накрепко связать атласной лентой, чтобы никогда не потерять ту необычность, дарованную его комнате отныне и навсегда. Выдавив больше смазки, Чонин размазывает её по бледному (он непременно заставит Чонсу больше загорать и не стесняться своего тела) крепкому бедру и оседает на него, сжимая между собственными ногами. В глазах взрываются фейерверки похлеще тех, что били в небо из-под ног на съёмках клипа последней заглавки — под веками всё сияет, искрится и полыхает от сумасшедшего трения кожи о кожу. — Чёрт, хён! — внезапно восклицает Чонсу довольно различимо по сравнению с полотном слипшихся друг с другом стонов, которые он издавал до этого момента. — У меня… никогда так не было… Тихое откровение дробит сердце Чонина, как волны моря размывают песочный замок. Похоже, у него какой-то фетиш на Чонсу и всё, что с ним — таким необычным — связано. Пока Чонин, сбито и слабо дыша, сжимается на бедре, Чонсу соблаговоляет ему помочь, двигая ногой и потираясь ей о чувствительную кожу. Параллельно он левой рукой надрачивает себе, не смея сводить зачарованных глаз с прожигаемого насквозь этим взором Чонина. Ему угождают. Им восторгаются. Его желают. У Чонина кружится голова, мысли слипаются в единое вязкое мармеладное нечто, но продолжает трещать где-то за гипофизом — сначала Чонсу. У него это, считай, первый нормальный сексуальный опыт. Будет крайне не по-джентельменски кончить первым и уйти в астрал, оставив младшего справляться со своими песочными бурями чувств в одиночку. — Невероятный… — щекотно выдыхает Чонин в чужое покрасневшее ухо. — Давай помогу. Чонсу складывает брови домиком и удивлённо моргает, но отправляется в абсолютное небытие, когда чувствует большую ладонь, сжавшую его член. Чонин подныривает под замершую руку Чонсу и водит по длине, иногда пережимая головку. Его самого тоже терзает изнутри от переполняющего удовольствия — Чонсу по-преженему размашисто двигает ногой меж его напряжённых бёдер, намеренно проезжаясь по яичкам. — Ты меня сейчас уничтожишь, — острая усмешка вонзается прямиком в кадык, и Чонсу перестаёт дышать. Его излизанная и изнеженная грудь останавливается под мокрыми губами, и Чонин уже начинает беспокоиться. Будет не очень мило скакать на трупе, трясь об него членом. Ну, не гуманно это как-то. Однако Чонсу будто перерождается, и его первый вдох очень шумный и отчаянный. Чонин чувствует сперму на своей руке и успокаивается, почти безвольно оседая на бедро и откидывая голову назад. От блаженства и гордости сводит ноги, но Чонсу — слегка потерянно и в умате — поддерживает его с шальными искрами в прикрытых глазах. С его губ срывается трепетное «хён», и Чонину так кончать намного приятнее — что он и делает, пару раз крупно вздрогнув и испачкав осквернённое бедро Чонсу ещё и собственной спермой. И ему не стыдно. Чонин валится пятитонным мешком с углём под бок Чонсу и рвано дышит, пытаясь отфильтровать всю ту волну наслаждения, которую только что получил. Тот, уже с прояснённым сознанием, поглаживает его взмокшие волосы, открывая покрытый конденсатом страсти лоб Чонина. — Хён, спасибо. Я никогда ещё себя так не чувствовал. Чонсу немного неловок и наивен, но настолько искренен, что у Чонина болезненно сжимается сердце. Он измождённо поворачивает голову в сторону порхающих ресниц и яснонебесных глаз. Смотрит, гипнотизируя и гипнотизируясь. А потом безмолвно и коротко целует. Прижимается губами, задерживается на пару мгновений и растворяется едва различимым следом. — На меня ещё никто так благоговейно не дрочил, — ласково усмехается Чонин, получая в ответ закатанные глаза — самые необычные глаза во вселенной. Но Чонин понимает наконец: Чонсу не просто необычный. Чонсу — необыкновенный.