birdie.

В банке с надписью «Сахар» лежала соль.

Заснеженный асфальт манит перелезть через подоконник, но Юнги выпускает в окно дым, а не изувеченное тело. Никакого всплеска дофамина от предвкушения первой затяжки. Привычный утренний ритуал. Врач настоятельно просил не курить, как будто из-за никотина станет хуже, как будто запах спелого граната не нанес когда-то вреда легким, как будто всему виной не 13 колотых, а безобидная сигарета. Таблетки пьются горстями, альфа уже не различает, какие для чего нужны, потому что вообще не нужны, но состояние полуовоща привлекательнее осмысленности. Пропустишь один прием и царапаешь постельное белье, такое ужасно белое. А поздними вечерами хочется удавиться подушкой, если небо чистое и видны звезды. Они режут острыми углами без анестезии, вскрывают старые раны и ковыряются подобно патологоанатомам.

— Причина смерти? — Разрыв сердца. Плыл на корабле в шторм, накрыло инфразвуковой волной в 6 герц.

Пирс забежал к нему по пути в отделение травматологии, чтобы отдать постиранные вещи и несколько мотков шерстяных нитей цыплячьего цвета. Принимает честность без потери самоуважения, но с явным замешательством, ведь еще утром он был для Юнги мышонком. Банальное прозвище уже не несет безобидный подтекст, в нем намеки на серость и пресность. Омега хорош собой: внешняя картинка так же красива, как и внутренний мир, который прячется ото всех в защитной реакции. Капитан мог бы стать частью этого мира, но несчастный человек не сделает кого-то счастливым. Как говорил альфе папа: «Зачатый в слезах либо других ими умоет, либо в своих же захлебнется». — Избавь меня от речей, что мы не сошлись характерами. Я не первый день живу. Юнги припал губами к запястью омеги и устремил взгляд на выдающуюся зону декольте. — Для меня ты был отвлекающим маневром, а тебе нужна была точка опоры, чтобы двигаться дальше. — Какая же ты прямолинейная скотина. — Хватит носить траур. — Хватит пялиться, — выдернул руку Пирс и застегнул блузу под горло. — Знаешь, грубость — не черта твоего характера. Это следствие тяжелого развода и многолетнего одиночества. Ты боишься довериться, я тоже боюсь, но мы хотя бы попытались, верно? Капитан прижал ладонь к влажной от слез щеке и погладил в благодарность за проведенные вместе недели. Эти слезы его не привлекают, потому что уродливы. Люди всегда выглядят некрасиво, когда плачут. Исключение — породистый мальчишка. За его опухшее личико Мин Юнги готов монстра внутри себя взращивать и окна заколотить досками. — Парень в дверях, — неуверенно продолжил омега, вытирая подбородок. — Разве он не слишком молод? Зачем тебе этот юнец? Таскаться охранником в ожидании любовного треугольника, где ты станешь лишним? — Стереотипы. — Интересная штука… Я должен чувствовать себя брошенным, но вместо этого переживаю о том, что тебе снова разобьют сердце. Советуешь сменить одежду, а сам питаешь иллюзии. — Я имел в виду вовсе не одежду. Пирс скромно улыбнулся и вовлек Юнги в поцелуй. Легкий, непошлый, с терпким послевкусием расставания. Муж когда-то целовал альфу также, в той же больничной обстановке, поставив жирную точку спустя несколько лет брака и неопределенности. Жест милосердия. — Давай опустим банальности о том, что нужно остаться друзьями. Мы ими никогда не были, Юнги, — омега поправил одеяло и взял пальто, лежавшее у альфы в ногах. — Время действительно лечит, я уверен, но тебя оно почему-то не взлюбило. Юнги всегда считал, что время не лечит и даже не залечивает, оно закаляет. Стоит ему вспомнить, что муж ушел к гражданскому, как в груди неприятно свербит, ведь он своего омегу любил и помнит, насколько было трудно проходить путь от непринятия к смирению. На самом деле та боль от измены стала обыденной, как кружка паршивого растворимого кофе по утрам. Одному из его солдат в Японии оторвало ногу при взрыве, но на днях этот парень получил протез и учится со своей болью уживаться. Через год-два он примет себя и будет ходить увереннее, а после и вовсе прекратит обращать внимание на то, что у него нет части ноги. Ко всему можно привыкнуть, даже к боли — физической и душевной. Но в конце концов, жизнь не равна героическому поступку, чтобы отчаянно доказывать самому себе, что ты и без ноги и с разбитым сердцем успешно просуществуешь. Иначе люди не создали бы протезы, алкоголь и антидепрессанты.

flashback

Мокрый нос уткнулся в щеку, оставляя бледно-красный отпечаток, и альфа поморщился сквозь сон. Передние лапы настойчиво толкнулись в травмированную руку, чтобы разбудить человека и передать окровавленный снимок. Фотография Хосока держала в этом мире также крепко, как буревестник держался за свое море. — Лид, отвали, — отмахнулся Чимин, но пес зарычал, и пришлось разлепить веки. — Да что с тобой не так, приятель? Опять дрянь какую-то притащил? Он забрал фотографию и посветил на нее фонариком. Секунды ушли на полное пробуждение, и врач подорвался с кровати и начал нервно одеваться, обнаружив соседнюю пустой и холодной. — Мин Юнги видели? — спросил он у мимо проходящих дежурных, потеряв собаку. — Рядом с лесом ошивался, — указал в сторону один из солдат. Впереди слышен собачий лай, снег неприятно падает за шиворот и заставляет поежиться. Под тусклым светом фонарика растет беспощадно кровавая луна. Альфа шлепнулся в жижу и прижал два пальца к шее капитана, но без того видит, что испарения над телом нет. Кровь почти остыла, но снег еще медленно тает, касаясь сухих губ. — Ты просто замерз, — через рвотный позыв процедил Пак, взгромождая друга на спину. — Просто замерз. В аду не слышен треск костра, там нет ничего, что может согреть. Воспоминания не спасут — их стирают. И этого Юнги хотел даже больше, чем утонуть в слезах мальчишки, помешанного на мазохизме. — Я твою пулю словил, чтоб ты вот так позорно сдох?! Живи, сукин сын! Чимин не помнит, чтобы так яро желал кого-то удержать на этом свете, до отдышки и рычания подстреленным зверем. Он передал капитана дежурным и приказал нести в операционную, а сам побежал за святошей из Индии, попутно залетая в казармы с криками, что нужны доноры крови. — Рави, вторая положительная. Парнишка застыл перед операционным столом и перевел взгляд на врача, который подключал всевозможные провода к практически обескровленному телу. — Сэр Пак, ему это не поможет… — Я тебе скальпелем глотку вскрою, — зашипел на него альфа. — Делай свою работу. Рави установил катетер, искоса поглядывая на монитор, отображающий сердечный ритм, равный предсмертному, и рванул брать кровь у солдат. Писк аппаратов накаляет обстановку, но Чимин успокоил себя уменьшенной вдвое дозой, оправдываясь перед капитаном болью, мешающей сосредоточиться. Он эмоционально привязан: долгие месяцы альфы были плечом к плечу и делили все, начиная от бутылки воды и заканчивая скорбью по погибшим. Пак Сынхо молился вечерами за каждого и умер в доме беременного омеги. Таков закон: один умирает, другой рождается. Господь омегу все-таки услышал. — Фибрилляция желудочков, сэр. Пульса нет. — Реанимируем! Все в сторону! Солдаты, помогающие на операции, отошли подальше, поджав губы, смотрят на все это глазами брошенных детей, чувствуют вину за случившееся, вспоминают доброту офицера, что раздавал последние шоколадные конфеты, отказывался от горячего чая в их пользу и всегда внимательно слушал, но молчал в ответ. Судьба размеренно похаживает рядом, прокручивая между пальцев фигурку солдатика. Грудь всколыхнулась от очередного разряда, и Чимин осел на пол из-за дрожи в ногах. Мин Юнги видел смерть. У нее крылья буревестника на теле и родинка на верхней губе.       

end of flashback

Капитан отшвырнул спицы и шерстяной моток. Трясущимися руками шнурки завязать трудно, не говоря о многолетнем хобби. Юнги не злится на свою беспомощность, в нем столько ненависти скопилось, что остальное на ее фоне меркнет. Он лежал на чужой земле, вспоминая школьника с фиалками, чтобы облегчить предсмертную пытку, но сейчас представляет, как поименно ломает маленькие кости. Хосок без ножа кромсал одним надменным взглядом, парой необдуманных слов, ядовитым «ударьте меня, капитан». И ядом прыснул в метку, и пожелал сдохнуть в муках. — Как ты? — спросил Фарэй, присаживаясь на стул рядом с койкой и кидая пакет с сигаретами подопечному в руки. — Сначала думаю, что нахожусь тут, как в тюрьме, потом вспоминаю, что в квартире Хосок разве что потолка не касался, и сразу больница превращается в санаторий. Чудесное место, но еда безвкусная. — Не важно, где ты находишься. Сам себе о пацане напоминаешь, — наставник закинул ногу на ногу и обхватил ладонями колено. — Специй привезти? — Ты в качестве друга пришел или психолога? — нахмурился Юнги. — В качестве слушателя. — Тогда помолчим. Прошло три дня с их встречи, но Хосок до сих пор не пришел. Видимо, поплакался отцу и сидит запертый в комнате. Однако, как бы старательно сэр Чон не прятал своего ребенка, обреченность на человека будет заставлять сына карабкаться из этой дыры, только бы увидеть смоляные глаза и ощутить тепло опасных рук. Помешанному на насилии и сексе желать больше нечего, его рацион состоит из фиолетовых синяков, крови и адреналина. Скудное меню, но мальчишка вовсе не пост держит.

— Сэр Мин, а Вы знали, что у птиц тяжелые крылья? Им приходится носить этот груз, чтобы иметь возможность летать. Парадоксально, — альфенок забрался к мужчине под плед и поцеловал по-родному в лоб. — Счастье и тягота являются синонимами.

Медбрат устанавливал капельницу, когда в дверях появился Хосок с подарочным пакетом в руках и свежей ссадиной на подбородке. «Выбрался из дыры», — мысленно усмехнулся Юнги и попросил омегу оставить их наедине. Невооруженным взглядом видно, что мальчишке страшно: впился пальцами в пакет, что-то ищет на потрепанном линолеуме, учащенный пульс бьет альфе в уши параллельно с собственным. Юнги приподнялся на койке и поманил обескрыленного птенчика к себе. Хосок медленно зашаркал ботинками, но с каждым шагом ловил пули размером с метеорит. Хрупкие плечи стали еще жалостливее, никакой он не орел, как утверждал брат, он птенец с кучей переломов и ожогов. Не храбрится, не строит из себя гордого или сильного, открывается своему богу, который предавал и предаст еще не раз. И ведь Хосок знает, что у персонального Всевышнего есть такая вредная привычка, но тот даже курить не бросит. Проще маленькое огромное проклятие с балкона однушки. Ноги подкашиваются не от поцелуя, которым он грезил последние 10 минут, а от физической слабости. Внутри он мертв вот уже несколько месяцев, но, оказывается, убитого можно убить повторно. Достаточно воскресить в нем надежду и отнять. Все, что мальчишке остается, это рухнуть на колени безвольной тушей и ждать похвалы. Хотя бы намека на то, что он послушная дрянь, жалкую крупицу выдуманной важности. Задницу на пятки, ладони на бедра, голову вниз. Тихо плачет — громко нельзя, роняя себя на любимое дно. Снова. — Мне холодно, — содрогаясь, произнес он и сжал пальцы в кулаки. — Я предупреждал. Минус 50. Где-то в Северном Ледовитом океане. Палуба покрыта льдом наглухо, капитан тоже замерз до корки, но хруста движений не слышно. Они оба в полярной бездне. Мальчишка до жути исхудал. Юнги смотрит на него с сочувствием, хочет укутать в теплое одеяло и покормить с рук, сцеловать слезы, которыми сам же награждает. Но проклятой ненавистью к беззащитному существу давится, потому что выхода этой энергии нет. Он не может простить долгие месяцы в аду, когда навязчивые мысли пожирали разум, когда метка зудила и не давала покоя, когда умирал без мальчишки во всех смыслах. За желание оберегать его отправили на погибель, за желание обладать ему нанесли 13 ножевых, за желание не выпускать родные руки его с того света достали, чтобы продолжал мучиться от одержимости. И лучше бы не жить, чем видеть того, по кому нутро страшно воет, и знать, что собственности коснулся чужак. Юнги своему птенцу-инвалиду в ревности клялся, и сейчас эта клятва жива как никогда, но он переводит взгляд на блеклые стены и погружается в бесцветный мир. В мир психозов, таблеток и утренней тошноты. — Занятно, конечно, но не унижайся. Это лишнее. Альфенок отрицательно помотал головой и сгорбился до безобразия. — Хосок, ты утомляешь, — тяжело вздохнул капитан и отвернулся. — Разве можно считать самопожертвование унижением? — тихо заговорил мальчишка, подползая вплотную к койке. — Посмотрите на меня, это же я — Ваш птенчик. Неужели Вы меня не признаете? Широкая спина вздымается от ровного дыхания, но каких усилий Юнги стоит сохранять спокойствие. Он разнесет палату к чертям, как только останется в объятиях славного одиночества, что забилось в угол при виде альфенка. Сидит, поджав ноги, и трясется от страха быть ненужным. И Хосок этот страх с ним делит пополам. — Я же без Вас никто, — еле шевелит он губами в попытках разбудить монстра. — Я же бесправный. — Да без страданий своих блядских ты никто! — заорал капитан, вырвав иглу из вены и присаживаясь на краю койки. — Я лишь средство к их получению. Ты зациклен на том, чтобы постоянно рыдать, быть избитым, растоптанным, никчемным. И ради достижения цели ноги раздвигаешь и стонешь как девственник. В этом твой смысл жизни. А мой в тебе самом. — Что же ты плачешь так, будто мои слова тебя задели? Где угрозы? Где демонстрация слабости? — Воспитали себе питомца и упрекаете в безволии. Вы стыдитесь результата Ваших трудов? Юнги стиснул челюсти и посмотрел в разноцветные мокрые глаза, полные обиды. Микротоком прошибло руки, и тремор охватил до кончиков пальцев — побочный эффект от воздержания. — Проваливай, пока я тебе ребра не сломал. — Сломаете и сами же залечите. Я не боюсь. Всякий раз, когда Вы били меня в приступе ярости, я принимал Вас и прощал, потому что знал, каким заботливым Вы способны быть. Хосок вцепился в запястья альфы и начал нетерпеливо зацеловывать ладони. Их вкус не изменился: сигареты и молочная каша с щепоткой свинца. 12 аркан — Повешенный, 15 аркан — Дьявол. Искаженная реальность и зависимость с приставкой «со-». Фигурка солдатика и полет вниз головой, тяга к нанесению телесных и размозженный буревестник об садистскую гладь. Каждое явление природы носит имя человека напротив, второе имя Хосока — имя человека напротив. Он был рожден его продолжением. — Я обрел веру в бога в тот день, когда Вы надругались над моим телом. И на всю свою поганую жизнь запомнил наше прощание, потому что боль была настоящей. Она прошла через сердце. — На алтарь Вам положена жертва. Других богов у меня нет и не будет. — Безумие, — засмеялся Юнги. — Ты чокнутый. — Как и Вы, сэр. У нас на двоих один недуг, — альфенок посмотрел на их переплетающиеся пальцы и убедился в своих суждениях. — Эмоциональная глухота, немота и слепота. Альфу завораживает этот бред сумасшедшего, он перебирает пальцами по мозолистым ладоням и увязает в болоте. Кем бы он был без него? Пустым местом, нулем, на который делить нельзя, обозленным и одичавшим животным. Вставал бы по будильнику, слушал новости, пока собирается на работу, заливался алкоголем вечерами и трахался с кем попало. Печальная нищета для щедрого на побои. Капитан аккуратно подцепил разодранный подбородок и помрачнел. — Отец дурь из тебя вышибал? — Я сам упал во дворе, когда в гараж убегал, — ответил Хосок, не отрывая умоляющего взгляда от воскресшего мужчины. — Отец накормил меня сигаретами, но не бил. Он безусловно заслуживает Вашего гнева, но прошу, не совершайте ошибку. — Моего гнева заслужил только ты, птенчик, — выстрелил Юнги в упор с присущей ему безжалостностью. — Не вторгайся на мою территорию под видом ягненка. Твои запросы не соответствуют образу жертвы, и сладкую задницу ты притащил ко мне, чтобы я ее трахнул. И я ее трахну. А потом ты уберешься отсюда и придешь только тогда, когда мне понадобится твоя узкая дырка. Большего ты и не предложишь. Хосок занервничал и поднялся на ноги, чтобы поставить подарок на тумбу и подышать свежим воздухом у окна: истерика подкрадывается и щекочет затылок, а доминирующий запах альфы угнетает. Тягучий, насыщенный и отталкивающий, что сродни концу света. Но какая разница, как этот конец произойдет, если он неизбежен. Напоследок вдохнув соленое море поглубже, мальчишка закрыл окно и обернулся. Юнги бесцельно гипнотизировал точку перед собой. Раньше они могли пылко спорить о жизни на Марсе, а сейчас те редкие разговоры потеряли всякую важность. — Когда я увидел Вас с омегой, мне показалось, что я кричу от боли, но я молчал, пораженный ею же, — нерешительно обнажился Хосок. — Между вами все серьезно? — Взаимовыгодное спасение. — Скоро же Вы от меня отказались, словно я мусор какой-то или хлам. — Я не стремился тебя заменить. Подобным ты у нас промышляешь. — Вы имеете полное право скалить зубы, полагая, что я искал Вам замену. Но я считал Вас мертвым, а Вы знали, что я жив, и ничего не сделали для того, чтобы я ночевал у Ваших ног. А я бы ночевал. Ну, и кто из нас настоящее зло? Юнги ухмыльнулся и приблизился к глупому зверенышу, заставляя того вжаться в подоконник. Уперся кулаками по обе стороны от его бедер и зарылся носом в высветленную макушку, шумно вбирая гранат. Дуреет, как с течными омегами не дурел. От альфенка источается неконтролируемая ревность, жадность, и за ними шлейфом ползет страх отчуждения. Капитан не знает, но Хосок насчитал по дороге 6 светофоров, 9 красных машин, 12 ступенек на входе и 53 шага от лифта к палате. — У Вас кровь на руке. Можно? Вдоль вен одинокой нитью. Мужчина кивнул, и Хосок собрал ее костяшкой указательного пальца и причмокнул, распробовав. — Так и будем доказывать друг другу, чья боль страшнее? — с томной хрипотцой заговорил Юнги, усаживая его на подоконник. — С каких пор мы вообще что-то обсуждаем? И устроился между ног, требовательно их раздвигая. — Перестаньте морочить мне голову. Верните ошейник. — И за что тебя уважать, скажи? Потасканные омеги из борделей и те достоинство сохранили, а ты сочишься, стоит мне подстилкой тебя назвать. — А я люблю быть Вашей подстилкой. — Любишь? Ты глупее, чем я думал, — прокрутил капитан нить с лунным камнем на его руке. — Забавно наблюдать, как ягненок убегает от стаи волков и кидается на циркулярную пилу. — Да чтоб меня ею на части разрубило. Мальчишка снял куртку и забрался холодными ладонями под пижамную рубашку, чтобы погладить ранения через толщу бинтов и согреться хоть немного. Юнги навис сверху и оттянул волосы-перышки, хватая его губы своими, аккуратно посасывает и трется стояком о молнию на джинсах. Рычит из-за отсутствия силы воли, выпуская демонов из клетки, претерпевает переломы от третьего до шестого ребра, пока они тянутся к прикормленному кашей продолжению. Робко прощупывают, будто не знают, кто перед ними и почему так жарко стало от каких-то несмелых действий. Хруст ледяной корки слышится успокаивающим «я скучал, мой птенчик», и Хосок уже прижат альфой к постели и пачкается его слюной. Руки беспокойно гуляют по телу в стремлении подмять под себя, наглаживают тощие бока и возвращаются к лицу. Этот затяжной поцелуй отличается от остальных, он личный. Интимный настолько, словно они в тесном спичечном коробке. Две сгоревшие спички, изогнутые и бесполезные. Несчастные до ужаса, ведь только несчастных влечет глубина, высота и боль. — Прости, — прошептал Юнги в губы, что сделали из него утопленника, и отстранился. — Ты с неба звезд ждал, но я не стану относиться к тебе иначе. Между нами ничего не изменится, будь ты хоть бесконечно шелковым мальчиком. Я продолжу тебя калечить, — он провел тыльной стороной ладони по румяной щеке и поцеловал каждое веко. — Ты мне реки наревешь. — Нареву, обещаю, — разбито улыбнулся Хосок, изучая возрастные морщинки. — Смысл моей жизни не в страданиях, а в том, чтобы страдать рядом с Вами. Альфа перевернул его на живот и приспустил джинсы вместе с бельем. Протолкнул большой палец в мягкие растянутые стенки на пробу, смял ягодицы и принялся хлестать до очертания ладони, подслушивая вскрики удовольствия в подушку. Хосок ерзает по постели в попытках раздвинуть ноги, просит вставить и вытрахать остатки здравого смысла, но вместо члена чувствует горячий язык и утыкается обратно. Юнги сполз на пол и подтащил его к себе, срывая штаны с треском ткани. Голодно вылизывает и урчит, чувствуя легкое удушье от сдавливающих шею бедер. Рисковый спидбол ревности и сексуальной одержимости. Внутренний голос кричит: «Будь проклят». А сердце отстукивает: «Мое-мое-мое». Хосок скомкал наволочку, изливаясь на простыню, и стыдливо спрятался. Очаровательное зрелище: когда-то он развязно двигался сверху, не стесняясь наготы, а сейчас алеет от чужого трепета и пошлых фраз. Альфа умиляется такому поведению, мурлычет, расстегивая пуговицы кардигана, который сам же связал, ни одной петли не пропустил. Ласкает пальцами соски, слюной ведет к крылу буревестника, следам от потушенных сигарет, метит везде, где достает. На левом бедре у мальчишки шрам от спицы, и он каждый сантиметр шрама целует. Почти безболезненно. Ноет только между третьим и шестым, так и хочется вырвать этот клокочущий сгусток и швырнуть на пол вслед за вязаным кардиганом и пижамной рубахой. На месте, где был ожог от дула пистолета, капитан заметил крошечную татуировку — его имя шрифтом Брайля. Он провел по точкам подушечками пальцев, и имя отдало приятным покалыванием, но то ластится чужое сердце, загнанное и уязвимое, в ожидании долгожданной близости. Тела скрепляются объятиями, с губ не слетают грязные ругательства, только «будь послушным» в родимое пятно. Юнги трется плотью о плоть, ловит ртом скулеж и приглушает своими стонами, доводя обоих до мелкой дрожи. Дьяволам душу продают, но Хосок не запросил за свою ни воны. Альфа готовится его затоптать, по-собственнически смотрит на приоткрытый от возбуждения рот и размазывает сперму по худощавому телу, чтобы каждая клеточка впитала мускус. — Ты громкий. Молись потише, — затянул он рукав рубашки на шее. Мальчишка извивается под ласковым садистом, шипит от опасных касаний, но поощряет увечья ценным «еще». Юнги наблюдает за метаниями с восторгом и подставляется под царапины, позволяя выместить всю скопившуюся боль: за долгое отсутствие, за приемы у психиатра, за увядший Секстант, за раздербаненную в клочья надежду. Под ним хнычут так сладко, в глаза смотрят так затравлено, будто не чернью сущность пропитана, а святостью. — Всю свою жизнь — мне, — ворвался капитан на всю длину и начал лениво двигаться, позволяя привыкнуть. — Я умом тронулся за 300 ночей без тебя. Стоило мне уснуть, как ты являлся и звал меня, истошно плакал. Терпеть эти крики не могу. Я становлюсь слабым, когда слышу свое имя из твоих уст. Ты уничтожаешь меня подобно саранче, паразитируешь внутри, деревьями разрастаешься. Сколько я воевал, постоянно слышал людские крики, но ты нечеловеческим воплем голосил в моих снах. Похотливый звереныш ревет ему реки, не имея права признаться, что нарушил девятое правило, но выполняя одно из главных — не кричать. Ловит капли пота, падающие с черных прядей, ловит вкусные губы, чтобы успокоиться и осознать — Мин Юнги, правда, жив. Это он кусает его щеки, раскаляясь от размашистых толчков, это с ним всегда хочется пить, и ради него быть самой послушной дрянью. Только бы никогда больше не услышать о ненависти, только бы не оказаться за бортом их самодельного кораблика. Он не произнесет родного имени — ему запретили, но оно греет подкожно там, где был ожог дулом пистолета. — Сэр, остановитесь. Вам нужен врач, швы разошлись. — Заткнись, — огрел пощечиной Юнги и закинул его ноги на плечи. — Мне нужен ты. Принимай, пока сытым не стану. Жестоко, нечестно. Мальчишка приподнялся в локтях и начал сопротивляться, отталкиваясь пятками, но альфа в беспамятстве. Он усадил его на бедра и заставил плавно натягиваться, вцепившись в бока. Палата наполнилась влажными звуками и свистом раздробленного дыхания. Хосок чувствует эту наполненность уже в районе желудка, выгибается, запрокинув голову, и хватает ртом воздух, но Юнги его аппетит знает. Льнет всем телом, чуть ли не всхлипывая от удовольствия целовать острые плечи и держать взглядом их отражение в окне. Безупречный вид — широкие ладони на изящной талии. Альфа проследил за вздымающимися бедрами и указательным пальцем обвел крыло буревестника на спине, запуская рой предоргазменных мурашек. — Повяжите, — гортанно провибрировал мальчишка, сокращая мышцы вокруг члена альфы, пока тот помогает набрать скорость, сжимая ягодицы. — Умоляю, повяжите. Я вытерплю, я смогу. Я не закричу. Капитан обхватил его член и заткнул уретру большим пальцем, провоцируя невыносимую боль в паху, а сам кончил внутрь, выпуская узел. Хосок обливается мученическими слезами, лижет метку в приступе паники, слышит одобрение и врезается клыками в плоть. Метит свое повторно. Раньше Юнги задыхался от того, что гаденыш дышит где-то без него, а теперь задыхается рядом с ним. Он скучал по животным ласкам, по точечным синякам на мраморной коже и опухшим от рыданий глазам. Его мальчик выглядит роскошно и дорого в то время, как он сам выглядит разбито и бедно. Хосок обмяк, теряя сознание, и альфа убрал палец с головки, принимая струю спермы подбородком. Пестрящее космосом тело трясется от разной природы ощущений, падает на лопатки и больше ни звука не издает. — Совсем хватку потерял, — улыбнулся Юнги, бережно укутывая его в одеяло. На потолке воображаемые рисунки гуашью, а под боком теплый комочек. Альфа водит кончиками пальцев по выпирающим позвонкам, мечтая переломать каждый, и облизывает соленые губы. Обременительный груз: с ним тяжело, но без него еще хуже. Ощущать полосы на спине от чужого ремня до жути больно, ревность накинула шерстяную петлю и надавила на кадык. Из-за невозможности повернуть время вспять капитан почувствовал себя пострадавшим при обрушении здания. Полная обреченность, скорее бы спасатели разобрали завалы. Мальчишка зашевелился, потягиваясь, и сонно уставился на него. Вот она — тонкая грань между невинностью и страхом, который окончательно отразился в зелено-голубых через жалкие секунды. Хосока привлекала боль, он стремился к ней, унижаясь и извращаясь в попытках заполучить, каждый синяк лелеял, каждый шрам. Бился в исступлении, не догадываясь, что однажды станет причиной боли чужой. И теперь ему страшно, ведь альфа никогда не показывал истинных чувств. Сквозняк ласкает босые ступни. — Ты говорил, что без меня умрешь. Ты клялся, что принадлежишь мне, но каково же разочарование. Видимо, врать — твоя врожденная патология, как и красивый цвет глаз. — Если бы я знал, что Вы живы, то ни за что не вынудил бы другого прикоснуться к себе. Прошу, не смотрите так. Я не предавал Вас, слышите? — мальчишка оседлал Юнги и обрамил лицо ладонями. — Это было лишь раз, только раз, и этого оказалось достаточно, чтобы не повторять. Я жил с уверенностью, что больше никогда Вас не увижу. Вы ведь умны, Вы ведь понимаете, что моей вины в этом нет. Почему настаиваете на обратном? Зачем возобновляете разговор после того, как мы переспали? И капитан ответил бы, что между ними нет ничего похожего на «переспали», что между ними огромная пропасть противоречий, грязь и изврат. Между ними просто что-то, чему нет аналогов в словарях, чему нет объяснений. Каким же чистым был этот ребенок, когда ежедневно трепал нервы в гелендвагене, каким же недосягаемым был, когда диктовал правила. Светлое пятно в загаженном городе, но вышло так, что в смоляные воды окунулось, извалялось в чернилах, и от былой красоты лишь воспоминания остались. — Скажи мне, что этот ублюдок не целовал тебя и не пользовал. Иначе я рехнусь. Хосок слез с койки и начал искать одежду, чтобы как можно скорее удрать, потому что правда смердит, от нее несет гнилью. Он кончил с Чимином трижды: два раза от ремня, один раз в холодной ванной, выстанывая жениху родного брата в ухо. Мерзко от самого себя, но еще омерзительнее спать с Тэхеном под одним одеялом, зная, с каким выражением лица его альфа кончает. — Целовал, но не пользовал, — бегло ответил альфенок, натягивая джинсы. — Подрочили друг другу и разбежались. — Тебе понравилось? — Черт возьми, я же кончил! — всхлипнул Хосок и случайно смахнул подарочный пакет, из которого выпал кожаный ремень. — Зачем Вы задаете глупые вопросы? Что за изощренная травля? Вместо того, чтобы узнать, как я без Вас жил 10 месяцев, Вы допрашиваете о единоразовой связи. Это противно, — он осуждающе покачал головой и горько усмехнулся. — Вы так жестоки ко мне, сэр Мин, в Вас и капли терпимости нет, одно голое раздражение. Думаю, хватит откровений, сегодня Вы отымели меня достаточно. Ровно в 12 ночи счетчик обнулится и можете пытать хоть иголками, хоть электрическим стулом, если не рехнетесь окончательно. — Сука легкомысленная. — Поразительно. Нет, правда. Ваша ревность охватывает целую планету, даже когда я рядом. Уверен, Вы бы мою могилу оградили высоковольтными проводами и снайпера наняли. Юнги скрипнул зубами и поднялся с койки, чтобы подобрать ремень. Мальчишка безуспешно попытался обуться, но, психанув, откинул ботинки в сторону и устремил на альфу стеклянный взгляд. Бесконечно красивый стеклянный взгляд, такой обворожительный, такой тоскливый и замученный, что отпустить с непризнанными страданиями, с неподтвержденным статусом конченой шлюхи нельзя. Хосок не будет спать этой ночью спокойно, он будет зализывать ранки в идиотской позе с бутылкой вина, читая «Поющих в терновнике». — Встань на колени и вытяни руку, которой надрачивал своему любовнику. Ладонью вверх. Примешь наказание и езжай домой. Мальчишка покорно опустился на колени и вытянул перед собой левую руку. Ремень огрел нежную кожу, и Хосок до крови прикусил нижнюю губу, чтобы не вскрикнуть. После внушительной череды ударов ладонь онемела, но как только все закончилось, захотелось окунуть ее в ледяную воду, потому что боль захлестнула такая, словно альфа плеснул кипяток или кислоту. — Я теперь не смогу завязать Ваши волосы в хвост, — шмыгнул носом альфенок. — Значит, буду с распущенными ходить, пока не заживет, — Юнги достал из передвижной аптечки какую-то мазь и похлопал по бедру, подзывая к себе. — Не ползи, встань на ноги. Завтра за тобой приедет Фарэй и поможет перевезти вещи. С господином Кимом сам вопрос решу. — Мы будем жить вместе? — Неверная трактовка. Ты будешь жить под моим контролем. Претензии? — Никак нет, сэр. Хосок вытер нос рукавом кардигана и привстал на носочки, чтобы поцеловать альфу за проявленную заботу. Мужчина подхватил его свободной рукой за талию и, слизав с губ кровь с соленой примесью, сунул язык в рот. Почти раскрутил себя по-новой, но остановился, возвращаясь к травмированной ладони. Подул, когда мальчишка зашипел от жжения, и помог обуться, не забыв потереться щекой о впалый живот. Монстрам не чуждо человеческое, они тоже нуждаются в ласке и признании своих заслуг. Проводив Хосока на первый этаж, альфа направился в отделение общей терапии, минуя курилку. Плевать на швы, ему важно знать, как мальчишка жил последние пару месяцев, но его словам он не доверяет. После случившегося на крыше, Чимин заявился в палату и пригрозил пустить в вену пузырек воздуха. Они так и не поговорили, обменявшись ударами, и всякий раз при встрече делали вид, что не знакомы. Пак сидел за столом с кипой медкарт и на вошедшего уставших глаз не поднял. — Мой рабочий день окончен. Капитан замер посередине кабинета, уставившись на руку врача с неоднозначной полуулыбкой. Он внимателен к мелочам. Особенно, если они касаются птенчика. — Не знал, что ты левша. Бьешь-то правой. — От тебя воняет. — Знакомо, правда? Терапевт откинулся на спинку кресла и смерил Юнги оценивающим взглядом: вряд ли они ограничатся несколькими минутами обыденной беседы. Когда он прибежал на крышу и увидел Хосока сгибающимся пополам, произошло короткое замыкание в виде желания забрать к себе и оградить от изверга, но пощечина эти гнусные мысли вышибла со звоном, хотя ничего развратного не подразумевалось. Пригласив капитана на диван, Чимин включил кофемашину, чтобы перебить гранат ароматом свежесваренного кофе. Юнги внимательно следил за ним и подбирал с пола остатки их дружбы. — Хосок обладает неплохим даром убеждения. Не удивлен, что тебе башку снесло, как только ты в трусы к нему залез. — Он моется без трусов, а у меня амбидекстрия от рождения, — врач присел, поставив две чашки кофе на столик, и облокотился на колени, разглядывая окровавленную рубашку. — Снимай, я заштопаю. — Поглубже засунь свое «заштопаю». Не мерзко было? Или ты под кайфом двойняшек отличить не можешь? Они же, блять, пахнут по-разному, Чимин. Не мерзко. Альфа толком не помнит, что происходило после того, как он оттаскал мальчишку за волосы. Обрывки. Исполосованная спина, пот, собравшийся на лбу, излюбленный японский скотч, холодная ванная, змеиный шепот и кровь, размазанная по стене. В тот момент было не мерзко, мерзко стало на следующий день. От похмелья и отходняка. — Я не собираюсь просить у тебя прощения. — Ублюдок, — сжал Юнги кулак до побеления костяшек. — Ты скрыл от него, что я здесь, а на мои вопросы отвечал, что нихера не знаешь. Роль мою примерить хотел?.. — Послушай, — перебил его Чимин. — Мир вокруг тебя одного не крутится. Для Хосока, конечно, ты центр Вселенной, но только для него. Мне уже осточертели сраные игры в прятки, я не буду ничего выяснять и доказывать, потому что это бессмысленно. Мы не игрушки в песочнице делим. — Мы вообще ничего делить не должны! — Тогда чего ты от меня хочешь?! Я бы мог сказать, что мы заложники обстоятельств, но жизнь любого человека из них состоит! Юнги прошел к рабочему столу и, порывшись в ящике, достал сигареты, не спросив разрешения покурить в кабинете. Щелкнув недешевой на вид зажигалкой с изображением трехглавого дракона, он крепко затянулся и открыл окно, запуская в помещение прохладный вечерний воздух. У Гидры было множество голов, согласно легенде, и альфа только что нашел третью, и каждый считает долгом защитить того, кто защиты не просил. Асано под следствием за диверсию, в чем его и подозревали, полковник после телефонного разговора пропал с радаров. И Юнги еще не в курсе, что морфий пробудил в друге жажду мести. Чонгуку стоило немалых усилий уладить все по закону и добиться отказа в повторном расследовании гибели двоих солдат: один был найден в карцере повешенным, второй вены армейским ножом вскрыл еще до начала разбирательств. Терапевт не умеет врать, но молчит отменно, если надавить, куда надо. Тюрьмы он не боится, но лишиться омеги — да. — Хосок пришел ко мне, потому что не к кому было, — встал рядом Чимин, убрав руки в карманы брюк. — Он обезумел от горя, и то, что позволил себе просить у меня своеобразной помощи, не говорит о том, что он по рукам пошел. Очень удобно винить всех вокруг, когда эта вина очевидна. А что насчет тебя? Ты две недели без коляски передвигаешься, так почему не навестил дом господина Кима? — Потому что трус, — Юнги поиграл желваками. — Доволен? Прекращай благодетеля из себя строить. — Это ты себя святым возомнил, а из пацана делаешь мученика, хотя все в точности наоборот. Ты патологически не способен признавать свои ошибки и на дух не переносишь изменения. Если что-то идет не по-твоему, ты замыкаешься и ждешь, что все само собой разрешится. Зато мелочам придаешь колоссальное значение, до размеров апокалипсиса, — альфа потер раскрасневшееся от злости лицо и склонил голову. — То, что между вами происходит — ненормально. И я не про секс сейчас говорю. — Мнение наркомана для меня неавторитетно. Терапевт показательно вздохнул и взял со стола папку, помаячив ею у друга перед лицом. — Нашел в базах твою старую медкарту. Прости, Юнги, но я в первую очередь врач, а потом уже наркоман, — он перевернул несколько страниц. — Итак, 20 лет назад, 1 января, ты поступил в пригородный госпиталь с высокой температурой, но инфекций выявлено не было, поэтому через сутки тебя выписали без диагноза. — Захлопни пасть. Капитан размял шею с характерным хрустом, выбросил окурок в окно и покинул кабинет. Чимин какое-то время смотрел на дверь, не имея никаких мыслей, затем достал «Гидрокодон» и рухнул в кресло, положив в рот две таблетки. Опробовал языком, размягчая их в слюне, и закинул ноги на стол, подхватив с него зажигалку. Он не убеждает себя в том, что им нечего делить, потому что это действительно так. Альфе нужен лишь его омега, который влетает по вечерам в квартиру, как ошпаренный, и наспех готовит ужин и обед на следующий день, отвлекая болтовней об учебе. Не трахает мозги, не закатывает скандалы, просто делает вид, что между ними все по-прежнему. И каждый раз, когда мужчина его раздевает, хочется в самом деле обдолбаться до отключки, потому что Тэхен — та самая фигура на шахматной доске, которая не заслужила никаких страданий, никаких бед, ничьих измен и ничьих предательств. Чимин достал из нижнего ящика музыкальную шкатулку и, повернув ключ, начал подсвистывать мелодии. Сэр Чон говорил ему, что людям свойственно любить, ошибаться и врать. И эти понятия идут нога в ногу, потому что из-за любви совершаются ошибки и ради нее ложь принимает иной окрас. Эффект бабочки — процесс неизменный: одно действие влечет за собой цепь событий и непредсказуемые последствия. Взмах крыла, и вот кто-то звонит другу и приглашает на работу водителем, а дальше все порастает плющом и превращается в гадюшник.

***

Ущелья различий.

Разглядывая налет на кафеле, Хосок неподвижно лежал в горячей воде с алым от соли окрасом и терзал щеки изнутри. С того дня, как он переехал, альфа слетел с катушек: установил приложение для отслеживания, звонит несколько раз за день, закидывает сообщениями, а когда Хосок приезжает к нему после учебы, тщательно проверяет телефон. Даже машину свою дал, чтобы мальчишка не катался в многолюдном метро, и банковскую карту. Фиалки влезли на подоконники, вещи капитана притеснили черным гардеробом, на полках рядом с видеокассетами стоят книги. Предвкушения совместной жизни нет, только боязнь оказаться на улице из-за незначительной оплошности. Теперь под контролем каждый шаг, и ни дай бог оступиться. В прихожей послышался писк кодового замка, но Хосок и бровью не повел, зная, что сейчас в ванную зайдет брат, плюнет в зеркало от злости на преподавателя, который считает его безмозглой куклой, и умоет лицо прохладной водой. — Я прервал беременность, — спокойно сообщил омега, словно сделал прививку от гриппа. — Четыре недели. Он посмотрел на свое отражение, вгрызаясь в него глазами, и смачно харкнул. «Безмозглая кукла». Младший сглотнул ком в горле и поднял голову, чтобы встретиться с братом взглядами через зеркало. Подводка тонкими полосами стекала по бледным щекам и медленно капала на бортик умывальника, но лицо было умиротворенным. Тэхен не жалеет, но малая его часть буквально кричит, что он распадется на атомы, если его не прижмут к груди. Хосок охотно раскинул руки, и омега залез к нему, не раздеваясь. Улегся между ног и вывел указательным пальцем сердечко на солнечном сплетении. — Ты поступил правильно, Тэтрис. — Я знаю. Хосок припал к влажному лбу и рассыпал поцелуи по всему лицу, размазывая остатки подводки. Стиснул в объятиях, словно двойник ускользнет под потолок, и нарисовал признание в ответ. — Как твоя ладонь? — спросил Тэхен, поворачивая руку младшего. — Сильно болит? — Нет. Почти зажила. — Я предал Чимина. Он меня в порошок сотрет. — Он тебя любит, — с мягкой улыбкой ответил альфенок, поглаживая перекрашенные в угольно-черный волосы. — Будет злиться, что ты принял решение самостоятельно, но не бросит. Он же не идиот. Омега поднялся на ноги, чтобы раздеться, и кинул мокрую одежду в раковину. Сел напротив, притянув к себе колени, и уперся в них подбородком. Красивее в беспощадной печали людей Хосок никогда не встречал, он и сам корчился до лопнувших капилляров и кривил рот в рыданиях. А Тэхен совершенен абсолютно во всем, даже скандалит безупречно, будто играет на камеру, и всегда проницательно смотрит в глаза, выуживая нутро струна за струной. Перебирает их и рвет одну, чтобы больше не били по больному, пресекает на корню. Не будь Хосок его братом, то влюбился бы с третей попытки заговорить с загадочным незнакомцем за столиком в углу. Очаровательным, кучерявым, медовым. Жаль, что омега последнее время все реже улыбается квадратиком, погружаясь в рутину серьезных отношений. Однако, он не торопится выскочить за терапевта, отложив свадьбу на неопределенный срок. Хоть кто-то в семье Чон обладает мудростью и не кидается из крайности в крайность. — У тебя в холодильнике еда бывает вообще? — возмутился Тэхен, хватая огурец с верхней полки. — Поживи с папой, пока капитан не одыбает. Прозрачным же станешь, Хоби. Пошаркал тапками 45 размера в комнату и подпер плечом дверной косяк, похрустывая огурцом. Хосок издал смешок, глядя на футболку с надписью «Капитализм», которая омеге достает до колен, и открыл две бутылки пива. — Я люблю тебя. — Ты так рад, что я заказал пиццу? — вздернул бровь альфенок. — А ты так рад находиться в этой квартире, что зовешь меня на ночь? — надавил брат, поджигая поля лжи. — Я должен быть уверен, что сэр Мин не заставил тебя переехать. Что это решение ты принял самостоятельно. У тебя синяки даже под коленями, и ты утверждаешь, что получил их во время секса. Вранье. Он снова тебя бьет, а ты снова боишься что-то против сказать. — Трахать меня на весу не так уж удобно! — прикрикнул Хосок и успокоился холодным пивом. — Я здесь, потому что хочу быть здесь. И я буду здесь до тех пор, пока сэр Мин во мне нуждается. Не лезь не в свое дело. Омега грустно усмехнулся и поплелся в кухню, чтобы остыть и не поссориться. Потому что отлично понимает значение слова «нуждается» и потому что это его дело тоже. Капитан безнаказанно насилует разменянную на гематомы душу, которая раньше умещалась в кулачке, а теперь стонет во рту, извергающем помои. А ведь Тэхен смеялся над шутками альфы и с интересом его слушал. Мин Юнги неплохо вписался в их семью со своим актерским талантом, психопат в шкурке жертвы. Вернувшись в комнату, омега плюхнулся на диван и вырвал бутылку у младшего буквально изо рта. Привычка отбирать отпитое, надкусанное или облизанное сформировалась еще в детстве. Лезть приборами в чужую тарелку тоже. Впрочем, как и давать попробовать булочку или чизкейк. Хосок как-то отшутился, что в прошлой жизни брат был императором, которого отравили. — Скука смертная, — поник Тэхен, передавая пульт. — Что думаешь насчет «Зодиака»? Разгрузим мозги. — Гениальный способ. Такими темпами фильмы Дэвида Линча начнешь за комедии принимать. Спустя шесть бутылок пива и две мясные пиццы двойняшки лежали захмелевшие и сытые на полу, передавая косяк. Тэхен попросил съездить на выходных за кроватью в купленную родителями квартиру, где вынужден жить один. Рано или поздно у каждого из них должна была появиться личная жизнь и другое спальное место, но понимание, что 24 часа в сутки они вместе больше не будут, заставляет братьев тосковать друг по другу даже сейчас. — Взрослеть неинтересно, правда? — уточнил омега, цепляя мизинец младшего своим. — Все от тебя чего-то ждут, каких-то обдуманных решений и поступков. Меня это огорчает. — В детстве твоей единственной проблемой был выбор шмоток в школу, а сейчас ты выбираешь мебель. — А мой мужчина на колесах, и устал его спасать. — А твой мужчина на колесах, но ты всегда будешь его спасать. Погоди-ка, у тебя что-то на носу, — Хосок притянул старшего за ворот футболки и смачно чмокнул. — Это была моя жгучая и страстная любовь. Тэхен хихикнул и отполз к вибрирующему телефону, на экране которого высветился номер Чимина. Он ответил с широкой улыбкой, которая сошла с лица, в один миг превратившись в нервное пожевывание губ. Альфенок принял сидячее положение и свел брови, предчувствуя что-то нехорошее. — Что случилось? — обеспокоенно спросил он, начиная одеваться вслед за братом. — Звонил твой сэр. Поймал Чимина в коридоре за разговором с умершим дядей, — омега приложился лбом об дверцу шкафа, откуда вытащил черные штаны. — Как же достало. — У него галлюцинации? — У него превышение дозы. Я должен был еще вчера это заметить и уговорить остаться дома, но облажался, — Тэхен натянул водолазку и вымученность. — Родить от него было бы неразумно. Двойняшки вбежали в кабинет и застали мужчин сидящими на полу под открытым настежь окном. Юнги насильно вливал в терапевта воду, убеждая сунуть два пальца в рот, чтобы вывести из организма хотя бы часть сожратых таблеток. Он шел в курилку, когда заметил друга, беседующего с призраками у лифта, и только подойдя ближе спохватился, что нужно скрыть врача-наркомана от посторонних, пока того не лишили лицензии. Чимин к прибытию своего омеги уже заметно побледнел и пропотел до разводов на рубашке. Тяжело дышит из-за учащенного сердцебиения, смотрит на мальчишку в немой молитве и просьбе простить за то, что придется вынести в ближайшие 8 часов. Тэхен еще ребенок, но какой же сильный, какой же сообразительный не по возрасту. — Забрали у него таблетки? — Он сам отдал и попросил смыть в унитаз, — альфа брезгливо поморщился. — От тебя алкоголем несет. — Мы выпили немного. — Хосок, я тебе машину дал не для того, чтобы ты выпивший за руль садился. Череп раскроить решил? Юнги бросил на птенчика предупредительный взгляд и вернулся к разговору с омегой, который что-то искал на рабочем столе. Пока они на повышенных тонах выясняли, кто из них лучше разбирается в людях и знает, как помочь зависимому, Чимин поднялся на ноги, хватаясь за подоконник, и поплелся к растерянному альфенку. — Ты должен сдать кровь на анализ, — прохрипел он, обхватив чужое лицо ладонями. — Сделаешь это для меня? — Конечно, сэр Пак. Хоть пол-литра. — Не прикасайся! — ринулся к ним капитан, но был остановлен Тэхеном, впечатавшимся ему в грудь. — Он его лицо трогает! Может, мы групповуху устроим и заживем вчетвером?! Отличная семейка получится: псих, наркоман, шлюха и набитый идиот! Как считаешь, господин Чон?! Терапевт хотел было вмешаться, но Хосок вцепился в его рубашку, одергивая назад. — Вам бы в церковном хоре петь. Так глотку старательно дерете, что небеса содрогаются. — Сэр… — Место! — рявкнул Юнги, и альфенок послушно встал за спину. — А ты забирай своего торчка, пока я его отпевать не начал. Омега метает в мужчину перуны взглядом. Пронзительно, пренебрежительно. Глаза ненавидящие, разъяренные, неукротимые, свирепые, гетерохромные. Смотреть в них — равно, что висельником становиться. У одного там бездонная глубина, у второго — глубокое дно. Из жизнерадостных пятилеток выросли двадцатилетние гаденыши с сучьим характером и ядовитым языком. — Вы оба действительно похожи. — Как скрипка и альт, — бросил вместо прощания мальчишка, взяв взбешенного Чимина под руку. На парковке у альфы закружилась голова, и он прислонился к холодной колонне, чтобы не сблевать перед камерами. Он дорожит своей лицензией и работой, в его положении другие больницы вряд ли предложат зарплату выше, а брать частных клиентов Чимин пока не готов. Хосок остался наедине с капитаном, и он сожалеет, что спровоцировал приступ ревности по глупости. Свою же ревность гонит прочь, силясь не совершить еще одну ошибку. Тэхен погладил его по лопаткам и пошел в сторону машины. Он знает, что альфа соображает сейчас прекрасно, более того, в состоянии контролировать свой организм, но вопросов не задает, потому что ответов слышать принципиально не желает. Через несколько часов он будет вытирать полотенцем пот с симпатичного лица и уничтожать все заначки, проклиная Японию, проклиная «Тайфун», отца проклиная. Возможно, придется закрыться в ванной с ключами от квартиры, прячась от ярости наркомана с ломкой, жаждущего выбраться на поиски запрещенки. Взрослеть неинтересно, быть взрослым утомительно. — Думаешь, я пропащий? — спросил мужчина, подходя к пассажирской двери, и потер кожу над бровью. — Черт, да. Да, я пропащий. — Ты путешественник. И пока я путешествую с тобой, ты не пропал. Чимин сидел на полу у стены и равнодушно наблюдал, как омега переворачивает квартиру вверх дном под его руководством, чтобы найти «Гидрокодон» в каждой гребаной щели. Впервые превысил дозу, и сделал это неосознанно, но теперь даже доволен результатом. Пот пропитал одежду, губы пересохли, а во рту стойкий привкус желчи. Полощет стабильно и знобит все сильнее, еще немного и накроет дикая боль в мышцах. Сначала до мычания, потом до стонов, затем до криков. На самом пике он решит отказаться от затеи полувывода препарата из организма и станет рьяно требовать сразу горсть таблеток, но все, чем ему помогут — уставший любящий взгляд и стакан воды, который он выбьет из рук. — Ты можешь уйти, пока я не стал сволочью, — почти шепотом, на грани отчаяния. — Я справлюсь с этим один. — Ты уже сволочь. — Как грубо. — Даю тебе то, чего сам хочешь, — огрызнулся Тэхен, присаживаясь к мужчине на бедра. — Оставить тебя одного? Ни за что. Для меня самым неприятным в этом процессе было мытье ведра. Все, что случится дальше, — обряд экзорцизма. Давай изгоним бесов и на время уедем куда-нибудь? Я сдам экзамены экстерном, ты отпуск возьмешь… — Скажи прямо, что хочешь упечь меня в клинику. — Необязательно в клинику. Можно рвануть к монахам в Тибет, например. Там никто твоего имени не спросит. Знаешь, эти люди отличаются от нас. Мы чужим страданиям сочувствуем, а они человека за его страдания уважают, — мальчишка поцеловал Чимина в висок и положил голову на плечо, отбросив влажное полотенце. — Я посижу так, пока ты еще в сознании. Альфа высвободил трясущиеся руки из-под одеяла и обнял омегу за талию, ненавязчиво сминая бока. — Прости. — Мы состоим из костей и плоти друг друга. Знай, что ломая себе руку, ты ломаешь мою. Если захочешь вставить иглу в вену, помни, что заражаешь мою кровь. Чимин прикрыл глаза и сконцентрировался на родном запахе. Стадия мычания уже началась, но он терпит ради сильного омеги, что сопит ему в шею. Тэхен сломанный взрослыми ребенок, которому не хватало любви отца в детстве, поэтому он выбрал себе в мужья альфу значительно старше. Того, кто сглаживает углы, делая их комнату круглой. Тэхену не хватало родительской заботы, поэтому он самоотверженно бросается в самое пекло, чтобы спасать других. Вымещает нехватку гиперопекой, дает то, чего сам когда-то недополучил, и от этого становится счастливее. — Дверь запер? — прервал тишину Чимин, опуская руки. Омега кивнул и издал жалостливый всхлип. — Твои слезы выкручивают меня как мокрую тряпку. Скройся немедленно. — Что ты… — Повторять дважды не буду. Тэхен снова всхлипнул и прижал пальцы к его губам, чтобы замолчал, перестал быть сволочью, прогоняющей вон. Альфа перехватил ладонь и поцеловал каждый пальчик в пятикратном прости. Угасающим взглядом проводил стройную фигурку до ванной комнаты и закутался в одеяло, не спасающее от озноба. Омега повернул защелку и уселся подальше от двери, чтобы не чувствовать, как жених бьется об нее головой. Кажется, вечность он подслушивал стоны, плавно переходящие в рычание, но в какой-то момент провалился в дрему. — Кнопка, — ударил по двери Чимин, испугав мальчишку. — Только одну таблетку. — Только одну? Наркоманы врут. Ты наркоман и молишься сраному «Гидрокодону». — Грязноротая мерзавка! Я тебя заставлю мыло жрать! Тэхен вставил наушники и включил музыку на полную громкость, уперевшись затылком в стиральную машину. Унимает страх и растворяется в рыданиях, которых не слышит, оскорбление прощает, ведь это бесы лезут. Мужчина отрывает плинтуса, колотит пол, в мясо раздирая кожу, но кровь из повреждений сочится не его, а любимого омеги, что оставляет соленые разводы на белой пижаме. Мышцы то сковывает болью, то отпускает ненадолго, расслабляя изуродованное ломкой лицо. Он будет валяться в кухне, сжимая ножку стола, и галлюцинировать от высокой температуры, пока не вырубится от истощения. А в ванной будет сидеть маленький человек, измученный не меньше. Достанет список дел на будущее, вычеркнет оттуда поездку в Марокко и впишет поездку в Тибет. Проснувшись от сырого холода, Тэхен поежился и вытащил наушники, в которых уже ничего не играло. Ему снилось пастбище, куда он любил сбегать с братом в детстве, чтобы потрогать овечью шерсть, и сквозь сон он улыбался, чувствуя себя в безопасности. Ему снились родители, которые когда-то были по-своему счастливы в особняке с просторной столовой и душистым садом, где летом цвели кустовые розы и ежегодно отцом перекрашивались качели. Человеческая память порой бесчеловечно кормит прошлым. Лучше бы мылом. Омега прислушался к звукам за дверью и осторожно ее приоткрыл: дивная реальная жизнь — Чимин спал на полу в кухне. Перешагнув через мирное тело, Тэхен попил воды из чайника и достал из холодильника ампулы, чтобы поставить укол. — Доброе утро, — разочарованно отозвался альфа, почувствовав иглу в плече. — Спасибо, что не в задницу. — Твоя задница провинилась, конечно, но я не держу на нее зла. Ты как, дорогой мой человек? — Готов превращать воду в вино. Тэхен улыбнулся квадратиком и налепил ему пластырь. — Приготовлю кофе, можешь на нем потренироваться. Вдруг получится отличный ликер. Чимин утянул омегу к себе и зарылся лицом в грудь, чувствуя близость всем своим перемолотым нутром. Он будет целовать изящные ноги от самых пяток и благодарить господина Кима за рожденного ангела в человеческом обличии. Тэхен всюду таскался за ним с обожанием и заботой, терпел выходки, вспышки агрессии, но ни разу не посмотрел как на законченного человека. Без него альфа встал бы в очередь на забой и махнул в яркий мир передоза. Краткосрочно яркий.

— Вы оба действительно похожи. — Как скрипка и альт.

Пак Чимин знает, что альт и скрипка ничерта не похожи. У них разное звучание и разные изгибы. Чон Тэхен никогда не был жадным и делился с братом не только чизкейками.

🌊🌊🌊

Окинув незаинтересованным взглядом полупустой вагон метро, Хосок ухватился за поручень, хотя сидячих мест было предостаточно. Телефон разрывается от входящих вызовов, и вдоль позвоночника перекатывается странное чувство под маской щекотки. Доказать отсутствие инстинкта самосохранения оказалось проще, чем перелистнуть страницу «Поющих в терновнике». Вчера он цитировал капитану Сагана в планетарии, а сегодня сбежал из дома без объяснений. Привычки не изменились с подросткового возраста, но тогда это была проблема родителей, а сейчас мужчины с багажом расстройств. 12:43 Мой сэр🖤 Не хочешь отвечать — включи геолокацию. Я тебя заберу. 12:47 Мой сэр🖤 Ты шарф забыл. 13:01 Мой сэр🖤 Ладно. Сыграем по твоим правилам. Хосок задрал голову к небу и выдохнул облако пара. Солнечно, но холодно. А рядом с ним всегда тепло, даже в ветреную погоду. Он греет объятиями и какао на кипятке, заворачивает в свои вещи, чтобы оставить мускусно-хвойный запах, отгоняющий нечисть, разрешает заплетать волосы и рисовать гуашью на теле. На днях шрамы от колотых превратились в ветви сакуры. Они зацелованы вдоль и поперек, чтобы меньше болело, но болит только при касании губ. Мальчишка застегнул куртку под горло и утонул в ней с замерзшим носом, воровато выглядывая, чтобы не запнуться об собственные ноги. На пляже пусто и пахнет йодом. Он присел на лежак недалеко от воды и мысленно нырнул в море цвета индиго, подслушивая шум пенистых волн. Пока вел переговоры со стихией, Юнги нервно выкуривал одну за другой, разъезжая по многомиллионному городу в бессмысленной попытке его найти. На пассажирском лежит красный шарф. В кармане пальто — пачка кислых мармеладных червячков. — Бокал белого вина, пожалуйста, — сделал заказ мальчишка, кинув куртку на соседний стул. — Полусухого. Италия или Франция. — Вино в обеденное время? — скептически уточнил бармен. — Смелый выбор, господин. Он подмигнул, и Хосок состроил такое выражение лица, что любой на месте парня почувствовал бы себя дерьмом. Саркастичная критика от первого встречного воспринялась в штыки. — Ваше заведение с 11 утра работает, так что не Вам меня осуждать за бокал вина, — не разрывая зрительный контакт, ответил альфенок. — Пепельницу можно? Бармен подвис на выглядывающих из-под кофты ключицах и достал пепельницу. Первое, что заметил Хосок, — ухоженные руки. Он часто обращает на них внимание, потому что убежден, что руки человека скажут о нем гораздо больше, нежели сам человек. Самые красивые у музыкантов, папы и Мин Юнги. — Готов поспорить, что Вы поругались с парнем, — альфа поставил на стойку бокал и тарелку с сыром, медом и виноградом. — Закуска за счет заведения. — Все чары в ход пускаете. Будьте экономнее, вдруг я много ем. — Глаза у Вас блестящие, но грустные. Чем он Вас обидел? — Как банально, — закатил мальчишка блестящие, но грустные, и потушил сигарету. — Будний день, обеденное время, одинокий парень заказывает бокал вина и выглядит подавленным. Логично подумать, что он поссорился со своей половинкой, но Вы ошиблись. Я просто дочитал очередную книгу. Позвольте Вашу руку? Парень облокотился на стойку и протянул ладонь внутренней стороной вверх, словно перед ним гадалка, а не контраст черно-белого, и на этом фоне гетерохромия выглядит ловушкой для ценителей красоты. Не все конфеты с привлекательной оберткой вкусные: за разноцветной фольгой может скрываться горький шоколад с начинкой из мазохизма, порочности и водки. Хосок основательно изучил пальцы и ехидно улыбнулся. — Играете на гитаре. Кажется, мы определились с Вашим хобби, сэр. — Ли Донмин. Выступаю здесь по пятницам, — улыбнулся в ответ альфа. — Могу я узнать Ваше имя, нежное создание? — Бёль. — Врунишка. Хосок пожал плечами и вычислил во взгляде нового знакомого разочарование, но если уж позволять себе некую шалость, то лучше делать это осторожно, чтобы потом не прятать поддерживающий корсет в безразмерном худи. Ему крайне не хватает брата в последнее время, потому что тот улетел в Тибет с терапевтом и выходит на связь только поздними вечерами, когда альфа спит, убаюканный горным воздухом. Поэтому приходится сиротливо шататься по паркам, пляжам и барам. Мальчишка оглянулся вокруг и с досадой отметил, что он единственный пьет алкоголь в два часа, а бар похож на кошмар из вестерна. — Да что ж ты делаешь, неугомонный? Донмин вытер мокрые руки полотенцем и перехватил бутылку итальянского вина, которую альфенок наглым образом тырнул, перевалившись через стойку. Скулы сияют пьяным румянцем, а язык увлажняет потресканные губы, на которые бармен смотрит как зачарованный. Кофта сползла с плеча мальчишки, и он поспешил прикрыть оголенный участок кожи, на котором заметил синяки. — Тебя избили? — взволновано спросил альфа, задирая рукав. — Судя по всему, с завидной периодичностью колотят. — Я начинающий альпинист. Не трогай меня, — скинул чужие руки Хосок. — Нельзя. Прозвучало как команда для дрессировки собаки. В силу профессии Донмин нередко видел драки, слышал ругань и бой посуды, люди сменяются один другим, но некоторых он запоминает. Парнишка бездарно выдавливает из себя жизнелюбие, являясь жертвой насилия. Обычно так и выглядят те, кто должен быть дома не позже десяти: поглядывание на экран телефона, вздрагивание от громких звуков, ложь о полученных ссадинах. Запри он Хосока в служебном помещении, чтобы выжать информацию, тот обязательно стал бы оправдываться, мол сам виноват, не так посмотрел, не тем тоном сказал. Альфенок поднял на бармена затуманенный взгляд и засмеялся. — Нет, — протянул он гласную. — Даже не думай пихать меня в мешок и спасать. Не нуждаюсь в заступниках, — корпусом наклонился ближе и поманил пальцем. — Я люблю жесть в постели, а мой альфа чуток перестарался. Теперь подбери свою челюсть с пола и верни бутылку. 15:32 Мой сэр🖤Пропущенный вызов (27) — Смелой воды налакался. Тебе лет-то сколько, врунишка? — 20. — А нежность в постели ты пробовал? Как по наитию Донмин очертил костяшками пальцев линию челюсти, наплевав на правила приличия. Сколько бутылок стоит на полках, стольких омег он трахнул в подсобке бара, пользуясь смазливой внешностью и харизмой, а этого властность привлекает, а не обходительность. Недоступная простому смертному диковинка с ароматом крепленого. — Руку убери, — вспыхнул злобой Хосок. — Ты ходок, уверен, так откуда в тебе нежности взяться? Если ты к каждому партнеру так относишься, то мне тебя жаль. Расточительством несет. — Скажи человеку, что жить без него не можешь, и он вместо короны тебя на голову нацепит. Предпочитаю секс без обязательств, но с тобой не откажусь на свидание сходить и подарить плюшевого мишку. — Тебе не кажется, что мы непозволительно быстро сблизились? — альфенок забрал бутылку и опустил горлышко над бокалом. — Вообще-то мне не свойственно так откровенничать с незнакомцами, но бармены неплохие психологи, а я подвыпил. Однако, у тебя возник личный интерес. Непрофессионально как-то. 15:35 Мой сэр🖤Пропущенный вызов (28) Вино уже через край льется, а он с Донмина глаз не сводит, высокомерно усмиряя то ли синдром спасателя, то ли буйство самоуверенности. Этим дров в костер личного интереса подкидывает. Соврал насчет имени, но не соврал насчет ссоры. Они с капитаном не ругались, но могли бы, потому что мальчишка спалил переписку с Пирсом. Он хотел бы вернуться домой и закатить скандал, но что он может предъявить, когда у самого на кончике носа фантомный поцелуй Пак Чимина, а в чате, где вместо имени значок колокольчика, не было ничего компрометирующего. Он тоже собственник, он тоже ревнив до вздутых вен на шее, и славно, что сейчас его отвлекает от дурацких мыслей симпатичный гитарист. — Развлекаешься? Руку накрыла широкая ладонь с длинными пальцами, и Хосок спиной ощутил ту самую скалу, на которую ежедневно взбирается. Он поставил бутылку на стойку под тяжестью офицерской руки и судорожно выдохнул. Хозяин его нашел. И сразу спесь испарилась, оставляя легкую дымку силуэта с гордо поднятым подбородком, а ей на смену вернулся страх в зелено-голубых. Донмин в них как в прозрачное стекло смотрит, что вот-вот паутинкой поползет и рассыплется, и сразу картинку рисует, где ягненок убегает от волчьей стаи и прыгает на циркулярную пилу. — На что уставился? — пробасил Юнги, укладывая ладонь на верхние позвонки в жесте «мое». — Птенчик, этот парень пристает к тебе? Хосок в замедленной съемке перевел взгляд на подставку для бокала и отрицательно помотал головой. Капитан присел рядом и заправил высветленные волосы за ухо, чтобы следом в него прошелестеть, невесомо касаясь губами: — В следующий раз думай своей тупорылой башкой, когда платишь моей картой. Поцеловал в висок так жадно, словно скучал, и закинул виноградину в рот. От него пахнет сигаретами и мятной жвачкой, руки охвачены сильным тремором, и мальчишке становится до изжоги не по себе, но он привык испепеляться в этих руках. Он их ценит, как бы глубоко они не вонзали спицы. Донмин наблюдал за ними исподлобья, переключившись на вошедших посетителей. Парнишка со звездным именем вел себя так, будто из высшей касты, но после прихода мужчины в длинном пальто, который старше его лет на 20, превратился в маленькую домашнюю зверушку. Льнет к альфе потерявшимся котенком, накручивает шнурок от чужой толстовки на указательный палец и что-то нашептывает, пока его гладят по бедру и чешут за ушком. Конфета с начинкой из водки. Сладким чаем эту горечь не перебить. — Каждый раз, когда я хочу побыть один, Вы появляетесь из ниоткуда и заполняете все пространство. Как Вы чувствуете эту грань? — Ты себя не контролируешь, стоит капле алкоголя в твой поганый рот попасть. Я крайне зол, но если ты отсосешь мне в туалете, успокоюсь на четверть и не сломаю руку этому мудаку. Капитан поднялся со стула и направился в сторону уборных. Он почти весь город исколесил, думая, что его бросили. Онлайн-табло аэропорта просмотрел на наличие вылетов в Чикаго, просверлил дыры в экране телефона, без конца обновляя соцсети, а его птенчик флиртовал с парнем в каком-то ущербном баре. Юнги поражен обидой, но старательно прячет ее за гневом, чтобы не показать слабость, на которую гаденыш реагирует, как акула на кровь. — Ты красивый, — тихо произнес альфа, вытирая распухшие от стараний губы рукавом толстовки. — И ты мой. Повернись. Хосок покорно повернулся к зеркалу и уперся ладонями в раковину, пошатнувшись от толчка в спину. Юнги расстегнул ширинку на его джинсах и запустил под белье теплую ладонь, но ожидаемой реакции не последовало, и он недовольно хмыкнул. — Сэр, Вы ведь просили только минет. — Я сломаю ему руку, Хосок, — ответил капитан, выдавливая мыло. — Ему, не тебе. Гнилой шантаж под призмой неслыханной щедрости. Средний палец проскользнул внутрь, и мальчишка сжал бортики раковины, поднимаясь на носочки. Он считает свое положение безвыходным, потому что ему не понравилась альтернатива, но даже среди худшего он научился грамотно выбирать. Дать зеленый сигнал на причинение вреда другому или стерпеть минут 10 унижения, чтобы потом ощутить на себе ликующий взгляд одержимого мужчины? Эти поступательные движения полны несправедливости: Хосок не хочет, но его мнение вдалбливают ему же в зад с отменной жестокостью. Потом скажут, что просто воспитывают, что нельзя быть таким доступным, что он бесправный и подчиняться должен чужой воле. И бред примется за чистейшую правду, снова молитвы своему богу, снова заглядывание в рот, чтобы увидеть там собственную душу. Хосок не хочет, но его мнение продолжают вдалбливать ему же в зад. — Посмотри на себя, — оттянул Юнги волосы-перышки и зафиксировал голову. — Смотри в отражение, шлюха. Ты должен видеть свое лицо, пока я деру тебя в этом убогом месте. — Шлюхам платят, — зашептал мальчишка, глотая слезы. — А я всего лишь блядь. — Сколько? — Двести тысяч. От негодования капитан стер зубную эмаль, но не поленился достать из бумажника несколько крупных купюр, чтобы запихать их в грязный рот со словами «сдачи не надо». Хосок закашливается, срыгивая купюры с тянущейся ниточкой слюны и вымазанные жидкостью из носа, но их толкают обратно. Он знал, что провоцировать альфу нельзя, что унижение будет стоить ему дороже двухсот тысяч, но подается навстречу оргазму, теряя рассудок окончательно. Он не хотел, но умоляет вдолбить это мнение себе же в зад. Он не хотел, но тает в объятиях, чувствуя лопатками мощную грудь. Он выбрал его и принимает последствия выбора шлепками по ягодицам. Уткнувшись носом в загривок, альфа застонал и резко вынул, кончая себе в кулак. Отдышался и перепачканной ладонью заставил Хосока излиться в гребаную раковину. — Я не шлюха, — пролепетал мальчишка, себя убеждая, а не мужчину. — Я не грязный. — Разве? Я заплатил тебе. — Заберите свои деньги. Капитан хохотнул и оставил легкий поцелуй на покрытом испариной лбу. — Существуют такие понятия как «ценность» и «цена», — начал он объяснять по-учительски. — Ценность является свойством, это важность, это значимость, которую мы придаем кому-либо или чему-либо. А цена — это деньги, за которые мы что-либо покупаем и продаем. У тебя была ценность, но ты назвал цену, а я заплатил. Видимо, на этом наши отношения и должны были выстраиваться. Твое тело — товар, я его единственный покупатель. Умойся, жду в машине. Дверь в уборную закрылась, а в голове каждое сказанное слово гремит автоматной очередью. Изрешетил и оставил гильзы собирать. Хосок натянул рукава кофты и уронил лицо в ладони, прожигая слезами дыры в ткани, в коже, в сухожилиях. Ему так унизительно, так омерзительно, что хочется исчезнуть сию минуту, оказаться у лунных кратеров, где из живых только он один. Где не видно возрастных морщинок на лбу, выразительных скул и трехдневной щетины. Где не видно лица его монстра. Кулачок прижимает к источнику беспощадных чувств и поражается, как жив до сих пор. Он сплошь голая боль, и его монстр поклясться готов, что ощущает шипы терновника сигаретным дымом в легких, пока ждет у машины, чтобы намотать шарф на шею. Потому что холодно, а он заботлив. — Эй, ты в порядке? — вошел Донмин и застал альфенка сидящим на крышке унитаза. — Нет. Я не в порядке и вряд ли когда-то там буду. Бармен присел на корточки и аккуратно, чтобы не спугнуть, подставил плечо, в которое Хосок тыкнулся мокрым носом. — От тебя пахнет полями ириса. У фиалок похожий запах. Ты из семьи, где редко рождаются альфы? — Да. Пойдешь со мной? Через черный ход. Живу я скромно, но… — Пойду, — выпалил мальчишка. — Прямо сейчас я с тобой хоть на край света пойду. Обнаружив черную куртку на стуле, а телефон на стойке, за которой работает совершенно другой парень, Юнги сглотнул ком в горле и стиснул в кармане пачку кислых червячков. Они изуродовали все, что только возможно, друг друга изувечили: эта борьба шрамы обоим оставила, жуткие, с припухлостями на грудной клетке, со швами на лопатках. У Юнги один слева, а у Хосока два одинаковых, потому что крылья ему тупым ножом срезали. Альфа полосы, покрытые коркой, зацеловывал с трепетом, пригвождая буревестника к себе. Допустить не мог, что будет брошен на произвол судьбы, что смех звонкий так и не услышит. Дважды меченный, но хозяином покинутый. Посмотрев в зеркало заднего вида, капитан поджал губы: он и не почувствовал жгучих слез на щеках. Лупит себя по ним с бешеной одурью, наказывая за совращение, за извращение, за насилие. Папа говорил ему, что зачатый в слезах либо других ими умоет, либо в своих же захлебнется. Мин Юнги умыл, Мин Юнги захлебывается, Мин Юнги — сын насильника. До 18 лет он жил беззаботно, был обычным человеком, не питал тяги к боям без правил, не ловил приход от пистолета в потной ладони. Пока не был рожден его ложно-истинный. Явление редчайшее, как солнечное затмение, малоизученное, никому толком не известное.

— Юнги, вы не должны находиться рядом. Вы будете медленно сходить с ума. Если себя не жалеешь, то о Хосоке подумай. Ему всего лишь 20 лет. Он еще может вернуться к нормальной жизни. — Сколько времени у нас есть? — Точно сказать не могу. В каких-то источниках указан год, в каких-то два. Это индивидуально. Но, знаешь, — Чимин сложил руки в замок и посмотрел капитану в глаза. — Ничего похожего на ваш случай я не нашел. Ложно-истинные не ставят метки, потому что организм отторгает это на уровне генетики, а твоя прижилась. Возможно, дело в том, что вы оба альфы. Не знаю. Постарайся разобраться с этим, пока можешь.

Цейтнот.