birdie.

Притворщики.

— Ты был моим с рождения, моим же и сдохнешь. Хосок резко распахнул глаза, делая глубокий хрипящий вдох, и шепот прекратился. Потолок окрасился светом луны в мрачно-синий, напоминая когтистыми тенями деревьев, что со второго этажа не насмерть. Капли пота щекотали уши, и Хосок провел ладонями по вискам и повернулся к человеку, с которым не хотел, но делит постель. Причин продолжать у него нет, но и причин уйти не находится, поэтому барахтается в тихой гавани или, может, у заброшенной пристани. Он не уверен, как давно слышит голос Юнги, но осознает, что галлюцинирует, что капитана рядом нет с того дня, как он его бросил с дырой в груди, по объему боли сравнимой с галактикой. Когда дыхание выровнялось, мальчишка поднялся с влажной простыни и зашаркал на балкон, потирая шею в районе глотки. Курить стал часто, едва пачки хватает на день, но ему жизненно необходим дофамин, а предыдущий источник, наверное, дерет шлюх в своей ржавой тойоте, наполняя их, а себя уничтожая. Хосок смотрит на дом через дорогу, где в окне мелькают силуэты ругающихся людей, и представляет скандал на окраине Пусана: с битой посудой, порванными холстами и безразмерной футболкой, всегда спадающей с плеча, со слюнявым поцелуем в дверном проеме и его запахом всюду. — Почему не спишь? Донмин заботливо намотал на бедра «омеги» простыню и обнял за талию, положив подбородок на плечо. Если бы Мин Юнги увидел, что его паршивка без белья курит на балконе, отбил бы почки. — Мне жарко, — повел плечом Хосок, и альфа встал рядом. — Ты избегаешь близости. — Мы спим вместе, чего еще ты хочешь? Мальчишка внимательно посмотрел на статный профиль. Прохладный ветер обдувал их лица, пробирался глубже, мурашками дразнил загривок, одному шептал «мы — местоимение множественного числа, первого лица», второму в ухо насвистывал мотив песни о танце с Дьяволом. Ли Донмин идеален до привкуса сладкого сиропа во рту. Хосок его терпеть за это не может, изводит, бесится, сбегает, но возвращается, ведь здесь его ждут даже раздолбанным к чертям, вмазанным полусухим французским, страдающим по мужчине с синдромом отмены. — Для тебя близость ограничивается сексом и сном под одним одеялом? — спросил парень, мимолетно улыбнувшись. — Пожалуй, этого хватит, чтобы не чувствовать себя ненужным. — Глупо полагать, что в позе наездника можно избавиться от эмоциональной недостаточности. Хосок кинул окурок в банку из-под кофе и достал вторую сигарету, но прежде чем закурить, содрал зубами сухую кожу с губ. — Ты не последний человек для меня, — ответил он, шумно выдохнув дым через нос. — Но и не первый, — заметил Донмин. — Я не могу сказать, что мы встречаемся, не могу познакомить тебя с семьей. Мы и вместе, и нет, — он сжал металлическое ограждение до характерных следов на ладонях. — Ты самый непостоянный человек из тех, кого я знаю. Парень несильно стукнул ребром кулака по кирпичной стене и вернулся в комнату, где еще пахнет очередной попыткой почувствовать нужность. Его не полюбят, потому что он не способен заламывать руки до хруста. Донмин прервал насильственную связь, но не учел, что истинное насилие кроется у «омеги» внутри. Хосок отлично притворяется, пока принимает подавители, а альфа верит, что спас жертву чужой одержимости. Болтая воду в стакане, мальчишка шаркал дном по столешнице, бесцельно вглядываясь в поверхность. Для него близость безгранична, но лишь с одним человеком, чьи руки душат, не касаясь кожи. Легкие когда-то вдыхали запах мокрых волос, пальцы сжимали кисть, рисуя на теле неизвестное чувство, возведенное в абсолют, каждый невесомый поцелуй ощущался как нечто значимое, а взгляд с налетом безумия — как чистосердечное. Именно тогда близость рвала на части, и Хосок был разорван не раз. — Мне без него плохо, — тихо признался он мокрыми от слез губами, остановившись перед кроватью. — Мерзко, правда? Он мне в отцы годится, он ужасный человек, он опасен, а я жить без него не могу. Сколько бы ты меня не спасал, хоть увези на край света, как и планировал, я даже там от его присутствия не избавлюсь. Он во мне корни пустил, его ветви протыкают мою плоть, стремясь спутаться, чтобы я не выбрался. И мне так нравится эта кровожадная боль, что я блаженно раскидываю руки и позволяю заживо себя распять. Донмин смотрел на него взглядом, полным жалости. Обратная боль давила на солнечное сплетение и пощипывала нос, но он натянул улыбку, чтобы притвориться живым, тогда как его пристрелили только что. — Такой правды я не заслужил. И откидывает одеяло, приглашая в объятия, потому что Хосока лихорадочно трясет в рыданиях. «Омега» тычется носом ему в шею, используя ирисы вместо успокоительного, нежится в руках альфы, а мыслями в кухне однушки пачкает джемом школьные тетради. Донмин — таблетка обезболивающего, которое пьется в критический момент, когда нестерпимо, когда тело пульсирует сплошь. Он не станет первым, но несправедливо вторым будет, поэтому не забирает ключи от квартиры и сочно целует соленые губы, только бы вой нечеловеческий стих. — Хочешь расстаться? — севшим голосом спросил Хосок. — Хочу, чтобы ты никогда не возвращался к нему. А со мной ты будешь или с другим, более хорошим парнем, мне не важно. Они лежали спиной к друг другу под одним одеялом с дряным чувством неполноценности. Никто не предупреждал их, что сблизиться тяжело, но еще тяжелее видеть результатом сближения зеркальную дверцу шкафа, а в отражении — силуэт с сигаретой между пальцев, которая тлеет из-за кого-то третьего. Чон Хосок — профессионал в неотвеченных звонках, сокрытии чувств и совершении ошибок. В тот день он посчитал, что выход через запасную дверь бара, но, слезая с мотоцикла возле многоэтажки, осознал, что дверь вела не в новый мир, а в неизвестность. Донмин ворвался в его затравленную жизнь с опозданием, но с ним +20 по Цельсию и -1 страх. Альфа не носит на руках, но руку подает всегда, когда Хосок теряет равновесие. Раньше он приезжал на скалистое побережье с братом, покричать в никуда и полежать на камнях, но сегодня молчит. Тупая головная боль прибила к бетонному причалу: мальчишка уселся на край, свесив ноги, и прикрыл глаза. От него пахнет ирисами, аромат которых похож на фиалки, привязанность, секреты и тоску по прошлому. Посторонний запах наслоился на одежду, и сейчас Хосок думает, что лучше бы он получил пулю в лоб, когда прощался с Мин Юнги в злосчастном лесу, чем эти пули впустую рассекали воздух. Лучше бы глоком давиться, чем наказанием за то, что предал бога. Воздух болезненно выходит из легких пузырьками обреченности. Бескрайнее море глубоко синее и оглушающе тихое, оно несет траур по бушующему шторму и кричащим буревестникам. И Хосок, одолеваемый тревогой и нытьем под ребрами почти с рождения, облегченно выдохнул остатки кислорода, оставляя после себя зашнурованные кроссовки на причале. Судьба ждала в надежде, что мальчишка вынырнет. Какая глупость — поддаваться порыву эмоций, сопровождаемых чувством вины. Как будто все чувства умрут вместе с человеком, и в аду его не накажут последним испытанным на сотни лет — нехваткой. Развязав шнурки на кроссовках, судьба оглянулась на рыбацкую лодку и свистнула, что было сил. Мужчина по наитию бросился в воду. — Хоба, кажется, Пегас скоро зацветет, — громко позвал Тэхен, разглядывая полчище цветов на подоконнике. Брат подошел к нему со спины и обнял. — Это Цефей. У него синие лепестки, а у Пегаса белые. Омега повернулся в плотном кольце рук и разомлел от поцелуя — робкого и драгоценного — в кончик носа. — Ты ведь не исчезнешь? — умоляюще спросил он, поглаживая бледную щеку. — Будь моя воля, стал бы еще одной родинкой на твоем лице, чтобы никогда не расставаться. Тэхен выпутался из объятий и несильно толкнул брата в грудь, ущипленный напоминанием: Хосок — суицидник. Подобные речи от него не знаменуют солнечных дней, скорее бесконечную ночь, наполненную волнением и привкусом железа во рту от сгрызенных губ. — Выкладывай карты на стол, пока я горшком с Цефеем тебя не огрел. — Я не в курсе, кто в твоей колоде главный. Король Кубков? — Не смешно. Посмотрев на старшего с укором, Хосок взял с подоконника лейку и направился в кухню, обвиненный в наплевательстве. Привычная тэхенова ругань, когда закончились аргументы, но дернуть струну хочется. Хосок предпочел утаить катастрофу на грани попытки утопиться, и соврал, что случайно соскользнул с причала, поэтому заявился домой в мокрой одежде. Внимательность Чон Тэхена не подвела, и он начал подмешивать в напитки препараты, заброшенные пациентом в уголок ящика намеренно — чтоб в бреду не откачали. — Не игнорируй меня, — не сдавался омега, бродящий по пятам. — Хосок, прекрати делать вид, что ничего не случилось. Убери ты лейку! Он вырвал ее из рук и швырнул в шкаф. Вода вылилась на пушистый прикроватный коврик, и, взяв с нее пример, мальчишка звучно шлепнулся на пол и заплакал. И хвататься бы за тонкие запястья также жадно, как ртом хватать воздух, но он комкает футболку, заикаясь от обиды на равнодушие. — У тебя все слезами решается? — вздернул бровь Хосок. — Не манипулируй моими чувствами, плохая идея. — Конечно, ведь у тебя их нет! — поднял на него красивое лицо старший. — Я, по-твоему, идиот?! Ты полгода продержался без попыток себя прикончить, а в субботу решил сыграть в ящик?! — Не считаю это игрой. Говорил же, что поскользнулся. — Вранье! — озлобленно выплюнул Тэхен, ударив кулаком над коленом, и альфенок отскочил. — Много ты видел людей, соскользнувших с причала без обуви?! Твои кроссовки были сухими снаружи! Как долго мне вздрагивать от каждого хлопка двери?! Пока ты однажды не попросишь фиалки поливать?! — он вытер лицо воротом футболки. — Объяснись, Хоби. Бога ради, объяснись. Если ты этого не сделаешь, я упеку тебя в психушку. Тогда твоей единственной проблемой будет свита врачей, а не проклятая зависимость. Хосок ощутил себя зажатым в угол как блистеры в ящике. Самый важный для него человек на всей долбанной планете сидит на полу с открытой настежь душой, преданной им и преданной ему. Но он может предложить лишь стыдливое молчание. Все, что Тэхен произнес, складывается в клочок бумаги, на котором написано ровным почерком «я люблю тебя». Заданные вопросы как неозвученная просьба не покидать, не бросать, не смешивать с могильной землей, и ярость, с которой омега смотрит своими влажными, непонимающими, обожающими и очаровательно зелено-голубыми глазами, является наивысшей степенью любви. Никто не способен любить так откровенно, как любит свою почти копию Тэхен. — Не плачь. Я сам поухаживаю за цветами, — дрожащим голосом все-таки ответил Хосок. — Если бы только это меня расстроило, стал бы я требовать объяснений? Почему именно сейчас? Поделись со мной, я же твой брат, мы всем делимся, забыл? — Позволь мне проявить жадность. Омега сипло засмеялся, опуская голову, и принялся ковырять пальцы. Он удивлен, что сумел пережить немало кошмаров наяву, что сейчас переживает очередной и не трогается умом, но больше всего удивлен тому, как жесток бывает человек, которому действительно безразличны жизнь и смерть, словно разницы никакой. Словно не он месяц назад воодушевленно поддерживал беседу о кругосветке, коллекции гитар своего парня и курсах флориста. Словно не он боялся, что альфа бросит его и возненавидит, узнав правду о перенесенной в детстве болезни. Словно не он в субботу уплетал ягодный пирог, восхваляя руки омеги. Словно не он без этих рук теряется. Уничтожить Хосока за мизерный промежуток времени может только Мин Юнги, и Тэхен готов капитану выколоть глаза, вырезать на его теле текст колыбельной, которую пел двойняшкам отец в детстве, добавив строчку из любимого стихотворения младшего. И доли омерзения омега не испытывает, представляя процесс, потому что страх притупляет адекватность, а трезвость мышления вовсе подавляет. Хосок помнит, на какие гадкие поступки шел, но его страх имел природу разительно отличающуюся: он боялся стать ненужным, а Тэхен боится поставить оградку на кладбище. Проснувшись глубокой ночью, омега по привычке пошарил рукой, но постель на стороне брата пустовала. После долгого разговора и промокших воротов пижам, двойняшки заснули в обнимку под одним одеялом, а сейчас оно валяется на полу рядом с лейкой. Там же Тэхен нашел и вторую пару носков. — Хоби? — негромко окликнул он, подбирая носки. Тишина в квартире замахнулась недобрыми намерениями, и мальчишка сразу же рванул в ванную. Хосок стоял у раковины и усиленно намывал руки по предплечья. — Что случилось? — Я запачкался. — Запачкался? — уточнил старший, наблюдая стекающую воду. Чистую мыльную воду. — Чем? — Оно не смывается, Тэтрис. Тэхен завис, сжимая в ладонях носки с изображением планет, лишаясь сна окончательно. Потрясение накануне обострило диагноз, добавив к симптоматике галлюцинации, и на сей раз омега ничем не поможет. Он глухо, вакуумно слышит ворчание альфенка, но свой внутренний крик слышит отчетливее. Чимин просил сообщить, если с Хосоком начнут происходить странные вещи, поэтому Тэхен аккуратно прикрыл дверь в ванную и поплелся в спальню за телефоном. К приезду альфы Хосок растер руки до опухших покраснений с влажной корочкой, превращая галлюцинации в реальность. Пришлось подавить его, чтобы успокоить и вернуть в постель. Щелкнув по ампуле, Чимин набрал жидкость в шприц и замешкался на мгновение, будто растерял по пути к двойняшкам врачебные навыки, но, выдохнув замешательство, поставил укол. — Убери в холодильник, кнопка, — протянул он упаковку ампул и, проводив Тэхена взглядом, повернулся на пациента. Если бы на земле существовали ангелы-хранители, то Чимин был бы одним из них. Отрицать действительность ему несвойственно, но он отрицает, поглаживая высветленные волосы и ласково нашептывая, что горы свернет, но в лапы безумию не отдаст. Будет притворяться, что волнение вызвано не трепетными чувствами охотника к бедной овечке, не соучастием в грехе. Тэхен зашел в комнату и решил, что альфа проверяет температуру. Звонок в дверь заставил вздрогнуть обоих. — Кнопка, угомонись! — сгреб взбешенного омегу в охапку Чимин. — Он не причинит ему вред! — Что за двойные стандарты?! В лапы извергу как на серебряном подносе. Юнги стоял на пороге с деланной незаинтересованностью происходящим и царапинами на лице, оставленными мальчишкой: тот налетел на него смерчем, как только открыл дверь. — Убирайтесь вон! Я не позволю его забрать! Через мой труп! — Не заберу, не беспокойся, — усмехнулся капитан. — Мне самому радости мало здесь находиться. Еще и по сомнительному поводу. Не будь Тэхен увлечен потасовкой с терапевтом, быстро уличил бы Мин Юнги во лжи. Едва ли равнодушный человек, разбуженный внезапным звонком посреди ночи, поспешил бы в безрадостное место в домашних штанах, растянутой футболке и тапках. Копна черных волос наспех зачесана назад, а руки охвачены тремором, выдавая тревогу. Хищник уже уловил тончайший шлейф граната и заскулил, корябая ребра, уговаривая поскорее прикоснуться к блядскому существу, по которому скучает 68 ударов в минуту. С некоторых пор он обитает в клетке с погнутыми прутьями, где раньше сидел мальчик с татуировкой птицы и раскидывал перья. Юнги ими набил подушку, которую жует, превозмогая атаки чужого феромона. С меткой ему передалась и доля мазохизма, иначе не объяснить, почему он терпит периодические припадки, борясь с желанием пуститься во все тяжкие. Лавирует, как может. Понадобилось два месяца, чтобы добиться ремиссии: походы в тир участились, а на месте мишеней капитан представлял сначала объект одержимости, затем решил убивать самого себя. Лавировал, как мог. — Разрешишь пройти? — подытожил скандал Юнги, указывая на ванную. Тэхен кивнул и подпер стену лопатками, не забирая недовольный взгляд. Капитан отыскал расческу и молча пошел в комнату. Запер дверь на защелку и со всей дури приложился к ней затылком из-за растущей в геометрической прогрессии тяги. Он прибыл в конечный пункт — самопожертвование. Готов круглосуточно греть заштопанным телом, забирая боль, не всю, но достаточное количество, чтобы Хосок не тонул, не вскрывался, не бросался под поезд. Юнги будет недостаточно, даже если метка оплавит кость, потому что в их сутках не 24 часа. Мальчишка еле разлепил глаза и сквозь прищур увидел до маниакального, до безобразного, до болючего знакомый силуэт мужчины, наградившего когда-то трещиной в ребре. Он попытался пошевелиться, но Юнги рявкнул, чтоб не двигался, и лег рядом, скинув плюшевого медведя и притягивая к себе вплотную. Альфа потерся щекой о макушку и подушечками пальцев ненавязчиво огладил впалый живот, задерживаясь на ожоге. Здесь, именно в эту минуту он обрел покой, обнимая свою невосполнимую утрату. Если Хосок отстранится хоть на сантиметр, Юнги от разрыва сердца умрет. — Привет поехавшим крышам. — Привет звездным воинам. — До меня дошли слухи, что ты потерял браслет. — Я не специально, честно, — пробубнил Хосок в шею, оправдываясь. — Его украли. — Ты не виноват, что наткнулся на морского воришку. Он очень хитер и украденное редко возвращает, — ответил капитан, припадая носом к волосам. Но тебя мне вернул. Два коллекционера расстройств, жрущие колеса горстями, чтобы не свихнуться, но лишатся рассудка и с ними, и без. И как же тошно — понимать, что вы рождены для сплошных несчастий, и если смерть не отняла тебя, люди не отняли, то ты сам себя отнимешь, чтобы дать ему шанс стать чуточку счастливее. Юнги думал, что альфенок, бросив его, найдет мир в объятиях любящего человека, но тот с причала прыгнул пластом. В хрупком теле плещется соленый воздух, заставляющий вспомнить, каково это — быть близко к Мин Юнги. Быть близко к самоубийству. Хосок задрал подбородок и столкнулся с тягучими смоляными глазами, жадно цепляющими его губы. Пусть трещина в ребре превратится во второй перелом, пусть живот болит от ударов, пусть кожа лопается, только бы поклялся в ревности. Мирное сопение мальчишки разбавило тихое потрескивание сигареты. Юнги тлел вместе с ней: целуя острые плечи и румяные щеки, шрамами вжимаясь в шрамы самим же нанесенные, он в преисподнюю летел. Отдал бы все, что у него есть, чтобы остаться подольше, но этого слишком мало. На лице субтитрами читается принадлежность, а на экране телефона раннее утро. Преисподняя ему пощечину, а он «потерплю»; она ему жгучие полосы на спине, а он ей «мне не больно». Каждый всхлип вгонял занозы под ногти, заставляя метаться в агонии. Балансирующие на грани психоза, они согласились бы обменяться на 100 ударов кнутом, чтобы отсрочить неизбежное. Болевой порог и выносливость позволяют торговаться, так почему торговец не идет им навстречу? — Что у Вас с рукой? Юнги сидел, сгорбившись, на краю кровати и гипнотизировал пол. Услышав сонный голос, он поставил пепельницу на тумбу и взял расческу. — На скалодроме повредил. Лупил стены. Альфенок перехватил его руку, забирая расческу, и прошелся губами по каждой костяшке. В комнате повисло трагичное молчание. Капитан лег мальчишке на живот и заурчал, когда тот начал расчесывать его волосы. С ним что-то не так, и Хосок чувствует это через прикосновения, которые ударной волной по венам расползаются и взрываются капиллярными звездами. Нетерпеливо, проникая глубже, вытесняя посторонний цветочный запах и угрожая параличом. Альфа эгоистично заполняет собой пространство, но его вина без вины: он увяз в топях, которые домогаются его садистской сущности. Перед ним страшнейшее орудие пыток — собственное отражение, но не в зеркале, а в другом человеке, который желает от него поступков, ревнует к сигаретным фильтрам его губы, заточает внутри символами на теле как языческий шаман. — Разрешите задать вопрос? — Разрешаю. — Кто я для Вас? Юнги переместился на подушку и сдвинул край футболки, обнажая нецелованную ключицу с координатами: +11° 58′ 06,3″. Регул Льва. Никакие метки не нужны, чтобы понять, чей этот маленький звереныш, зависимый от космоса, линии горизонта и адреналина. — Мой птенчик, — признался, глядя в глаза, и зачеркнул пальцем координаты. — Был. Вылетел из гнезда, но добрые люди подобрали. — Вам нравятся мои новые перышки? — провоцирует. — Симпатичные, — терпит. Не заткнешься, я их вырву и воткну тебе в горло подобно нимбу, и ты засияешь от ужаса. Хосок мирился с исчезнувшим с небосвода созвездием, тихо оплакивая свое море, собирал камни в развалинах больных отношений, привязывал к ногам и прыгал. Он должен был обороняться от трогательно-проникающей близости, но подстрекал инстинктам и оказался в заложниках. Когда люди повинуются стрелкам на часах, боясь опоздать или вовсе не успеть, он их игнорирует — для страданий и унижений не существует точного времени.

🌊🌊🌊

Любимое место Намджуна с тех пор, как он оказался в доме бывшего любовника, — у камина. Стены пропитаны меланхолическим состоянием омеги, шатающимся приведением по этажам и саду, и скрыться от этого можно только в комнате размером 6 на 6. Треск дров успокаивает, поэтому вечерами мужчина смотрит на огонь; в остальное время существует предметом интерьера и преградой для активно ползающего Тэсона. Врачи говорят, что ему повезло не утратить память после инсульта, но он готов рвать на себе одежду, доказывая с пеной у рта, что это далеко не везение. Жить под одной крышей с омегой, который родил от тебя, но носит чужую метку, жить в одном доме с сыном, от которого тобой пахнет едва ли — испытание, если не пытка. Но настойчивость Сокджина в вопросах должного ухода подавить невозможно. Как будто он последний человек на Земле, способный поставить на ноги. — Намджун, — на плечо легла теплая ладонь, и он погладил ее. — Двойняшки с Чимином приехали. Присоединишься к ужину? — Если я откажусь, ты столовую сюда перетащишь. — Побудь с нами хотя бы полчаса, отшельник. Майор устало вздохнул и развернул инвалидное кресло к двери в молчаливом одолжении. Он не любит сочувствующие взгляды, потому что не испытывает к себе и капли того же. Терпение сменяется раздражением по щелчку пальцев. — Сэр, позвольте нарезать Вам мясо, — предложил Тэхен, пододвигая стул. — Вы можете пораниться. — Руки прочь. Намджун не хочет быть обузой. Сколько бы ему не объясняли, что они не чужие друг другу люди и должны держаться вместе, альфа пресекает подобные разговоры, требуя держаться нейтрально. Он бы остался в больнице под присмотром сиделок, которых ждал бы часами, но увидел возможность быть к сыну поближе и согласился на затею с временным сожительством. Если бы год назад ему сказали, что он будет читать сказки вслух и тренировать моторику, играя детскими кубиками, Намджун бы рассмеялся. — Как экзамены? — спросил он у двойняшек, отворачиваясь от запеченного с сыром мяса. — Сокджин, прекрати, иначе поссоримся. В свободной ладони Намджун сжимал-разжимал теннисный мячик. Тэхен с набитым ртом принялся в красках описывать события прошедшей недели, а Хосок ковырялся в тарелке, изредка поддакивая и кивая словам брата: они учатся хорошо, усердно, впервые не для кого-то, а для себя. Альфа не играет роль отца и даже не думает принимать участие в воспитании, но поддерживать отношения стремится ради единственного сына. Первое время братья шипели, огрызались, всем видом показывали, что присутствие чужака им не нравится. Устраивали ревностные сцены, стоило Сокджину проявить чрезмерное, по их мнению, внимание. Но после того, как альфа на повышенных тонах объяснил, что не претендует на место Чонгука, успокоились. Начали принюхиваться, привыкать, и теперь Тэхен может безостановочно болтать, а Хосок позволяет минимум, но старшего осуждать не смеет, понимая, как сильно тот скучает по отцу. — Сэр Ким, можно войти? Майор кивнул, не оборачиваясь, и включил лампу на тумбе между креслами. Хосок взял из его рук сигареты и уселся на пол, скрестив ноги. — Папа готовит рисовый пудинг. — Ему нравится быть многодетным, — усмехнулся Намджун. — Четверо детей. Столько дел, что нет и минуты на депрессию. — Он ругается, что Вы скидываете пепел на розы. — Удобряю. Мальчишка поднес к сигарете автоматическую зажигалку и затянулся. У мужчины на шее видны ожоги, но лица огонь чудом не коснулся, сохранив мужественные черты и ямочки на щеках, которые появляются при виде сына. Оставаться с ним наедине особенно, сокровенно. Будто рядом не человек, а величественный храм, выбитый в скале. Раньше Хосок взгляда поднять не смел, страшась тяжелой атмосферы вокруг альфы, но это было предрассудками. Если и есть в нем что-то тяжелое, то только запах. — Вы пострадали при взрыве, но огня не боитесь. Постоянно на него смотрите. — В страхе нет смысла, — ответил Намджун, потирая уставшие глаза. — В детстве меня покусала соседская собака, и дедушка подсунул мне в рюкзак складной нож. Больше я ничего не боялся. — А как же страх потери? — нахмурился Хосок. — Это надуманно. Человек боится потерять, потому что не может перестать об этом думать. Твой папа, кстати, грешит этим. Разглядывая невозмутимое лицо, мальчишка ощутил необходимость в холсте и кистях, коих не брал в руки довольно давно. Это определенно будет белый дракон на фоне темного хвойного леса. — Почему такой бледный? Заболел? Хосок не считает себя больным, он малость одержим искусством связывания и по нему долбит кризис. Он водит носом по чужой коже, но там ирисовое поле, а не баночка с щепоткой боли. С надписью «Сахар» и солью внутри. От самого себя тошнит, но импульсивное решение — тоже решение. В последствиях вымазался по локоть. — Типа того, — улыбнулся Хосок, поднимаясь на ноги, чтобы потушить сигарету. — Верите в бога? — Нет, — альфа смерил его оценивающим взглядом и выдохнул дым, чуть сощурившись. — Ты вроде немного за ужином выпил, чтобы о религии болтать. — Я оскорбил бога, и он запретил мне посещать церковь. Подумал, вдруг Вы дадите мне совет. — Разве верующему нужна церковь, чтобы верить? Альфенок пожелал спокойной ночи и, поджав губы, вышел из комнаты, пропахнувшей тлеющим деревом и сигаретным дымом. Крайний раз он видел Мин Юнги около двух месяцев назад. Они молчали о многом и сцеловывали слезы, потому что больно. И если альфа природу этой боли знал, то мальчишка ластился к нему за утешением, понятия не имея, что ложно-истинность расщепляет обоих на микрочастицы. Что каждая проведенная рядом минута валютой неизмерима. Все, чего Хосок тогда хотел, — остаться навсегда, а не до завтра, но остался один и превратил комнату в руины. Плюшевому медведю вспороли брюхо и напичкали лентами от видеокассет. Секстант возненавидели. Фотографии сожгли на заднем дворе папиного дома во время барбекю. — Зачем в военную тюрьму ездил? От низкого голоса, раздавшегося из темноты, альфенок вздрогнул и уронил бокал красного вина на садовую плитку. Чимин встал у входа в беседку, подперев плечом деревянный столб. — Жаждете выпить мою кровь черную в сумерках? — Алую на рассвете. Не дерзи. Я задал вопрос. — По личным причинам, — деловито ответил Хосок, собирая крупные осколки в ладонь. — Генерал Чон приказал послушной собачке порыться носом в дерьме? — Капитан Мин звонил. Поэтому в дерьме пороешься ты. Лично окуну. Альфа вальяжно спустился, и под его подошвой хрустнуло стекло, но внутри Хосока хрустнуло громче. Ребро. Он сжал осколки в кулаке, пуская кровь на окрашенную вином плитку, и вмиг превратился в птенца-инвалида, которому места нет даже на воробьиной парковке. Чья-то мудрость гласит, что сломанное нельзя сломать, но мальчишка поспорил бы: шаг не туда, и сросшуюся кость сломают повторно. Он пошатнулся и ухватился за ногу врача, чтобы не завалиться на кустовые розы. — Ну, и где твои хваленые клыки, волчонок? — В теле капитана застряли. Жуть, как десна чесались. Чимин присел на корточки и серьезно посмотрел в разноцветные глаза, которые при тусклом освещении горели чем-то болезненно ярким — Львом и Секстантом, возможно, — и Хосок сдался, подавленный доминантом. — Как там Асано? — подцепил его подбородок мужчина. — Не жалуется на бессонницу? — Не Ваше дело. — Я предупреждал, что заступаться не буду. Хосок оттолкнул его и попытался сбежать в гараж от разговора, воняющего невыносимым, но Чимин догнал и прижал к стене, просунув колено между ног. Будь напротив капитан, мальчишка бы трепетал от предвкушения пощечин, но перед ним жених брата, пощечины от которого будут трижды прокляты. Пак его скелет разберет как конструктор. Выпитый скотч злость медленно подогревает, уподобляясь «Гидрокодону», от которого краска прибивала к лицу, стоило пряжке рассечь ягодицы. — Ты человеческую речь понимаешь? Тебе запретили там ошиваться. — Я хотел поговорить, — уязвленно процедил альфенок. — Но Тацуя не удостоил меня вниманием. — Этот ублюдок о пристрастии Юнги к твоей заднице шепнул, кому надо, а ты его о встрече просишь? — с хрипотцой произнес на ухо мужчина, рисуя пальцами ранения на животе и боках. — 13 ножевых, гаденыш. Асано обещал бабочек в животе и сдержал слово. Агрессивные плотоядные бабочки. Чимин с трудом ослабил хватку, шагнув назад, и мальчишка стек по стене. Он был грязным, когда ему пропихивали купюры в рот, был грязным, когда его валяли в лужах и называли шлюхой, но сейчас чувствует себя загаженным. Его стараниями Юнги оказался обесцененным. — Идет следствие, а ты под ногами путаешься, доставляешь проблемы. — Так я для Вас проблемный? — ухмыльнулся Хосок и уставился как на остатки грязи. — Истинно шедевр лицемерия. Привязались ко мне якобы из добрых побуждений, а на самом деле — отцовская шестерка. Мужчина рассмеялся, и этот смех был морозным, неискренним, муравейником собирающимся на пояснице, но альфенок слушал завороженно. Ему нравится дуализм Пак Чимина и все ненормальное, сумасбродное, первобытно-дикое. — Ты неблагодарный, — Пак протяжно ахнул и достал из кармана шортов пакетик с травкой. — Держи. Твой брат имел неосторожность заныкать это в беседке. — Странная у него помощь в реабилитации. Альфа недолго постоял рядом, сканируя чужую задумчивость, и поспешил убрать осколки бокала, когда Лид начал носиться по двору. Он планировал обработать мальчишке порезы, но тот жалобно пролепетал его имя, а для игры в охоту задний двор совершенно не подходит. Поэтому только потрепал голодного звереныша за светлые волосы, оттянув у корней. Хосок не умеет делать самокрутки, но из себя крутит безупречные прутья для порки. Развалился на траве и гневно сопит, но боль — уродливую, тупую, заразную — выскребать только. Услышав шелест газона, он поморщил нос, ожидая новую порцию помоев в свой адрес. Инвалидное кресло остановилось рядом с плечом, и ему протянули аптечку. — Мое окно открыто по ночам. Научить косяк забивать? — Это будет интереснее лекций профессора Юна. — Сомневаюсь. — Он так монотонно читает, что я засыпаю на самом интересном. Как-то гибель Помпеи проспал. Не желаете вина? — Его твоя нянька вылила, — цыкнул Намджун, разматывая бинт. — Но у меня есть десятилетний виски из Ирландии. — Если папа нас застукает, отлупит кухонным полотенцем. До постели Хосок не добрался и уснул на диване в гостиной. Сквозь панорамное окно его тело было исполосовано синеватым оттенком — спокойствие завернуло звереныша в теплый конверт как младенца. Но в этой истории не ощущается легкости, ведь килограмм перышек равен килограмму гвоздей. В этой истории ощущается глубина Марианской впадины, когда погружаешься снова и снова, но дна пальцами ног не достать. И человек барахтается, всплывает, начинает рассуждать логически: о более объемном баллоне кислорода, о батискафе, — только бы увидеть густую черноту. Хосок второй год исследует любимое дно, в котором таится ему лишь известное совершенство, персональная Атлантида или еще один батискаф с кем-то, кто не пишет, не звонит, кто смирился или притворился, что да. И мальчишка часто размышляет о пассажире, о его новых привычках, новой прическе, новой машине, не замечая изменившийся мир. Пялится в проклятую всеми впадину, отмахиваясь от окружающих, и зовет безмолвно. Ищет совершенство, потому что сам несовершенен. Разрушительное стремление дополнить себя. А судьба Хосока не где-то у моря, а на плацу, поглаживает возрастные морщинки на лбу, наслаждаясь запахом мокрого после дождя асфальта, отчетливо чувствуя всем телом, что его зовут. Но только кидает окурок в лужу и на небо взгляд не обращает. Созвездия для придурков, легенды для мечтателей тоже для придурков.

***

Дворняжки и сторожевые псы.

Постепенно к меланхолии добавилось слово «черная», а к многоточию — знак вопроса. Сокджин имеет привычку много думать и считает ее дурной, потому что чаще всего мысли заводят в тупик. Он искренне верит, что бывший муж успокоится и прекратит вжимать его в стену до равнения со штукатуркой, но стоит представить, что в тупике его нет, как моментально выкипает молоко или перегорают лампочки в гараже. После развода должно было стать легче, хотя бы потому что оковы не натирают запястья и щиколотки, однако одной из рук будто нет в принципе. Вот и сейчас Сокджин старательно замазывает следы усталости, чтобы не радовать альфу симптомами тоски, и не может перестать думать. Чонгук подал в суд на право равной опеки над Тэсоном. Идти на мировое значит признать поражение, открыть двери дома добровольно, постелить ковровую дорожку и включить торжественную музыку на проигрывателе. Мол проходи, не стесняйся, дожми из меня все, что не дожал. Но выглядеть нужно победителем, поэтому Сокджин надел полупрозрачную блузу винного цвета и снял обручальное кольцо. Лишь на входе в ресторан появились смутные сомнения, что вырядился зря и его размажут по пестренькой скатерти десертным соусом. — Господин Чон, — поднялся со стула пожилой альфа и протянул руку, которую проигнорировали. — Прекрасно выглядите. Позвольте поухаживать за Вами? — Моя фамилия Ким. Мужчина стушевался и вернулся на место, попутно окликнув официанта. Он работает на семью Чон около 10 лет, и все эти годы омега ему не нравился из-за поразительного таланта превращаться из милейшего создания в суку. — Мне нужно подготовить выставку, поэтому поторопитесь, — отложив меню на край стола, Сокджин перевел взгляд на пухленького парня с блокнотом в руках. — Мне крепкий кофе с лимоном, банановый торт и бокал односолодового, пожалуйста. — Заказываете алкоголь, приехав на машине? Очень смело, господин. — Вы ведь скажете об этом моему экс-супругу, верно? — хищно улыбнулся омега. — Только сразу бегите подальше, а то его ярость поглотит не только дорогущий винил, но и Вашу продажную душу, сэр Хван. — Помнится, он хотел лишить Вас родительских прав из-за злоупотребления алкоголем… — Генерал играет в обиженного дяденьку, которого бросили как дворняжку на пустыре. Передайте дословно. Адвокат ослабил галстук и достал из кейса документы. Чон Чонгук не мог допустить потерю контроля над ситуацией, поэтому сперва сэр Хван протянул досудебное соглашение. Сокджин усмехнулся и положил листы подошедшему официанту на поднос. — Выбросьте это, пожалуйста. — Полагаю, Вас смущают условия? — поправил очки адвокат. — Смущают? Нисколько. Скорее забавляют. Омега отпил кофе и принялся преспокойно уплетать торт. Внутри он ликовал до такой степени, что еле сдерживался, чтобы не рассмеяться альфе в лицо. Вся эта церемония казалась ему сплошным ребячеством, но это в стиле Чонгука — напоминать, что он сволочь. Сокджин вытер рот салфеткой и пододвинул к пожилому мужчине бокал британского виски. — Перед тем, как объяснить генералу, что он лишил себя шанса быть воскресным отцом, выпейте. Для храбрости, — недружелюбно произнес он и подался корпусом вперед. — Его имя вписано в свидетельство о рождении с моих слов, о чем он Вам, разумеется, не сообщил. Я опозорюсь сам и опозорю его, когда приведу на заседание биологического отца. Он поведает суду, что мы живем душа в душу, а мой бывший муж отравляет нам жизнь. И что же сэр Чон противопоставит? — Передам дословно. — Будьте любезны. Доверие омеги снова пропустили через измельчитель. Он поправил одежду и от бедра зашагал на выход, гордо расправив непозволительно широкие плечи. Буквально выпорхнул из ресторана, но уже в салоне авто достал сигареты с ментолом и нервно закурил, представляя уровень генеральского гнева. Чон Чонгук женат на своей должности, а его дети — репутация и авторитет. Жил на две семьи долгие годы и, потеряв одну, не захочет потерять вторую. — Ты что себе позволяешь?! Дверь с грохотом приложилась к стене, и Чонгук уверенно похромал к омеге. Одичавший, грубый, любимый до онемения в кончиках пальцев. Дорогущий винил и адвокат поглощены, осталось последнее звено пищевой цепи — бывший муж, который вытянул перед собой брелок с тревожной кнопкой, демонстративно положив на нее палец. — Толку от патруля, если я в пяти метрах от тебя стою? Сокджин продолжил заниматься своими делами, игнорируя присутствие взбешенного мужчины, не упускающего шанса просверлить дыры в желанном теле, которое не голосило под ним уже несколько месяцев. Альфа мчался сюда, нарушая правила движения, чтобы прихлопнуть за угрозы, и продолжает звереть от равнодушия в свою сторону. Стоит в огромном выставочном зале, как та самая дворняжка на пустыре, и утробно рычит. Экспонаты вокруг насмехаются над ним, перешептываются, и он отсеивает лишнее, чтобы вшить себе на подкорку — генеральские звезды и волоса на голове омеги не стоят. — На моих плечах должны быть не погоны, а твои ладони, Сокджин. — На твоих плечах должна быть ответственность, но спасибо. Приму за комплимент. Стук трости по паркету начал стремительно приближаться. Омега сжал деревянную раму с картиной и устремил взгляд в стену, примеряя туда крюки, за которые его подвесят и выпотрошат. Собирает остатки смелости, но она отхлестала, заставляя ненавидеть себя за какую-то любовь, совершенно ненужную, бессмысленную. Пока Чонгук на расстоянии, обдумывать следующий ход проще. А когда ласкает дыханием шею и водит кончиком носа по волосам, хочется прекратить жестокую игру, в которой победителя и ничьей не будет. Исключительно проигравшие. Альфа забрался рукой под блузу, прижимаясь плотнее, и картина рухнула на пол. — Чонгук, отойди, — не просит, умоляет, но инстинктивно изгибается в спине. — Так убеги. Знаешь ведь, что не догоню. — Надоело бегать. Оставь меня в покое. — Мы не расстанемся, понимаешь? — Чонгук приласкал пальцами грудь и облизал кожу за ухом. — Я не позволю этому случиться, как бы ты не старался доказать, что все кончено. Я у тебя есть. Хромой, бракованный, но есть. Сокджин развернулся, и он увидел слезы и просьбу остановиться. Природа наделила омегу унизительной особенностью — терять голову при виде бывшего мужа. Тот случай, когда тело и душа тянутся, буквально вырываются, сердце им ускоренно поддакивает, но разум сопротивляется и вопит, что люди склонны врать. Поднимешь белый флаг, и тебя сожрут. Подпишешь мировое, и тебя запрут в комнате с прозрачными стенами, имитирующими свободу. — Сказочник. После выхода на пенсию можешь зарабатывать написанием романов. — Издеваешься? — Да, — выдавил подобие улыбки Сокджин. — Мы разведены, мы живем в разных концах города, но ты все равно надеешься. На что? На то, что вот так придешь, скажешь какую-то чушь, и я поверю в твои метаморфозы? — он положил ладонь альфе на шею и погладил проступающую вену. — Ты тиран, ты бессердечный подонок. Чего бы не коснулся, все полыхает. — Я не отличаюсь добросердечностью, но я не чудовище, — ответил Чонгук, сглотнув обиду, смешанную с возбуждением. — Ты не хотел меня выслушать, когда я пытался объясниться. Давай не будем обмениваться взаимными претензиями, а выстроим более конструктивный диалог. Омега поднялся на носочки и нежно, глубоко его поцеловал, упираясь ладонями в мощную грудь. Лениво проталкивая язык, аккуратно лаская верхнюю губу и добивая тихим стоном в рот. На мгновение показалось, что они вернулись в прошлое, когда история только зарождалась, когда не было желания отобрать друг у друга все ради присвоения до каждой клеточки. Жадность делает людей бедными. Чонгук обнищал, и сейчас на нем не военная форма, а лохмотья из собственной кожи. — Я тебя люблю, — прислонился он лбом ко лбу бывшего мужа. — Люблю, черт возьми. — Недостаточно. Сокджин опустился на пятки и забегал глазами по родным чертам лица, которые облюбовали мимические морщинки, на лоб спадают выбившиеся из-под геля пряди, и он заботливо их поправил. Альфа резко выдохнул и оперся на трость, чувствуя нарастающую боль в ноге, только вот она ничтожна и не перебьет боль душевную. — Животные действуют инстинктивно, защищая пару и потомство. Можешь считать меня животным. — Твоя любовь уникальна, Чонгук. Хоть на край света беги, хоть закапывайся поглубже, но под снежный ком все равно попадешь. Сокджина сшибло с бешеной скоростью. Он когда-то вышел за мужчину, который использовал его чувства в качестве половой тряпки, чтобы вытирать грязь с обуви, а потом этой же тряпкой хлестать по лицу, наглядно показывая, что любовь и страдания плывут в одной лодке. Такой у Чонгука язык любви — деспотичный. Но он же вставал по утрам раньше на полчаса, чтобы приготовить свежевыжатый сок; он же таскался с Хосоком по больницам, предлагая врачам баснословные деньги, только бы помогли; он же отвел Тэхена на балет, когда заметил, что маленький омежка крутится у телевизора, повторяя за танцовщиками. И фиалки по именам помнит, и вместо шоколада покупал выпечку, и качели красил, и накрывал уснувшего на диване мужа пледом, и забирал двойняшек в парк аттракционов, когда видел, что Сокджин хочет побыть один. Не переживал, когда наказывал детей, когда сорил оскорблениями, но стыдился после и стыд свой запирал в кабинете на сутки, убежденный в правоте. Брошенная на пустыре дворняжка, привязанная к семье, где когда-то была счастлива и нужна. Чонгук сморгнул слезы, которые пустил его внутренний ребенок, до дрожащего подбородка обиженный, кричащий вдогонку: «Ты живешь под одной крышей с другим, ты заботишься о нем и растишь нашего сына. А как же я? Неужели я не заслуживаю твоей любви? Неужели я так ужасен, что ты готов быть с кем угодно, только бы не видеть моего лица? Я уродлив? Постой, если не лицом, то, может, душой? Тебе моя душа кажется грязной? Если ты боишься испачкаться, я дам тебе перчатки. Только не уходи. Забери меня обратно, я одинок, я разбит, а особняк так пуст, что крики эхом барабанят по стенам». — Я старомоден и консервативен, а ты полная противоположность. Меня привлекла твоя взбалмошная натура. Понадобилось полгода, чтобы набраться смелости подойти, и 20 лет, чтобы развестись. Несправедливо. Чонгук снял с себя форменную рубашку и повязал омеге на талии, чтобы скрыть мокрое пятно на джинсах. Оглядев помятую белую футболку, Сокджин ощутил укол совести: он давно не оставался один, в доме всегда майор, по выходным приезжают дети, а Чонгук так и не научился гладить одежду. Внутренний ребенок долбит по ребрам: «Я несчастен без тебя, я безрукий, безногий, неустойчивый. Я не чувствую себя дома там, где мой дом. Я не чувствую вкуса еды, но чувствую горечь кофе, которую не чувствовал раньше. Столько молока выкипело, столько блюд пригорело, столько кружек разбилось. Мы могли бы не расставаться, но ты так далек, а я так озлоблен». — Я не устоял под напором молоденького курсанта. — К тому моменту я уже знал, что тебе нравятся вестерны, — Чонгук улыбнулся и вышиб из-под ног своего омеги почву. — Побездельничай, котенок, я сам тут все подготовлю. Как только альфа закрыл дверь, Сокджин пнул стремянку и начал мерить ширину зала шагами. Он плохо соображал, сквозь слезную пелену видел расплывчато и настоящее и будущее, но слышал отчетливо «я люблю тебя», сказанное мучительно тихо, полушепотом. Притворился, что его не размазало, когда прилип лопатками к стене, принимая язык Чонгука нескромно, удушая недосказанность поцелуями. В молодости он любил ходить в кино в одиночестве, но одиноким не был, потому что через пару рядов сидел будущий муж — курсант военной академии с огромными блестящими глазами и стальным голосом. Достав влажные салфетки из сумки, Сокджин вытер потекшую подводку, глядя на свое отражение в зеркале заднего вида, и взял с пассажирского пакет с чизкейками. В квартире его встретил Тэхен, собирающий пазл с изображением речного канала в Венеции. Он повернул голову на родителя и выражение лица сменилось на озадаченное. — Неплохая рубашка. Я у кого-то видел такую. — Ты сообразительный мальчик, но избавь меня от комментариев. Где твои братья? — Спят. А сарказм приветствуешь? Сокджин выругался себе под нос и, суетливо передвигаясь вдоль гарнитура, включил соковыжималку и достал апельсины из холодильника. — Пап, что ты делаешь? — Апельсиновый сок. — Из огурцов и яблок? — скептически уточнил Тэхен, дергая соковыжималку за шнур. — Что между вами произошло? — Развод. Сокджин оперся на столешницу, опустив голову, и по комнате разлетелись глухие всхлипы. Его усталость достигла критической отметки, он в моменте от стадии полного угасания и не разделяет простоты взглядов бывшего мужа, которому абсолютно не важно, комфортно ли им будет после измены, гостевого брака и судебных разбирательств. — Я был у отца на днях. Привез ему твое варенье, так он эту банку в один присест опустошил, а потом от боли в животе корчился. Честное слово, как дитя малое. Старший омега утянул сына на пол и прижал к себе, зарываясь пальцами в кучерявые волосы. — У тебя добрейшее сердце, Твикс. Сокджин чуть не вынес себе приговор, едва не посадил себя за решетку, превратившись в заключенного собственной глупости, но сделал шаг навстречу, чтобы Чонгук преодолел к нему километр полосы препятствий.

🌊🌊🌊

Грохот музыки с пьяными разговорами и вскриками, действует ему на нервы не меньше поведения Хосока. Юнги двинулся вдоль бара, не обращая внимания на косые взгляды, и остановился четко напротив мальчишки, сунув руки в карманы клетчатых пижамных штанов. Ревностно наблюдает за телом, обтянутым безвкусными тряпками. Когда-то Хосок отдавливал ему ноги, танцуя аргентинское танго в маленькой кухне, а сейчас назло соблазняет изгибами других. И сердце садиста заходится паникой от осознания, что не он один наблюдает за привлекательным покачиванием бедер, оголенным из-за вскинутых рук животом, на котором крыло буревестника и точечный шрам. Капитан обнял Хосока за талию и принялся жадно исследовать его рот, пробуя текилу с лаймом. Каждый гребаный альфа в этом блядушнике должен знать, кому принадлежит мазохистская плантация. Даже грея постель другого, она принадлежит мужчине с выжженными полями вместо легких. И от этой принадлежности с прогорклым вкусом хочется распластаться на мокром тротуаре. — Треугольники в небо! — торжественно воскликнул альфенок, перекинутый через плечо. — За мной приехал мой сторожевой пес! Юнги запихал его на пассажирское и размазал обслюнявленным пальцем темные тени на веках, опошляя без того вульгарный внешний вид. Не вынес пытки и поцеловал, больно надавив на затылок. Их зубы столкнулись, выбивая недовольный стон из каждого, и пока губы не распухли, альфа сминал их, оттягивал, высасывал все, что они могли ему дать. Повод жить и причину умереть. Хосок отстранился первым и припал к кадыку, чтобы оставить кровоподтек. — Куда мы едем? — спросил он, увидев морской пейзаж за окном. — Не знаю. Дай сигарету. Мальчишка достал из бардачка, где лежали кислые мармеладные червячки, потрепанную пачку и подкурил сигарету, следом передавая мужчине. В приоткрытое окно ворвался холодный поток воздуха, и он обнял плечи, вжимаясь в сиденье. Заметив, что звереныш мерзнет, Юнги включил подогрев. — Какого черта я должен срываться в ночь из другого города? Позвонил бы любовнику с этим гнилым шантажом. — Наверное, унизительно быть меченным альфой. Еще и брошенным. — Не унизительнее, чем быть альфой, которого долбят в зад, — срикошетил капитан, украдкой взглянув на датчик температуры в салоне. — Твой бармен в курсе, что ты не омега? Или ты рассказал ему душещипательную историю болезни и гон за редкую течку выдаешь? — Вы ничтожество, сэр. Тоскливое, одинокое ничтожество. — Хватит, — рыкнул Юнги, остановив машину на обочине. — Хватит клевать мозг, птенчик. Он выскочил из нового внедорожника и побрел к морю, чтобы не задохнуться от тяги раздеть молодое тело и впечатать в руль агрессивными толчками. Хочется песка нажраться от абсурдности ситуации: он не мог не приехать, когда Хосок угрожает обдолбаться и разложиться под первым встречным за 200 тысяч вон. Будь альфа сверхчеловеком, мальчишка бы на столбы с высоковольтными проводами лез, гулял на краю пропасти, подвергал себя опасности, граничащей с риском для жизни, чтобы за секунду «до» быть подхваченным на руки монстром с оттенком кожи безжизненным. — Поймал! Хосок ухватился за рукав вязаной кофты, запыхаясь, и намертво обнял руку. Невинное создание, кишащее маленькими демонами, рвущимися наружу с жуткими клыкастыми ртами, чтобы изничтожить. Юнги признал в них родных детей. Альфенок забрал сигарету и провокационно выдохнул дым в лицо. Пошатывается в безветренную погоду, призывает кончиком языка, скользящим по губам, и щекочет нос неконтролируемой жаждой овладеть, подмять под себя, откликаясь в хозяине приливом трепета. Хосок роет двойную могилу, сам того не подозревая. — Доволен шалостью? — альфа провел костяшкой указательного пальца по линии челюсти. — Считаешь безобидным меня терзать, жизнь моя поганая? — Делюсь накоплениями с созависимым. — Пока ерзал с его членом в дырке, не было ощущения, что в постели трое? — В постели? — многозначительно усмехнулся. — Ни разу. — Мелкая мразота. — Вы повторяетесь. Капитан утробно зарычал, и альфенок судорожно вздохнул, почувствовав обволакивающий мускус с нотками хвои. — Ты сливное отверстие, мальчик мой. В тебя приятно кончать, ты так отзывчив, — Юнги выдержал паузу для пощечины. — Не каждый омега может похвастаться любопытством и готовностью принять горлышко бутылки или рукоять молотка. Хосок дышать перестал, продолжая пристально вглядываться в темнеющие глаза, в которых видит себя и только себя. Он не выдумывает этого явления, он уверен, что пропитал Юнги болью целиком. Тишина вокруг контрастирует с оглушающим ревом внутри, оба готовы друг другу в ноги упасть и целовать лодыжки в жесте беспрекословного подчинения, потому что бежать некуда. Столько путей отступления, но тупик там, где домашние тапки и кроссовки утопают в песке, а в уголках глаз копится подлое признание. Юнги чувствует слабость перед маленьким большим бедствием, ворующим прямо сейчас его запах, и осознание того, что между ними ничего не изменится, перекатывается чем-то колким по позвоночнику и похрустывает хрящами. — Скажите спасибо, что все еще имеете доступ к моему потасканному телу, — Хосок выбросил окурок, стащил с себя безвкусную тряпку и положил ладонь мужчины на шрифт Брайля. — Чужое яблоко вкуснее. Жрите. Юнги на весь берег хочется орать, чтоб не смел предлагать себя таким образом, потому что это тело ему принадлежит и измучено по миллиметру когда-то давно. Он лично сотворил из него единую эрогенную зону и обозначился потребителем на пожизненный срок. — Я гранаты люблю, — пожал он плечами и уронил мальчишку на песок. — Приятного мне аппетита. Притянул к себе за бедра и навис сверху, впиваясь в рот до окровавленной слюны, уверенный, что там побывала лишь его сперма. Хаотично оставляет засосы со следами клыков поверх чужих пятен: мстит за пережеванное чувство собственного достоинства, выплюнутое в лицо с кислинкой лайма, — но мурлычет от несдержанных стонов. Хосок вцепился короткими ногтями ему в плечи, толкаясь в кулак, и прильнул всем телом, чтобы оскорбить небеса этой связью порока и врожденного дефекта. Плавится на остывшем осеннем песке и под тяжестью альфы, кусающего его щеки, и сует ладонь под резинку клетчатых штанов. Активно двигает ею вдоль члена, пачкаясь в обильной смазке, и неосязаемо чувствует на языке вязкий и терпкий вкус. — Молись, птенчик. Давай же. Хосок звучит как стук дождя по крыше домика у моря, как стрельба в тире, как ветер в лесу, как хлесткий ремень, как титры фильма, как депрессивная песня в салоне гелендвагена, как поток сквернословия, как течение ублюдской жизни, где любят читать стихи по утрам и никогда не смеются. Мальчишка пятками надавил Юнги на поясницу, чтобы плоть коснулась плоти, и оргазм стер обоих с дикого пляжа. Обездвиженное тело прошептало имя капитана, и тот занервничал в попытках скрыть его от стихии, подглядывающей за бесстыдством с 8 сторон света. Они никогда не занимались любовью, лишь одержимо трахались и хлестались до угроз убить, извращались и извращали, взамен получая зависимость и опустошение. Ставили сексуальные и психологические эксперименты, фиксировали пределы немыслимого, но так и не обозначили ценность в жизнях друг друга. Верили в свободу выбора, но их свобода скрипит песчинками на зубах. — Я — Господь, Бог твой. Да не будет у тебя других богов, кроме меня. Молись громче, грязная сука. Мальчишка всхлипнул, выгибаясь. Он лишь живое мясо, мерзость, внутри которой узко и горячо. Вставая на колени с высунутым языком, он не думал, что удовольствие на грани помешательства будет до одури сладким, что под ребрами разрастется пепелище размером с лунный кратер только от влажного шепота и утешающих поцелуев. Хосок пожелал капитану корчиться от боли, но корчится сам. В груди невыносимо гудит, скребется, щемится, рвется, хочется кричать, но даже скулить получается через раз. Он стал неотесанным булыжником, которым альфа пробил себе висок. Юнги заботливо положил свою кофту под стертые лопатки, приласкал щиколотки, толкаясь в наспех растянутое отверстие, мешая себя с песком, налипшим на ягодицы с россыпью родинок. Он смотрит на окровавленный камень в своих руках и видит мрамор, холодный как надгробная плита, а монстр чувствует в нем тепло жизни. — Ты ведь любишь звезды, — погладил капитан алеющие скулы и положил ладонь на шею, чтобы придушить источник боли. — Я их тебе покажу. Когда одна падала, он жадно высасывал из податливого тела свое семя, а Хосок загадал желание: чтобы его раздробило на нечетное количество кусков. Мальчишка вздрогнул сквозь сон от громкого хлопка и приоткрыл глаза, чтобы понять, что он все еще жив. После вязки и гематом средней тяжести он все еще жив. Ноги затекли, и боль стреляла от каждого движения, комкаясь немым воплем в глотке, таким же отчаянным как попытка объяснить дикому альфе, что он больше не выдержит. В салоне внедорожника, где-то на краю света, где нельзя кричать и пахнет потом, спермой и слюной, слишком душно для двоих. Порванная одежда и засохшая на лице кровь не вызвали в Хосоке смятения. Его внимание и искреннее беспокойство сфокусировались на Юнги, который стоял с сигаретой на берегу. Туман опустился так низко, что море напоминало о себе шумом волн. — Юнги, — подошел сзади альфенок и поцеловал между лопаток. — Я хочу кушать. — Ты рыдал в моих руках, а я не успокоил. Прости. За череду узлов, за вздутую кожу на ягодицах, за изуродованного буревестника, за синеву на внутренней стороне бедер, за след от зубов вокруг собственного имени, что останется шрамом. А Хосок тянется к нему, потому что замерз. — Бургеры будешь? — спросил Юнги и, зажав сигарету зубами, накинул на мальчишку свою куртку. — По дороге из города видел кафе. Звереныш запыхтел, устраиваясь в объятиях, и вытащил из кокона руку ладонью вверх. Капитан скинул в нее пепел. — Только поедим в машине. Не хочу, чтобы люди о тебе плохо думали. Хосок посмотрел мужчине в лицо, тот нахмурил брови, выдыхая дым через нос. — У тебя приоритетный кретинизм, птенчик. С Юнги разговаривает не тот мрачный «омега», что высокомерно глядел на него когда-то снизу вверх, не тот строптивый школьник, что ждал мармелад и ананасовый сок после пылких встреч, не свободолюбивый сын полковника, а остатки Чон Хосока. Если под сумасшествием имелась в виду размытость между послушанием и жертвоприношением, то Бог свое дитя покинул, уступая место Дьяволу. Хосок не разобрался с неизвестностью и вернулся к губителю в поисках неправильного, ненормального, аморального, будто страдания — его пища. Юнги помог мальчишке умыть лицо и выдал найденную в багажнике футболку, которая впитала запах кожаного салона. По пути в Пусан они заехали в придорожное кафе, где альфа взял кофе и бургеры, чтобы с рук накормить изморенного звереныша. Едва он открыл пассажирскую дверь, как в грудь ему уперлось дуло глока. По щекам у мальчишки текли слезы неконтролируемо, горячо, как гребаный кофе, вылитый на вязаную кофту. — Опусти пистолет. — Ты меня не бросишь, — прошипел Хосок. — Я себе обе ноги сломаю, чтобы ты на руках меня носил. — Убери пушку, — капитан дернулся вперед, но мальчишка пнул его в живот. — Хосок, не зли меня. Ты не вынесешь последствий моего гнева. — Поклянись, что не бросишь. — Что за глупости? — нервно засмеялся Юнги. — Ты звонил мне, не переставая строчил сообщения, присылал фотографии, снимал видео, на которые я дрочил. Не отвечу на одно сообщение, ты сверху лупишь десятью. Не отвечу на звонок, ты рвешь мой телефон бесконечно, — он говорил с нежностью в голосе, усыпляя бдительность дичи. — Я здесь, потому что ты вынудил. Пугать пистолетом бессмысленно: он не заряжен с того дня, когда я выпустил всю обойму. Хосок поджал губы от злости. Шею щекотали соленые капли, скользящие под футболку, местами стягивая травмированную поцелуями-побоями кожу. Он так хотел взаимности, что решил выпросить ее у Юнги, а не взрастить в себе к Донмину. — Я плохо замаливал грехи этой ночью? Мой сэр разочарован? — Нет, ты старался, но передо мной не нужно задерживать дыхание как перед святым ликом. Я был всего лишь опытом. Дерьмовым, но опытом. «Ты для меня все» умолчал Хосок, но тончайшей иглой выбил на роговице, что любит от Земли до плеяд, в 444 световых года, с того дня, как запомнил прощание на всю поганую жизнь. И помнится не адская разрывающая боль, а немой крик «я люблю тебя» с каждым толчком. «Я позволяю тебе это делать» с каждой упавшей на жесткое сиденье слезой, «потому что люблю» с каждым унизительным словом, что сам Дьявол шептал в родимое пятно за ухом. — Я ждал тебя, скорбил и прощал, но ты только что смешал мои чувства с мусором, — тихо ответил мальчишка, склонив голову набок. — Сколько же я должен тебе отдать, чтобы иметь возможность дожить остаток рядом? Назови теперь и ты свою цену. — Ты сошел с ума. — Хуже. Я тебя люблю. Чон Хосок любит грязь, а Мин Юнги — грязь. Он показал звезды, самые яркие в блядском небе, отражающиеся в блядском море и в блядских разноцветных глазах. Быть может, стоило сказать о нарушении девятого правила раньше, когда в блядском лесу его трахали на блядском капоте, а он наивно поверил в бога и любовь. Быть может, стоило прислушаться к брату, который просил не зарекаться от чувств к моральному уроду, или поверить отцу, что никакой Мин Юнги не единственный, а мимо проходящий, случайно зацепивший красивыми руками с длинными пальцами. Тогда унижений бы не было, как и направленного на любимого человека пистолета. Как мотылек на свет, птенчик стремился к капитану. Упрямо бился о фонарь, не принимая очевидную преграду; мог улететь туда, где тень защищает тонкие крылышки, но выбрал сгинуть. — Мне не нужна твоя любовь. Подотри ею пол. Хосок кинул пистолет на приборную панель и повис на альфе, подхваченный за талию. Кроссовки едва касались домашних тапок. — В тебе говорят противоречия из-за ложной истинности, я знаю. Все знаю, — обрамил он лицо Юнги ладонями. — Тэхен рассказал, когда ты ушел рано утром. Мне наплевать, сколько времени у нас есть, забудь и ты о благородстве, не нужно жертв во имя моего счастья. Без тебя я счастлив не буду. — Птенчик, замолчи, прошу тебя, — рвано выдыхая в губы, ответил капитан. — Ты не понимаешь, о чем просишь. Он жалеет неразумого звереныша, что так отчаянно рвется умереть, разбиваясь о прозрачное стекло в поисках щелей. Мальчишка нетерпеливо покрывает поцелуями веки, скулы, щеки, губы, подбородок. Безрассудно влюбленный, использованный, обманутый, но все еще верящий в бога. — Нет никакой любви, понимаешь? Между нами ее не может быть, — Юнги с трудом оторвал от себя альфенка и перехватил запястья. — Сядь в машину, дрянь. Не раздражай меня, иначе вывихну лодыжку. Хосок выбрался из крепкой хватки и побежал прочь, как можно дальше от невыносимого позора. С искаженным рыданиями лицом, с глубокими ранами, оставляя багровые следы и волоча крылья, чтобы спрятаться от мира и погадать, выдергивая перышки. Но желание быть раздробленным на нечетное количество кусков, загаданное в исступлении, звезды не забыли. Визг тормозов, мощный хлопок и тихое «бум», извергнутое в ухо Юнги с насмешкой. Мир изменился так резко, монстр внутри свернулся в комочек, безразлично взглянув на отлетевший в сторону кроссовок, а в голове потоком ублюдской жизни: «Нужно было сломать тебе обе ноги и носить на руках». — Вставай, — сквозь зубы процедил капитан, еле разомкнув мокрые губы. — Я сказал, вставай. Мальчишка лежал на потемневшем от крови асфальте в неестественной позе. Зелено-голубые глаза блестели, отражая подгоняемые ветром облака, и Юнги смотрел в них с жуткой болью под ребрами, где рубец за рубцом царапалось имя из пяти букв. Он оглядел раздробленное на 13 переломов тело и протянул руку, чтобы коснуться еще теплой кожи. Но побоялся причинить боль и лишь аккуратно пригладил запачканные светлые волосы. Сгорбившись, он завыл под натиском 6 герц, медленно погибая от разрыва сердца. Я же люблю тебя, маленькая сука. Вставай. Я увезу тебя, куда попросишь, и доживу рядом свой остаток, клянусь. Клятвы — пустословие.

Ему больше не нужна твоя любовь. Подотри ею пол. И десятки лет доживай, целуя холодный мрамор могильный, в любви признаваясь, и шипами белых роз протыкай ладони, обезобразившие жизнь и смерть изгоя-птенчика, что летал над морем цвета индиго.