Без права на отказ

— Ты не пришел вчера ночью, — напоминает Марк, кинув пристальный взгляд, — Поздно вернулся? Назар озирается по сторонам, опасаясь, что кто-то может их услышать, но на другом конце коридора стоит один только граф Машнов с младшим виконтом Светло на руках и что-то обстоятельно объясняет ему, показывая пальцем в окно. Иных свидетелей не наблюдается. — Да, — подтверждает Назар, — Мы немного задержались с Ромой на обратном пути, заехали посмотреть на озеро. Как вернулись, я сразу уложил его спать и сам отправился ко сну. Слишком много дел было вчера. — Понятно, — кивает Марк, — Сегодня ты уезжаешь распределять командование по новым подразделениям, не так ли? — Полагаю, что да. А в чем дело? Необходимо мое присутствие? — Не мне. Назар вздыхает. Он действительно вчера не дошел до королевских покоев, чтобы хотя бы уложить Надю спать, и пусть вины своей не чувствует за это, так или иначе испытывает некоторое сожаление, что не провел время с дочерью хотя бы подобным образом. Но что сделано, то сделано, Анне вчера нужен был кто-то, Назар этим кем-то стал, и тут нет смысла думать, а правильным ли было это решение. Оно было принято и претворено в реальность, так и нечего теперь размышлять, зачем и для чего. В конце концов, ничего страшного не произошло. Напротив, некоторую пользу даже получилось извлечь. Назар как минимум избавился от сомнительного удовольствия слышать от няни своего сына вот это «граф Вотяков» при обращении, а как максимум немного утешил ее своим присутствием. Хотя бы в качестве благодарности за то, что она заботится о Роме. — Я постараюсь заглянуть сегодня, — обещает Назар, — Если вернусь раньше и вы не будете спать. Вчера я не стал вас беспокоить, все же время было поздним. Не хотел ненароком разбудить Надю. — Хорошо, — отзывается Марк, и взгляд его смягчается, становится почти ласковым, — Я понимаю, что у тебя много дел. Заглядывай, как будет время. — Обязательно. Улыбнувшись, Марк отходит к графу Машнову, тот отвешивает ему поклон, а затем все трое вместе с младшим виконтом Светло удаляются в сторону лестницы. Назар же разворачивается на пятках и следует к выходу из дворца, не желая тратить ни минуты, поскольку дел у него сегодня действительно много. И он закономерно тратит на них весь день, потому что не может позволить себе делегировать абсолютно все. Ему приходится посетить три города и осмотреть там построенные казармы, приходится распределить командующих по пока еще не сформированным отрядам и едва открывшимся подразделениям, приходится отправить гонца Федору, чтобы тот отобрал детей из Нижнего Города и отправил сюда. Последнее Назар делает без соглашения со стороны Парламента, поскольку не видит необходимости просить разрешения, однако с Марком все же решает поговорить на эту тему вечером и продолжает хлопотать, проверяя, насколько Легион готов принять новобранцев, которых только предстоит найти в самое ближайшее время. Назар не распыляется — он всего лишь выполняет свой долг, прекрасно понимая, в чем он заключается. Обратно в Пальмиру он по стечению обстоятельств возвращается один и, подъезжая к мосту над глубоким оврагом, расположенным на дороге от Элларии к столице, резко останавливает свою лошадь, когда видит юную темную девчонку. Девчонка, вцепившись руками в парапет до побеления костяшек, что-то бормочет себе под нос, определенно собирается прыгнуть вниз и не замечает его. Назар теряется. Если он ее сейчас окликнет, она скорее всего испугается и свалится с моста, если ничего не предпримет, то она все равно упадет, но уже по собственной воле. А позволять ей это делать нельзя, во всяком случае Назар не намерен безучастно наблюдать за тем, как на его скромный взгляд ещё совсем ребенок сводит счёты с жизнью. Он потому почти бесшумно слезает с лошади, тенью подбирается к тому месту, где стоит девчонка, и вздрагивает всем телом, когда она неожиданно подаёт голос. — Я прекрасно вас вижу, — недовольно заявляет она, не поворачивая головы в его сторону, — Стойте, где стоите, и не смейте меня отговаривать. Обойдусь без вашей помощи. — Я и не собирался тебя отговаривать, — абсолютно честно отвечает Назар, потому что правда не собирался. Чего зря тратить время на разговоры, если можно схватить ее за шкирку и спасти от глупости? Точно не зачем, — Чего прыгать то решила? — Не ваше дело, — огрызается девчонка, — Идите отсюда, пока я на ваших глазах не сиганула. Она говорит бойко и даже немного дерзко, либо не зная, с кем беседует, либо зная, но не придавая этому значения сейчас. Как бы там ни было, Назар в любом случае не глупец и за всей этой бравадой прекрасно видит очевидный страх, который возникает у любого, кто вот-вот может умереть. Даже если по собственной воле, инстинкты есть инстинкты, природу не обманешь, как не обманешь Назара напускной смелостью. Девчонка, конечно, храбрится, не дрожит даже, но за парапет цепляется так, что чудом, наверное, не ломает его натиском своих тонких пальцев. Сомневается. — Как зовут хоть тебя? — уточняет Назар, делая крохотный шаг вперёд. У него все в порядке со скоростью реакции, но между ними около десяти ярдов, можно не успеть всего немного, и итог будет плачевный. Потому и надо хоть немного сократить расстояние, но так, чтобы не спугнуть девчонку. И так, чтобы она не заметила этого, — Меня Назар. — Да знаю я, как вас зовут, — фыркает девчонка, — Уж все в стране знают главу Легиона. Не первый день живём. — Славно, — кивает Назар, ступая ещё совсем чуточку вперёд, — Так как тебя то зовут? — Вам какое дело? — Вопросы по очереди принято задавать. Как зовут, спрашиваю. — Диана, — наконец, представляется девчонка, — Диана Эссе. — Приятно познакомиться, — хмыкает Назар, приближаясь к ней ещё на пару дюймов, — Расскажешь, что у тебя стряслось? — Жизнь, — коротко отвечает Диана, а затем, повернув к нему, что удивительно, даже не заплаканное лицо, пожимает плечами, — Впрочем, она уже закончилась, так что нет смысла сетовать на судьбу. Всего доброго. Замолкнув, она разжимает руки и наклоняется вперёд, Назар, среагировав мгновенно, подлетает к тому месту, где она стоит, успевает схватить ее за ворот платья сзади и дернуть на себя. Правда несносная девчонка сопротивляется и отказывается быть спасенной, брыкается, ударяясь о парапет поясницей, и даже пытается снова спрыгнуть, но Назар ей не позволяет. Он, пока оттаскивает ее на безопасное расстояние от края моста, ругает ее мысленно и вслух за фатализм и даже бровью не ведёт, когда она бьёт его по рукам. — Пустите сейчас же! — зло вскрикивает Диана, — На кой черт вы вообще полезли ко мне! Оставьте меня в покое! — Угомонись, — велит Назар ей строгим тоном, встряхнув хорошенько, чтобы точно услышала, — Я тебе не подружка, чтобы со мной так говорить. Ты, конечно, головой не думаешь, но жизнь тебе Творцом дарована, и им одним может быть отнята. А прыгать с моста, считая, что это выход, самая настоящая глупость. — Оставьте меня в покое! — не унимается Диана, толкая его локтями и плечами в грудь, — Просто оставьте меня все в покое вместе с вашим бездушным Творцом и его дарами! Она вдруг плакать принимается, но не от горечи или облегчения, а как-то зло, яростно, будто слезы позорят ее, будто не место им на ее лице, которое она остервенело трёт ладонями, пытаясь таким образом, судя по всему, содрать с него кожу. Назар пару секунд стоит, наблюдая за ней, а потом отмирает, осторожно обнимает за плечи, боясь спугнуть, и кладет одну руку ей на затылок. Диана, оцепенев, затихает и поначалу не двигается, и лишь спустя пару секунд расслабляется и уже не ревёт, а чуть ли не воет, уткнувшись лбом в его грудь. Она не говорит ничего, вот совсем, только захлёбывается тем, что сказать, похоже, не может, и трясется всем телом. Назар неловко хлопает ее по спине. — Ну хватит тебе, — просит он настолько ласково, насколько вообще может, — Все, успокаивайся давай. Цела же? — Цела, — судорожно вздыхает Диана, не поднимая головы, — По вашей вине цела. — За языком то следи, — мягко осаждает ее Назар, — Я тебе жизнь спас, если ты понять не успела. — Вы не жизнь мне спасли. Вы меня обрекли на ад. Такое заявление Назара, откровенно говоря, сбивает с толку, он отстраняется от Дианы, все же продолжая держать руки на ее плечах, и заглядывает ей в лицо. Она его упорно прячет, яростно стирая с него слезы, но его все равно можно рассмотреть. На вид, кстати, лет пятнадцать, не больше, глаза огромные, черные, воспалённые, несчастные. Последнее особенно заметно — Назар горечь не спутает ни с чем, опытом научен. — Что у тебя случилось? — Жизнь у меня случилась, — невесело усмехается Диана, — Вместе с матерью и ее мужем. Ублюдок такой, надеюсь, недолго проживет. Назар не может похвастаться тем, что он невероятно умен, но и не нужно быть гением, чтобы понять, что случилось. Потому что очевидно все, да и синяк на девичьей щеке, что не был замечен ранее, говорит все сам за себя. Остаётся один вопрос: насколько далеко все это безобразие зашло? Раз уж решила с моста прыгать, наверное, дело дрянь. С другой стороны, касаний не боится, значит, не все так плохо. Но и хорошего мало, думается Назару. Сдалось же ему все это. — Бил? — коротко уточняет он, не желая задавать слишком много вопросов, что могут ненароком ещё сильнее надавить на больную мозоль. — Бил, — без доли стеснения или страха подтверждает Диана, потирая костяшками синяк на щеке, — Сегодня совсем обезумел, пьяный вернулся и с кулаками полез. У него это любимое: косу на кулак намотать и по дому таскать. Да и у матери тоже, чего уж там. Я не выдержала. — Что ты сделала? — Отец до войны ещё кинжал подарил. Вот его по назначению и использовала. — Приплыли, — вздыхает Назар, — Убила? — Да какой там, — машет рукой Диана, — В ногу всадила. Я ж не дура, знаю, что в тюрьму за убийство отправят, если не на виселицу. Конечно, и за это тоже судить будут, но лет десять в темнице я проживу как-нибудь. Если раньше от чахотки или тифа не умру. Рассуждения подобного рода Назара немного дезориентируют. Перед ним так-то юная совсем ещё девчонка стоит, и она должна думать о платьях, туфлях и мальчишках (или о чем там думают девы ее возраста вообще?), а не о том, сколько ей отбывать свое наказание в тюрьме за то, что она кинжалом ранила отчима. Но реальность сурова, и в этой реальности Диана вместо того, чтобы жить свою детскую жизнь, прикидывает, как долго протянет в темнице и не умрет ли от какой болезни до того, как будет освобождена. Неправильно все это, решает про себя Назар. Ну не должны дети предполагать, отправят их на виселицу или нет, как не должно быть причин для построения подобных теорий. Конечно, кинжалом орудовать тоже не слишком верно, однако самозащита есть самозащита. Либо ты, либо тебя. За попытку сберечь себя Назар осуждать не может. Не в такой ситуации точно. — Домой отправите, да? — спрашивает Диана, заглянув ему в глаза, — Предупреждаю: меня там скорее всего убьют. — Не отправлю, — качает головой Назар, — И уж тем более не позволю убить. Кто-нибудь из родных есть у тебя? — Никого. — А в Нижнем Городе? — Бабушка с дедушкой жили там, но давно уже умерли. — Отца, я так понимаю, тоже в живых нет? — интересуется Назар. Получив кивок, вздыхает, — Ясно все. Тогда со мной поедешь. — Куда? — с опаской уточняет Диана, — В Элларию что ли? — Вот по пути и решим. В Элларию он ее, разумеется, не везет. Он ее вообще никуда не везёт, они пешком доходят до знакомой таверны, возле которой Назар привязывает свою лошадь к дереву, и, ведя за собой свою горе-спутницу, заходит внутрь. Диана идёт за ним почти безропотно (наверное, после того, как она уже приготовилась попрощаться с жизнью, ей уже немного все равно, что будет с ее дальнейшей судьбой), по сторонам озирается скорее машинально, нежели из любопытства или осторожности, и вопросов не задает. Назар же, пробравшись вместе с ней через толпу эльфов, останавливается у стойки и, заметив госпожу Леону, разливающую вино по бокалам, зовёт ее. — Вечер добрый, хозяйка. — Добрый, добрый, — отзывается та, не отвлекаясь от своего занятия, а затем вскидывает голову, округляет глаза в удивлении и добавляет куда довольнее, — Рады видеть вас, господин. Вам вина или рома? — Вина, — отвечает Назар, — И побыстрее, пожалуйста. Тороплюсь. Госпожа Леона деловито кивает, быстро обслуживает гостей, донимающих ее просьбами налить им, и, когда отделывается от них, как и всегда исчезает за дверью позади себя. Назар, оглянувшись, говорит Диане, чтобы та шла за ним, и заходит в кладовку первый. — Что-то пропал ты, голу… — начинает было госпожа Леона, но заметив его спутницу, осекается и удивлённо спрашивает, — Кто это с тобой? — Да так, — отмахивается Назар, не рискуя вдаваться в подробности сейчас от греха подальше, — Случайная спутница. Дианой зовут. — Не такая уж и случайная, судя по всему, — качает головой госпожа Леона, пристально разглядывая девчонку, — Кто ж тебя так, дитя? — Не ваше дело, — фыркает Диана, сложив руки на груди, — Упала я. Ноги у меня кривые. Назар закатывает глаза. Откуда столько дерзости и упрямства, одному Творцу известно, но сейчас не до воспитательного процесса, есть задача поважнее. О ней он и говорит. — Есть у тебя мазь какая? — спрашивает он у госпожи Леоны, — Надо бы ее немного в порядок привести. И лошадь выдать, если имеется. Завтра же верну. — Для тебя найду, — обещает та, — А вот тебе, милая моя, лучше за языком следить. Не с друзьями разговариваешь. — А я вам никакая не милая, — отбрыкивается Диана, сложив руки на груди, — У меня, между прочим, имя есть. — Зубастая, — добродушно усмехается госпожа Леона, — Ладно, Творец с тобой. Ждите тут, сейчас мазь принесу. Как только за ней захлопывается дверь кладовки, Диана тотчас оживляется, кидает на Назара заинтересованный взгляд и, наверное, не то, что не помня, а даже не подозревая о мерах приличия, спрашивает. — Что же это получается, глава Легиона по борделям шастает? — Не твое дело, — в тон ей отвечает Назар. — Все мужики одинаковые, — качает головой Диана. — Тебе то откуда знать? Молоко ещё на губах не обсохло, чтобы выводы такие делать. — А возраст мой тут причем? Раз уж сам глава Легиона по публичным домам шляется, что уж про других говорить. Назар вынужден признать, что замечание Дианы резонное. Не в том плане, что все мужчины на этом свете одинаковые, а в том, что со стороны все действительно выглядит так, словно он, будучи главой Легиона, посещает подобные заведения. А он не посещает, он тут информацию получает, но не объяснять же это заносчивой девчонке, право слово. Однако позволять ей думать, будто он пользуется услугами борделя, Назар почему-то не хочет. Решает внести ясность. — По делу я здесь появляюсь, — говорит он, — Нечасто, когда необходимость возникает. Госпожа Леона мне помогает. — Что, прям она и помогает? — усмехается Диана, — Помоложе никого не нашлось? — Будь ты мальчишкой и постарше, я бы тебе по голове дал, — устало вздыхает Назар, — Не по такому делу я здесь, зубастая. Слышала когда-нибудь фразу, что нет лучше разведчика, чем проститутка? — О, — удивлённо распахивает рот Диана, перестав отпускать скабрезные шутки, — Теперь поняла. А вы умнее, чем кажетесь, господин глава Легиона. — Ещё немного, и мое правило не бить женщин перестанет быть таким уж правилом. — Нашли, чем пугать. У моего отчима вообще правила такого нет. Жива, как видите. Прикрыв глаза, Назар трет переносицу, думая про себя, что ему делать с этой заносчивой эльфийкой, что в дочери ему годится, но ведёт себя так, будто они сверстники. Понятно, что до утра он оставит ее при дворе, потому что некуда больше ее везти, а домой отправлять точно нельзя, но потом то что? Никого у нее нет, кроме матери и отчима, но те не гнушаются руку поднимать, и возвращать Диану к ним опасно. Может, определить ее куда? Хотя бы во дворце поселить, и пускай живёт себе, дело ей там быстро найдут. Впрочем, неплохо было бы узнать, чего хочет она сама помимо того, чтобы дерзить всем подряд и прыгать с моста. — Сегодня ты едешь со мной во дворец, — объявляет Назар, — А завтра нам надо решить, что с тобой делать. Я ведь правильно понимаю, домой ты не хочешь? — А у меня разве есть выбор? — иронично вздернув бровь, любопытствует Диана, — Я все равно по закону, пока совершеннолетие не наступит, с матерью жить должна. Если они меня на пару с этим ублюдком не убьют, будет славно, но я на это особо не надеюсь. — Сколько тебе лет то? — Шестнадцать. — Шестнадцать, говоришь, — задумчиво тянет Назар, — И чем планируешь заниматься, когда восемнадцать стукнет? — Работать, — просто отвечает Диана, — Уеду в Нижний Город, там у отца дом в Цворике остался. Он мне по наследству положен, коли мать не продала. Буду там жить, устроюсь на фабрику. Или ещё куда, тут уж как получится. Я и сейчас работаю, помогаю господину Акрамову в торговой лавке. Но как восемнадцать исполнится, ноги моей здесь не будет. Надоело все. — Ты правда хочешь этого? — Чего именно? — В Нижний Город уехать. — Разве это важно? — усмехается Диана, — Мое желание не играет никакой роли. Мне нравится в Верхнем Городе, я привыкла жить здесь. Но выживать подле матери и ее муженька я больше не могу. Ещё два года я как-нибудь продержусь, а потом уже уеду. Даже если отцовский дом продан, все равно куда-нибудь переберусь. Желательно, чтобы подальше от Элларии. — А чего бы ты хотела на самом деле? — уточняет Назар, — Если бы могла выбирать уже сейчас. Что бы ты сделала? Диана вдруг замирает с нечитаемым выражением лица, смотрит удивлённо, будто никогда раньше не сталкивалась с тем, что ее мнение кого-то интересует. Она дёргает плечами, мол, не знаю, неважно, не спрашивайте, а затем улыбается как-то робко и неуверенно предполагает. — Луком владеть научиться, — говорит она и добавляет поспешно, — Вы не подумайте, я не шучу. У меня отец стрелял мастерски, я в детстве на него смотрела и думала, что вот вырасту и тоже буду лучницей. Самой лучшей. — Вот оно что, — беззлобно усмехается Назар. И как он не подумал об этом раньше? Наверное, растерялся из-за того, что перед ним девчонка, хотя раньше ему до этого дела не было, — Пойдешь в Легион? Так и быть, научим тебя из лука стрелять. — В Легион? — не скрывая скепсиса в голосе, переспрашивает Диана, — Разве женщин берут в армию? — Маркизу Янсонс знаешь? Ныне Евстигнееву. — Да, знаю. Даже видела ее пару раз. — Мой солдат. Была одной из лучших разведчиц во время войны, между прочим. И тоже женщина. Что-либо ответить Диана не успевает, дверь отворяется, впуская в кладовку госпожу Леону, несущую в руках какую-то закупоренную склянку, пару чистых тряпок, а ещё графин с водой, медный таз и зачем-то небольшое зеркало. Она входит, закрывает за собой, после складывает все свое добро на одной из полок высокого стеллажа у стены и обращается к Назару. — Ты бы вышел пока. — Зачем? — не понимает он. — Осмотреть ее надо бы, — объясняет госпожа Леона, — А тебе такое видеть не положено. — Не надо меня осматривать, — яростно качает головой Диана, — Даже не думайте, я не позволю. Вот это ее «не позволю» наталкивает на совсем уж дурные мысли, что возникли у Назара ещё там, на мосту, когда он только заметил синяк на ее щеке. Точно ли дело лишь в том, что на нее руку поднимали, или было что-то ещё? Теперь почему-то кажется, что да, и это, признаться честно, несколько волнует. А ещё пробуждает злобу — если все так, как Назар думает, то он от отчима Дианы мокрого места не оставит. Потому что никто не имеет права брать силой женщину, тем более ребенка. Такое должно строго караться. Назар своего рода закон в этой стране, так что и наказывать ему дозволено. — Ты только не пугайся и не обижайся, но вот что скажи мне, — ласково просит госпожа Леона у Дианы, — Тебя обидчик твой не… — Нет, — даже не дослушав, отрезает та, — Только бил. И я била в ответ. Госпожа Леона переглядывается с Назаром, в глазах ее плещется сомнение, и он может понять, почему, поскольку сам теперь уже не уверен, что прозвучала чистая правда. Но давить на девчонку кажется ему жестоким, потому он едва заметно качает головой, говоря беззвучно, мол, не допытывайся, не надо, и вслух озвучивает совсем другое. — Синяки то дашь обработать? — уточняет он, — Имей в виду, если не здесь, то во дворце я тебя все равно к целительнице поведу, так что выбора у тебя нет. — Ничего не меняется, — вздыхает Диана, — Творец с вами, делайте, что хотите. Госпожа Леона, получив хотя бы такое согласие, тут же усаживает ее на высокий табурет и принимается возиться над ней. Назар, понимая, что сейчас ему тут не место, выходит за дверь и остаётся ждать снаружи, будто охраняя кладовку, подобно страже. Пока он ждёт, он думает о том, что ему делать с Дианой. С одной стороны, изымать ее из семьи запрещено законом, потому забрать ее в Легион без согласия ее матери до совершеннолетия нельзя, но с другой, разрешения можно и не получить, и тогда все однажды обязательно закончится убийством. Кто именно падёт жертвой этих неравных боёв, трудно предположить, Диана, похоже, не робкого десятка, раз даже отчима кинжалом пырнула, только вот она все ещё девчонка. Она все ещё по природе своей слабее взрослого мужчины, тем более пьяного и страдающего какого-то черта нездоровой тягой поднимать руку на ребенка. И все это значит, что ее и до смерти забить могут, а допускать подобное Назар не намерен. Он, конечно, не моралист, да и сам немало зла сотворил, но он не настолько прогнил изнутри, чтобы закрыть глаза на чужую беду. Он к тому же ещё и отец, и от одной мысли, что кто-нибудь когда-то посмеет ударить Надю, в нем закипает праведный гнев, сгубить которым можно весь Верхний Город. Но губить Назар не собирается — он решает, что в любом случае пристроит Диану в Легионе, если она того сама захочет, а со всем остальным разберётся по ходу дела. До чего он точно не опустится, так это до равнодушия, из-за которого пусть и упрямое, однако ни в чем неповинное дитя будет страдать и дальше. Назар несёт за собой хаос и разрушения третью жизнь подряд, но, даже будучи их вестником, не намеревается плодить их, имея шанс что-то изменить. Через четверть часа госпожа Леона выглядывает из кладовки и манит его к себе, он заходит обратно, закрывает дверь и наблюдает за тем, как Диана, стоя к нему спиной, завязывает пояс на своем платье. Пока она приводит внешний вид в порядок, госпожа Леона наклоняется к Назару и шепчет ему на ухо. — Уж не знаю, что за подонок с ней такое сотворил, но на спине ее и плечах живого места нет, — обеспокоенно и при этом зло сообщает она, — Синячища с кулак, смотреть жутко. Я бадягой помазала, конечно, но к целительнице ее лучше бы отвести. Чую, что не дракой одной дело закончилось. — Думаешь? — хмурится Назар, не озвучивая вслух свои предположения, чтобы Диана ненароком не услышала. — Не знаю, не могу так сразу сказать, — пожимает плечами госпожа Леона, — Но разузнать лишним не будет. Не зря ж она зубы показывает, боится, видать. Или стыдится. В любом случае обидчика найти надо и покарать. Такое безнаказанным оставлять нельзя. — Я тебя понял, — кивает Назар, а затем, увидев, что Диана закончила возиться с поясом на платье и теперь скучающе осматривает кладовку, обращается к ней чуть громче, — Ты готова ехать? — Готова, — подтверждает та. — Лошадь я Риму приказала приготовить, — говорит госпожа Леона, — В конюшне его увидишь, он там один сегодня. — Спасибо, — кивает Назар, — Завтра же верну. — Да Творец с тобой, от одной лошади не обеднею. Он вскоре уже покидает таверну вместе с Дианой, забирает ту самую лошадь, которую велено было подготовить, и скачет до дворец. Там Назар ведёт свою спутницу сразу к Евгении, потому что не может пренебречь словами госпожи Леоны, и пытается не попадаться никому не глаза, чтобы не вызвать вопросы касательно того, где он взял Диану и зачем притащил сюда, однако попадает впросак. Везёт ему, черт возьми, несказанно, потому что натыкается он ни на кого иного, как на Марка, возвращающегося, судя по всему, в свои покои. Он замечает Назара, замечает девчонку за его спиной, останавливается с удивленным выражением лица и, быстро вернув себе самообладание, здоровается первый. — Добрый вечер, капитан. Вы что же, только приехали? — Ваше Величество, — Назар отвешивает поклон, краем глаза наблюдая за тем, как Диана дублирует его действия, быстро смекнув, кто стоит перед ними, — Да, я едва вернулся в столицу. Был вынужден немного задержаться. — Вижу, — кивает Марк, — Не представите мне свою спутницу? У Дианы, наверное, нет не только чувства такта, но и ещё любого страха или волнения, потому что она абсолютно невозмутимо вступает в беседу, даже невзирая на тот факт, что стоит перед своим королем. — Мое имя Диана Эссе, — представляется она, — Рада предстать перед вами, Ваше Величество. — Даже так, — хмыкает Марк, — Какими судьбами в Пальмире, госпожа Эссе? — Вот этот многоуважаемый господин настоял на том, чтобы я последовала за ним, — не скрывая иронии в голосе, отвечает Диана, — А перед этим он снял меня с моста, повез в какой-то… — Довольно, — осекает ее Назар, не давая ей озвучить тот факт, что они были в борделе. Уж кому-кому, а Марку об этом точно знать не нужно, — Достаточно будет того, что я снял тебя с моста, не так ли? — С моста? — удивляется Марк, — Прошу прощения, госпожа Эссе, но что вы там делали? Неужто собирались спрыгнуть? — Увы, — театрально вздыхает Диана, — Однако свести счёты с жизнью мне не дали, напомнив, что она была дарована мне Творцом, и только им одним может быть отнята. Назар беззвучно стонет. Вот упала же на его голову эта несносная, зубастая девчонка, неумеющая вовремя прикусывать язык и быть сдержанной. Конечно, она не врет, но быть немного тактичнее ей бы не помешало, как и следить за словами. С королем же, в конце концов, говорит, с правителем страны. И все равно позволяет себе острить, иронизируя над тем, что чуть не умерла. На голову отбитая, похоже. — Я бы не отказался услышать объяснения, — объявляет Марк, смотря теперь уже не с весельем, а с долей тревоги, — Почему вы решили свести счёты с жизнью? — Ваше Величество, позвольте мне отвести госпожу Эссе к целительнице, — просит Назар, — После я обязательно подойду к вам и все объясню. В глазах Марка на секунду вспыхивает страх, и складывается такое впечатление, что он сейчас заупрямится и потребует объяснить немедля, в чем дело, но он, к счастью, поступает иначе. — Да, конечно, — кивает он, — Целительница важнее. Ступайте. Отвесив ещё один поклон приличия ради, Назар осторожно хватает Диану за локоть и уводит ее за собой. Лишь отойдя на приличное расстояние от Марка, он вновь подаёт голос. — Тебе бы рот с мылом вымыть, вот право слово, — ворчит он, — Перед тобой король стоит, а ты шутки шутишь. Совсем что ли страх потеряла? — А чего бояться то? — удивляется Диана, — Король, говорят, добрый и милосердный, открыт во всем и за слова не наказывает. Да и что я такого сказала? Я ведь не соврала ему, вы в самом деле меня с моста сняли. И Творца упомянули тоже, если забыли. — Дело не в том, что ты сказала, а как, — объясняет Назар, — Поменьше иронии в голосе не помешало бы. — Мне плакать что ли надо было? — Почему сразу плакать? — Так у меня два варианта обычно: либо плакать, либо шутки шутить. Еще к черту послать иногда, но короля как-то не комильфо. Да и не за что. — Свалилась же ты на мою голову, — вздыхает Назар. — А вот меня винить не надо, вы сами за мной полезли, — подначивает его Диана, — Я вам сразу сказала, езжайте прочь, но вы все равно остались. Так что я тут не причем. — Я тебе жизнь спас, дурная. — А я вас просила об этом? Вопрос сбивает с толку Назара, он даже движение по коридору замедляет, не сразу справившись с замешательством. Разумеется, он не ждал благодарности от Дианы за то, что не дал ей спрыгнуть с моста, но он почему-то думал, что она будет испытывать некоторое облегчение от того, что не отдалась смерти так рано. Выходит, эта ее попытка свести счёты с жизнью была не столько импульсивной и продиктованной эмоциями, сколько отчаянной. Девчонка, видать, натерпелась, наелась боли и обиды, вот и пошла к обрыву, ведь не осталось в ней ни сил, ни терпения. И остроты все эти, шутки неуместные, вопросы неудобные всего лишь следствие поломанной души. Нет в Диане желания бороться. Устала она себя защищать. Защищать там, где должна была быть в безопасности. Не может больше. — Не просила, — соглашается Назар, — Но это все равно не выход. — А где же он тогда, выход этот, господин глава Легиона? — спрашивает Диана, и глаза ее вдруг становятся грустными, смотрящими с чудовищной тоской, — Меня мать родная убить клялась. Куда мне с этим? У Назара нет ответа. Его много раз хотели убить, его неоднократно чуть не убили на самом деле, но те, кому он доверял, те, кого он любил, никогда не грозились лишить его жизни. Он потому не знает, что делать, когда родная мать говорит нечто подобное, ведь с ним такого не происходило. Единственное, что он может, так это примерно понять эту боль, потому останавливается и заглядывает Диане в лицо, силясь считать там то, что ему чудится. Не ошибается. Видит слезы. — А я ведь ей ничего дурного не сделала, — сдавленно шепчет Диана, — Я ж не выбирала, рождаться мне или нет. А она все равно твердит, что я ей жизнь испортила. Как и на мосту, Назар кладет ладонь ей на затылок, прижимает ее к груди и хлопает второй рукой по спине, давая ей возможность выплакать свою горечь. Диана, как ни странно, возможностью этой пользуется, всхлипывает шумно и заходится плачем. Вот теперь она ревет не яростно или зло, а выпуская обиду за то, что была отвергнута. Почему, зачем и как, Назар понятия не имеет, да и не считает он нужным разбираться. Есть, к сожалению, такие эльфы, что не любят своих детей, немало их. И тех, кого они должны беречь, защищать и ценить, они ломают, потому что ничего другого, кроме как боли, дать не могут. Ведь ничего другого и в них самих не наблюдается, а как поделиться тем, чего нет? Никак. Потому замыкается порочный круг: из поколения в поколение передается только пустота, только стремление причинить страдания, только неумение любить. Но любую закономерность можно прервать, Назар знает. И пытается подвести хотя бы к этому. — Пойдешь в Легион? — спрашивает он, когда Диана успокаивается и отстраняется, — В отряд тебя определим, солдата из тебя сделаем. Всему научим, если захочешь. И из лука стрелять тоже. — Я бы с радостью, но мать не отпустит, — шмыгает носом Диана, — А без ее разрешения я ничего не могу. Так бы пошла. — С матерью твоей я сам поговорю, — обещает Назар, — Ты, главное, для себя реши, чего хочешь. Необязательно в армию же. Другие варианты тоже есть. — В Легион бы я пошла, — отзывается Диана, — Тем более если женщин берут, то почему бы нет? — Тогда утром повезу тебя в штаб. — Правда? — Правда. Диана оценивает его пристальным взглядом, поджимает губы и, наконец, кивает. — Хорошо. До покоев Евгении они все же добираются без приключений. Там Назар быстро объясняет, кто такая Диана и зачем он ее привел, просит провести осмотр, а после помочь обустроиться в гостевых покоях и, оставшись с Евгенией наедине, пока Костя отводит Диану в смотровую, шепчет. — Я не знаю точно, но ее могли взять силой. — Творец всемогущий, — Евгения смотрит на него, как на юродивого, округляет глаза, — Да ей на вид не больше четырнадцати. Кто бы посмел? — Ты слишком хорошего мнения о мире, — невесело усмехается Назар, — Осмотри ее, пожалуйста. Если не позволит, не настаивай, но разговорить все же попробуй. Вдруг сама расскажет. Может, я ошибаюсь, и на честь её никто не покусился, однако перестраховаться лишним не будет. Если выяснится, что ее все же взяли силой, я лично в тюрьму брошу подонка. Но мне надо знать, есть ли смысл вершить правосудие. — Я тебя поняла, — кивает Евгения, — Как осмотрю ее и уложу спать, отправлю к тебе Костю. — Не нужно, я сам приду позже. И накормите ее, если несложно. Поди с утра ничего не ела, бледная больно. — Как скажешь. Поблагодарив Евгению, Назар следует в королевские покои. На этот раз он входит по-нормальному, через дверь, поскольку задерживаться надолго не собирается, и встречает его на этот раз, к счастью, не плачь Нади, а тишина. Он про себя радуется, что дочь спокойна, потому что хватило ему за день девичьих слез, и, завидев Марка, стоящего у стола со сложным выражением лица, сходу заводит разговор. — Надя уже спит? — Спит, — подтверждает тот, — Я не смог уложить ее днём, вот она и умаялась к вечеру. Как там Диана? Где ты вообще нашел ее? — На мосту, — просто отвечает Назар, бесцеремонно усаживаясь на стул, потому что сил у него будто бы уже нет, — Я ехал от Элларии к столице, а по дороге наткнулся на Диану. Она собиралась спрыгнуть, причем была очень решительно настроена. Даже говорила мне, чтобы я не подходил, но я все равно вытащил ее с парапета. Она реветь принялась, а когда успокоилась, рассказала, что дома ее бьют. И вот сегодня отчим ее напился и полез с кулаками, а она ему кинжал в ногу всадила и сбежала. Не выдержала в общем. — Кошмар какой, — качает головой Марк, — А мать куда смотрит? Или она тоже руку на нее поднимает? — Как я понял, она вместе с отчимом Диану бьёт, — поморщившись, говорит Назар, — У девчонки на теле живого места нет, это под платьем не видно, а так она вся синяя. Я ещё не знаю, насколько далеко все зашло, но в любом случае ситуация, мягко говоря, хреновая, раз уж Диана даже с моста пошла прыгать. И ведь прыгнула бы, если бы я там не оказался. — Что ты имеешь в виду под «насколько далеко все зашло»? Уже спросив, Марк вдруг принимает испуганное выражение лица, что тут же преобразуется в суровое, сухое и строгое. Готовое карать и наказывать именем короля. — Он взял ее силой? — Не знаю, — пожимает плечами Назар, — Сначала я подумал, что нет, но теперь вот мне кажется, что да. Я попросил Евгению осмотреть Диану и попытаться разговорить ее, но она может и не признаться. Одно сейчас понятно, что дома ей оставаться нельзя. До смерти же забьют. — Если выяснится, что отчим надругался над ней, я разрешаю тебе без суда казнить его, — объявляет Марк, — В моей стране ни один ублюдок не посмеет покушаться на честь ребенка. — За такое законом не предусмотрена казнь. Только тюрьма. — Здесь я закон, и я говорю тебе казнить паршивца. Чтобы другим неповадно было. В целом Назар может понять. Он сам сегодня думал о том, что если бы Надю хоть кто-то пальцем тронул, он бы палец этот отрубил и хозяина его тоже на корм собакам бы отправил. Однако каким бы праведным не был гнев, терять голову нельзя. Конечно, ему не по душе одна только мысль, что Диану мог изнасиловать отчим, и если это окажется так, ублюдок точно понесет ответственность, но казнить его, наверное, будет как-то слишком. Не потому что не заслужил, как раз заслужил, а потому что это противоречит закону. Марк ему равен, то бесспорно, но переворачивать его и ужесточать нельзя. Это приведет к тому, что все будут считать, будто король волен делать все, что ему вздумается, наплевав на то, что выстраивалось годами. Он так-то волен, в его руках самая большая власть, но властью этой нельзя злоупотреблять. Как показала история, это всегда заканчивается плохо. Правила на то правила, чтобы соблюдать их, какими бы они не были. Но всего этого Назар не пытается донести сейчас. Ему кажется бесполезным конкретно в данную минуту убежать в чем-то Марка, потому он плавно переводит тему. — Сначала надо выяснить, что там было на самом деле, — подмечает он, — А потом уже вершить суд. Главное, что понятно уже сейчас, так это то, что Диану дома оставлять нельзя. Я предложил ей вступить в Легион, но не уверен, что по закону я могу так легко забрать ее у матери без разрешения. — А сколько Диане лет? — любопытствует Марк, — Явно меньше восемнадцати, не так ли? — Шестнадцать. — Я бы больше четырнадцати не дал, — как-то невпопад бросает вслух Марк, а затем, потерпев лицо руками, опирается ими о край стола и уверенно говорит, — Если у нее нет других родственников, то можно через суд забрать ее у матери. Ей, судя по всему, не особо важно, что с ее дочерью, так что она и против не будет. А даже если начнет возмущаться, то ты можешь ей мягко намекнуть, что спорить с тобой не следует. — Справедливо, — кивает Назар. Он не любит давить авторитетом, но в данной ситуации ему даже кажется уместным немного сверкнуть регалиями, чтобы хоть как-то помочь Диане, пока ее действительно не забили до смерти, — Тогда завтра я найду ее мать и скажу, что ее дочь определена в Легион. Если к тому моменту выяснится, что ее отчим надругался над ней, я отправлю его под стражу до суда. — Да хоть на месте убей, я даю тебе на это разрешение. — Не хочу устраивать выступления. Лучше все же через суд. К счастью, Марк не спорит. Он только кивает сухо, мол, решай сам, а затем вдруг окидывает Назара обеспокоенным взглядом и спрашивает. — Ты в порядке? — Почему не должен быть? — На тебе лица нет. — Немного устал, — нехотя признается Назар, — Дел невпроворот, а тут ещё девчонка эта на голову свалилась. Я рад, что вовремя подоспел, не выход это все же — с моста бросаться, но забот мне прибавилось. Впрочем, так даже лучше, наверное. Хоть вытащить ее из этого кошмара смогу. Вместо того, чтобы как-то прокомментировать прозвучавшее слова, Марк встаёт вплотную, опускает одну ладонь за шею сзади и носом тычется в макушку. — Ты молодец, — бормочет он все в ту же макушку, — Ты спас ребенка, и тебе за это воздастся однажды. Я знаю, что ты не ради одобрения или благодарности сделал это. Но ты все равно поступил правильно. Похвала должна льстить, но не льстит, лишь потому что Назар ее никогда не ждёт. Ему не нужно, чтобы кто-то признавал его заслуги, ему достаточно того, что он видит, к чему приводят его действия. Но Марк говорит искренне, подмечая правильность принятого решения. Он говорит как эльф, не лишенный совести, как король, руководствующийся справедливостью, как, в конце концов, отец, оберегающий свою дочь и стремящийся сделать мир безопасным как для своего ребенка, так и для других детей. Потому Назар не отмахивается и не ерничает, только вздыхает тяжело и кивает. — Я не мог иначе. — Я знаю, — Марк отстраняется, но руку не убирает, напротив, зарывается ею в волосы на затылке и улыбается как-то печально, — Ты все такой же, как и раньше. — Какой? — Пытающийся помочь всем. — Ерунда, — качает головой Назар, потому что правда ерунда, не всем он пытается помочь, а только тем, кто нуждается в этом, — Это вообще случайно произошло. Окажись я на мосту на пару минут позже, было бы уже поздно. — Но ты успел, — подмечает Марк, — И ты вполне себе мог повезти Диану домой и отдать ее матери, а не выяснять, что случилось и почему она решила сброситься с моста. — Никто в здравом уме не сделал бы так. — Это ты так думаешь. Зла и равнодушия хватает на этой земле, уж я то знаю. Любой другой и разбираться бы не стал, а ты помог Диане. И это мне о многом говорит. Назар ничего не отвечает. Ему нечего сказать, он, черт возьми, смертельно устал, и сил на то, чтобы разбираться, что было бы, а чего бы не было, у него нет. Марк, наверное, понимает это, потому что разговор снова он не заводит. Только целует коротко в лоб, будто закрепляя таким образом все, что было озвучено, и велит идти спать. — Ступай к себе. Если хочешь, завтра можешь отложить все дела и остаться при дворе. Тебе надо отдохнуть. — Обойдусь, — фыркает Назар, поднимаясь на ноги, — С подразделениями закончить надо, отбор в Легион провести. Я ещё Федору велел детей из Нижнего Города привезти, все равно мест в казармах много. Ты ведь не против? — Все, что касается армии — исключительно твоя зона ответственности, — отзывается Марк, — Я лезть не буду, так что делай так, как считаешь нужным. Только держи меня в курсе, чтобы я знал, чем могу помочь. Возражать же я не стану, какое бы решение ты не принял. — Приму к сведению, — кивает Назар, — Тогда я пойду. И прости, что не заглянул, как обещал. Немного изменились планы. — Брось, я все понимаю. Иди отдыхать. — Доброй ночи. Вопреки совету Марка, Назар идёт не отдыхать, а обратно к Евгении. Та встречает его, сидя за столом и что-то выводя на пергаменте, поднимает усталый взгляд и, отложив перо в сторону, разводит руками. — Диана сказала, что отчим не покушался на ее честь, — сообщает она, — Она не дала осмотреть себя полностью, но того, что я увидела, достаточно, чтобы понять, что ее истязали не один день. У нее на теле живого места нет, Назар. Она вся в синяках и следах, я с таким со времен войны не сталкивалась. Не знаю, как там обстояло дело, но то, что ее не забили до смерти — это чудо, не иначе. Куда смотрела ее мать? — На пару с отчимом била собственную дочь, — невесело усмехается Назар. — Ужасно, — заключает Евгения, поморщившись, — Это просто ужасно. Я надеюсь, ты не вернёшь ее домой? Ее нельзя возвращать туда, она там умрет от рук отчима. — Не волнуйся, я не верну ее домой. Она согласилась вступить в Легион, так что теперь она новобранец королевской армии. С матерью ее я побеседую завтра. — В Легион? — удивляется Евгения, — Неужели для нее не найдется другого занятия? Я ничего не хочу сказать, но армия — это не лучшее решение в данной ситуации. Неясно, как долго над девочкой измывались, а ты собираешься засунуть ее в казарму к солдатам. Оставь ее при дворе, пусть хотя бы Лие помогает. Или мне, я не буду против взять ее на обучение. — Она сама хочет в армию. — И все же… — Она правда хочет, — мягко перебивает собеседницу Назар, — Поверь, я не принуждал ее. Я сказал ей, что она может выбрать сама, и она выбрала Легион. Это ее желание. Противиться ему я не вижу смысла. — Ладно, — сдается Евгения, — Но пока что ни в какой Легион ты ее не повезешь. Минимум две недели она будет под моим присмотром, пока я полностью не залечу ее раны. Ее плечи… Назар, они все в рубцах от ожогов, некоторые из них совсем свежие. Я не смогла выяснить, при каких обстоятельствах они были получены, но подозреваю, что и это дело рук ее отчима. Как-то внезапно стремление Назара наказать подонка, но наказать по закону, испаряется само по себе. Что ж, Марк ведь дал разрешение на казнь без суда и следствия, а против слова короля не попрешь, он есть власть, так и нечего возражать. Да и мир ничего не потеряет, если один эльф, позволивший себе измываться над ребенком, лишится головы. Назар лично готов привести приговор в исполнение, потому что такое безнаказанным он оставлять не собирается. — Если ты считаешь нужным, чтобы Диана осталась под твоим присмотром, то я возражать не стану, — говорит он, — А с ее отчимом я разберусь сам. Ты уложила ее? — Да, я отвела ее в покои рядом со своими, — кивает Евгения, — И накормила, как ты и просил. Удивительно, но девочка очень… Разговорчивая. Не зашуганная даже, хоть и получила сполна ни за что. Не полностью ее сломали. — И правда удивительно, — вздыхает Назар, мысленно надеясь, что Диана не успела поведать никому о том, что они были в таверне, — Тогда я оставлю ее тебе на попечительство, пока этого требуется. Если что, держи меня в курсе. — Разумеется. — Спасибо тебе. — Это мой долг, — мягко улыбается Евгения, — Так что меня благодарить не за что, в отличии от тебя. Диане повезло, что именно ты ее нашел. Мне страшно предположить, что было бы, если бы это был кто-то другой. — Кто-то другой бы остановил ее, — пожимает плечами Назар, — Не думаю, что хоть кому-то хватило бы совести пройти мимо. — Ты слишком хорошего мнения о мире. Назар едва заметно улыбается, засчитывая этот аргумент, желает Евгении доброй ночи и удаляется, наконец, в свои покои. Рому он беспокоить в столь поздний час не рискует, потому решает, что заглянет к нему утром, раздевается, умывает лицо и падает на холодную постель. Усталость, к счастью, быстро берет верх, потому долго Назар не мучается и довольно скоро проваливается в сон. Утром он, как и обещал себе ночью, в первую очередь заходит к Роме, уточняет у Анны, все ли в порядке, и получив заверения, что все хорошо, и заодно накормив сына, идёт к Евгении. Там он обнаруживает Костю и Диану, спорящих о чем-то между собой и разделяющих трапезу за одним столом. Последняя, что радует, выглядит куда лучше, чем вчера, и даже не ерничает сходу, приветствуя Назара вполне дружелюбно. — Доброе утро, — кивает она, — Когда мы поедем в Легион? — Не сейчас, — отвечает Назар, — Евгения настояла на том, чтобы ты пока задержалась при дворе. Как только она скажет, что ты можешь приступить к службе, я отвезу тебя в штаб. — А зачем я нужна при дворе? — хмурится Диана, — Вы ведь сказали вчера, что определите меня сегодня в отряд. Что изменилось? — Ничего не изменилось, — вмешивается в разговор Евгения, вышедшая из другой комнаты, неся в руках тарелку с персиками, — Но я, как целительница, не могу допустить, чтобы ты в таком состоянии приступила к службе. Как только я буду уверена, что твоему здоровью ничего не грозит, тебя отвезут тебя в штаб. Угощайтесь. Замолкнув, она ставит на стол тарелку, и Диана, что удивительно, абсолютно невозмутимо берет один из персиков, надкусывает его и невозмутимо пожимает плечами, никак не высказывая недовольства. — Как скажете, — легко соглашается она, — Правда не знаю, что там может грозить моему здоровью, но спорить я не хочу. Мне ведь можно походить по дворцу и посмотреть сад? Уж больно интересно, как тут все устроено. — Я покажу тебе, — обещает ей Костя и, переведя взгляд на Евгению, уточняет, — Ты не будешь против? — Да Творца ради, — машет рукой та, — Можете ещё Тимофея взять с собой, а то Мамай с ним скоро с ума сойдёт. Не справляется он с энтузиазмом своего помощника. — Кто такой Тимофей? — любопытствует Диана, не прекращая жевать, и поворачивает голову к Косте, — Это один из твоих друзей, с которым ты приехал из Нижнего Города? — Да, он, — подтверждает Костя, — Я познакомлю вас чуть позже. Думаю, вы найдете общий язык. Назар мысленно думает, что это не совсем так. Вернее, что вариантов развития событий тут два: либо Тимофей и Диана, оба неумеющие следить за словами, подружатся на этой почве, либо же сцепятся языками и поругаются из-за какой-нибудь ерунды. Впрочем, неважно, как оно будет, это уже не зона ответственности Назара. У него другая забота, и вот из-за он как раз и пришел. — Ты закончила с трапезой? — уточняет он у Дианы, — Если да, то пойдем. Мне нужно с тобой поговорить. Диана смотрит на него неотрывно пару секунд, кладет персик на свою пустую тарелку и, поблагодарив Евгению за угощение, встаёт со стула. Она безропотно следует за Назаром в соседнюю комнату, там он закрывает дверь, становится лицом к своей собеседнице и, не тратя времени на любезности, задаёт интересующий его вопрос. — Где живёт твоя мать? — В Элларии, — отвечает Диана, — На второй улице за рынком, первый дом справа от часовни. Зеленый такой, в один этаж. А что? — Съезжу к ней в гости, — отзывается Назар, — Она все же должна знать, что с этой минуты ты солдат Легиона. Как зовут ее? — Татьяна Красильникова. Вы же просто поговорите с ней, да? Назар молчит. Честное слово, он бы не просто поговорил, он бы на доступном языке объяснил, почему избивать ребенка — идея плохая, но у него все ещё есть принципы. Он все ещё не настолько опустился, чтобы поднимать руку на женщину, какой бы она не была, потому готов поклясться, что не причинит вреда матери Дианы. Но что он точно сделает, так это пойдет в суд, чтобы там ей избрали меру пресечения, а заодно пообщается с ее мужем. Вот уж с ним разговор определенно будет построен иначе — ублюдок не заслужил быть наказанным по закону, потому справедливости Назар добьется сам. Пачкаться, конечно, не сильно хочется, но это мелочи. Ему не привыкать. Будто читая его мысли, Диана вдруг меняется в лице и, вцепившись руками в рукав его рубахи, смотрит одновременно с испугом и мольбой. — Я прошу вас, не трогайте ее, — просит она, — Отчима хоть псам на корм отправьте, на него мне плевать. Но ее не смейте трогать. — С чего вдруг? — вопросительно гнет бровь Назар, — Она по закону в тюрьме сидеть должна за то, что ребенка своего избивала. Трогать я ее не буду, но вот наказать обязан. Приказ Его Величества. — Тогда я требую аудиенции, — топнув ногой, заявляет Диана, — Позвольте мне побеседовать с Его Величеством. Он должен отменить приказ. — Он король. Он никому ничего не должен. — Нет, он должен выслушать меня, прежде чем принимать подобное решение по отношению к моей матери! — Ты правда считаешь, что приказ короля кто-то в праве оспорить? — хмурится Назар, — Даже я не могу пойти против его слова, что уж говорить про кого-то ещё. Ты разве не считаешь, что твоя мать заслужила наказания за все, что сделала с тобой? — Я не держу зла на нее, — внезапно признается Диана, — Я давно простила ее за все. Прошу вас, позвольте мне побеседовать с Его Величеством. Я не хочу, чтобы моя мать оказалась в тюрьме, она не выживет там. Она не заслужила того, чтобы умереть в заточении. — А ты заслужила того, чтобы она позволяла отчиму избивать тебя? — Я не отрицаю того, что она поступила неправильно. Но в тюрьму ее отправлять за это я не собираюсь. — Почему? От простого вопроса Диана впадает в ступор. Она отпускает рукав Назара, тупит взгляд и, помолчав, тихо говорит. — Она все же моя мать. Все становится на свои места, и Назар невольно морщится от осознания, что Диана, даже будучи отвергнутой, даже будучи преданной родной матерью, все равно любит ее. Беззаветно и искренне, прощая все грехи, признавая неправоту и при этом не тая обиды. Так умеют обычно только дети, и Диана тоже ребенок, но в этом ее стремлении не наказывать мать за все содеянное прослеживается что-то взрослое. Прослеживается умение свою боль не обращать в злобу. Назар с таким сталкивался и раньше (у него перед глазами буквально возникает образ Марка, потому что схожесть очевидна), потому он не удивляется особо и решает, что мнение Дианы учитывать все же стоит. В конце концов, Марк ничего не говорил про ее мать, только про отчима, а значит, вердикт вынести можно другой. Устраивающий всех или хотя бы большинство. — Я поговорю с Его Величеством, — говорит Назар, — Но имей в виду: решение относительно твоего отчима не изменится. Он уже приговорён к казни. — К казни? — Диана резко вскидывает голову, смотрит во все глаза, — Я думала, вы отправите его в тюрьму. — Он сделал достаточно, чтобы оказаться на плахе. — Это тоже приказ Его Величества? — Да. И я лично приведу его в исполнение. Диана какое-то время молчит, обдумывая услышанное, мнется и явно не знает, что вообще говорить. В конце концов, она нерешительно кивает и, будто неосознанно прикоснувшись к синяку на своей щеке, спрашивает. — А вам не страшно? — О чем ты? — Убивать, — объясняет Диана, — Вам не страшно убивать? — Боится тот, кто не готов понести наказание, — усмехается Назар, — А я его жду уже несколько жизней подряд. Он ещё недолго беседует с Дианой, выясняя, как зовут ее отчима и где его искать, если не дома, после, получив всю нужную информацию и взяв обещание никому не рассказывать о визите в таверну госпожи Леоны, все же решает заглянуть в королевские покои перед отъездом. Удача поворачивается к нему лицом, поскольку Марк встречает его, занятый тем, что одной рукой держит Надю, а другой — пергамент, который изучает глазами и постоянно хмурится. — О, ты вовремя, — объявляет он, вручая Назару дочь без предупреждений, — Я как раз хотел отправить за тобой служанку. Евгении удалось разговорить Диану? — Почти, — уклончиво отвечает Назар, укладывая голову Нади на своем плече. Он коротко целует ее в светлую макушку, будто извиняясь таким образом за долгое отсутствие, и снова обращается к Марку, — Диана сказала, что отчим не брал ее силой, только бил. Однако Евгения обнаружила на ее плечах следы от ожогов, и мы пришли к выводу, что девчонку истязали неоднократно и на протяжении долгого времени. На ней и правда живого места нет. — Жуть какая, — качает головой Марк. Он кладет пергамент на стол, хватается за перо и, макнув его в чернильнице, принимается что-то быстро писать, — Знаешь, что я заметил ещё вчера? На лице Дианы нет никаких следов, кроме одного синяка. И на руках тоже. Ее будто бы специально били так, чтобы никто ничего не заподозрил и не увидел. — Так и есть, — мрачно подтверждает Назар, — Мне кажется, ее мать и отчим понимали, что если кто-то из неравнодушных соседей что-то увидит, то обязательно пожалуется в суд. Хотя теперь я сомневаюсь в том, что никто ничего не знал. Невозможно жить рядом и не слышать, как кричит ребенок, пока его бьют. Даже если Диана терпела, когда на нее бросались кулаками, она физически не могла молчать в то время, как ей оставляли ожоги. Все всё знали, но предпочитали делать вид, будто не в курсе событий. — Равнодушие — самый страшный грех из возможных, — задумчиво произносит Марк, — Как зовут ее отчима? — Николай Красильников. Марк угукает и что-то дописывает на листе пергамента. Закончив, он откладывает перо, выпрямляется и смотрит на Назара взглядом, полным холодной решимости. — Я подписал указ о смертной казни господина Николая Красильникова за все совершенные им преступления, — сообщает он, — Можешь привести его в исполнение сам, если не хочешь тратить на это время, то прикажи кому-то ещё. Мать Дианы я бы тоже отправил на плаху, но оставлять девочку круглой сиротой мне кажется жестоким, потому реши сам, что с ней делать. — Диана просит помиловать ее, — на удивление, мелькнувшее в глазах Марка, Назар лишь пожимает плечами, — Это ее мать. Она в любом случае будет любить ее. — После всего, что ее мать сделала с ней? — Да. — Звучит сомнительно, — тянет Марк, — Но не мне судить. Если Диана просит помиловать, то помилуем. Но обратно домой мы её не вернём. Ты вчера сказал, что заберёшь ее в Легион. Она сама того хочет? — Хочет, — подтверждает Назар, — Я не настаивал, это ее личное желание. Но не сейчас, Евгения сказала, что сначала излечит Диану, а потом уже позволит мне забрать ее. Я не стал спорить. — Если это ее личное желание, то пусть будет так, — решает Марк, — Она имеет право выбора. Договорив, он двигает к Назару лист пергамента, на котором ранее подписывал приговор о смертной казни, забирает у него Надю и, зарывшись носом в ее макушку и прикрыв глаза, просит. — Что бы не произошло, дай мне слово защищать Надю до тех пор, пока ты не умрёшь. Назар не спрашивает, почему от него ждут такого обещания, он сам прекрасно все понимает и, не думая даже, кивает. — Клянусь. Из дворца он вскоре уезжает и направляется сразу в Элларию, перед этим отправив гонца в штаб, чтобы тот передал командующим указание самостоятельно добраться до подразделений. В пути Назар долго думает, действительно ли стоит ему самому приводить приговор в исполнение или лучше переложить эту задачу на плечи местного суда, и, в конце концов, приходит к выводу, что это и неважно вовсе. Мало что ли он убивал в этой жизни, так ещё и тех, кто того на заслуживал? Он сгубил столько народу своими руками и действиями, что не сосчитать теперь уже, так что еще одна казнь не станет чем-то из ряда вон выходящим. Назару не страшно снимать головы, потому что он правда готов к суду небесному, на котором его и накажут, а пока время его не истекло, здесь, на земле, он будет добиваться справедливости сам. Через меч. Через кровь. Через смерть. До Элларии он добирается без происшествий и там, ещё у главных врат побеседовав с узнавшим его светлым мальчишкой лет семи, сразу скачет к исходной точке. У дома, описанного его случайным помощником и Дианой, Назар спрыгивает с лошади, привязывает ее к стоящему неподалеку клену и, поправив пояс, на котором висит меч, входит внутрь, не постучавшись. Встречает его мертвенная тишина. Вернее, не она лишь одна, ещё запах крови, эля и пепла. Оглянувшись по сторонам, Назар изучает обстановку и приходит к выводу, что семья Дианы не бедствует. Дом добротный, широкий коридор ведёт к трем спальням, а ещё, судя по всему, к уборной и кухне. Вот из последней и выскакивает неожиданно темная эльфийка с кожаным ремнем в руках и недовольным окриком. — Вернулась, пар… — не договорив, она застывает буквально в двух шагах от Назара, округляет глаза, в которых успевает мелькнуть страх, и спрашивает оторопело, — Господин глава Легиона? Зачем вы тут? — По делу, — коротко отзывается Назар, смотря на стоящую перед собой эльфийку с холодным равнодушием. Даётся ему это, если уж честно, с трудом, — Вы госпожа Татьяна Красильникова, не так ли? — Все так. — Мне нужно поговорить с вашим мужем. Где он? Татьяна вдруг меняется в лице, смотрит на него как-то пришибленно, а затем, скривив губы, шепчет. — Нет больше моего Коленьки. Убила эта мерзавка его. Она заходится плачем, только эту секунду Назар понимает, что она пьяна, и, откровенно говоря, не испытывает ни капли сожаления или сочувствия. Что он чувствует, так это досаду за то, что ублюдок умер раньше, чем его настигла праведная кара, но он не даёт эмоциям взять вверх и, собравшись мыслями, уточняет. — Господин Николай Красильников мертв? — Мертв, — шумно шмыгнув носом и протерев нос тыльной стороной ладони, подтверждает Татьяна, — Вчера вечером душу Творцу отдал. И все из-за несносной девчонки. Не дав Назару задать ещё один вопрос, она уходит туда, откуда вышла, и ему не остаётся ничего, кроме как последовать за ней. Они оказываются на небольшой кухне, у стены которой стоит стол, заваленный бутылками из-под эля и бокалами. Татьяна, схватив один из них, отпивает из него, морщится, присев на стул, бросает на пол ремень и тяжело вздыхает. — Так зачем вы прибыли, граф Вотяков? — севшим голосом спрашивает она, — Мерзавку эту наказать? Если да, то нет ее. Вчера ещё куда-то убежала, так и не вернулась. Но как покажется на пороге, шкуру с нее спущу. Назар едва ли сдерживает порыв встряхнуть хорошенько умалишённую эту, но усилием воли самообладание все же сохраняет и не спешит ничего сказать. Он рассматривает Татьяну с ног до головы, подмечая про себя, что выглядит она скорее всего старше, чем ей есть на самом деле. Видать, пьет беспробудно, а эль он такой, старит быстро и на лице оставляет свой отпечаток. Впрочем, Назар не может отрицать и того, что женщина красива: светло-голубые глаза, длинные и черные, как смоль, волосы, тонкие пальцы, точёный профиль. Аристократка, одним словом. Пьяная, обезумевшая, потерявшая совесть и мораль аристократка. Как же угораздило ее? — Не спустите. — Чего? — не понимает Татьяна, — Как это не спущу? Ещё как спущу. Она отца своего убила и меня вдовой оставила! Да я ей… — Отчима, — перебивает ее Назар, — Она ударила кинжалом отчима, который избивал ее не один год и плечом о печь прикладывал. А вы ему помогали. Татьяна смотрит на него теперь уже чуть более осознанно, и Назар ловит себя на мысли, что хотел бы, чтобы она чувствовала сейчас страх. Такой же страх, какой испытывала Диана, пока ее несколько лет подряд отчим таскал за волосы по дому и избивал так, что места живого не осталось на теле. К сожалению, Татьяна не ужасается и принимается нести чепуху. — Это кто вам такое сказал? — возмущается она, — Диана что ли? Да вы ей не верьте, врёт она все. Не бил ее тут никто, даже пальцем не трогал. Так, ремня дать могли, но за дело, когда совсем уж наглела. А что до ожогов — так она сама это. Споткнулась, пока полы мыла, и плечом о печь ударилась. Дурная девчонка, на кой черт убираться удумала, пока еду готовим — черт ее знает. Мозгов не хватает. — И ударилась, разумеется, двумя плечами сразу, — усмехается Назар, — Вы меня за идиота держите? Я, по-вашему, не могу отличить, когда ожог случайный, а когда его специально оставляют? Муж ваш издевался над ней, как мог, а вы ему позволяли это. И теперь говорите мне, что пальцем ее тут не трогали. — Не трогали, — упрямится Татьяна, — Творцом клянусь, не трогали. Коленька никогда ее не бил просто так, за дело только ремня дать мог. Она ж шебутная, никого не слышит и не слушает, спорит вечно, на рожон лезет. Воспитывать ее надо было как-то, чтобы не чудила, а как иначе, если не через силу? Не понимает же по-другому. В отца вся пошла, он такой же был. Только тем и занимался, что беду искал. И нашел! А я с ребенком малым на руках, куда мне? Коленька жизнь нам спас, крышу над головой дал, приютил нас у себя, Диану дочерью назвал своей. А ей все не так, да все не то. Неблагодарная. Руку посмела поднять! Это ж где видано, чтобы на отца родного… — Он ей не отец, — не позволив закончить, чеканит по слогам Назар, — И он ее не спас, а чуть на смерть не обрёк, и вы вместе с ним. Придворная целительница осмотрела вашу дочь и сказала мне, что ее постоянно избивали, что на ней живого места нет, и чудо, что она раньше не умерла. И вы смеете говорить мне, что таким образом воспитывали ее? — Воспитывали, — невозмутимо кивает Татьяна, наливая себе ещё эля, — Но мало воспитывали, раз она с ножом пойти посмела. Надо было больше бить её, чтобы даже мысли не единой не было! Вот была бы она здесь, я б ее… Не выдержав, Назар делает шаг, вырывает из рук Татьяны бутылку и, отбросив ее в сторону, кладет на стол лист пергамента с королевской печатью. — Знаете, что это? — холодно интересуется он, — Это приказ Его Величества о смертной казни господина Николая Красильникова за все совершенные им преступления по отношению к вашей дочери. И он должен был быть приведен в исполнение мною сегодня, только вот я немного не успел. Сам король велел мне отрубить голову вашему мужу. Вам это ни о чем не говорит? — Его Величество приказал казнить Коленьку? — удивляется Татьяна, — Да за что? Это Диану надо под суд подвести, она отца убила! — Отчима, — в который раз поправляет ее Назар, — И не убила, а ударила кинжалом, пытаясь защититься. Под суд её никто не подведёт, указ о смертной казни все равно был издан раньше. А вот вас я вполне могу отправить в темницу лет на десять за то, что вы чуть родную дочь не сгубили. Или сразу на плаху, чтобы другие видели и даже мысли не допускали детей своих так истязать. Что выберете, госпожа Красильникова? Сразу вслед за мужем или попозже? Или, может, для начала вас случайно плечом о печь приложим и в воспитательных целях ремнём изобьем? В этом ведь ничего такого нет. Считайте, что я вас и пальцем не трону. Татьяна вдруг дёргается на своем месте, вскакивает на ноги, хватает одну из пустых бутылок и, разбив ее о край стола, направляет осколок на Назара, глядя теперь уже с нескрываемым страхом. — Сейчас же уходите! — вопит она, — Уходите, или зарежу! — Да ну? — фыркает Назар, — Прямо возьмёте и зарежете главу Легиона? Думаете, вам хватит на это смелости? Без особых усилий он выбивает из ее рук то, что осталось от бутылки, на что Татьяна вскрикивает и тянется к другой, но Назар опережает ее, не сильно толкнув, усаживает обратно на стул и, оперевшись о стол ладонью, нависает сверху. — Страшно, да? — спрашивает он, заставляя ее смотреть ему в глаза, — Страшно, когда соперник не по силам и некому защитить? Боитесь боли, не так ли? А ваша дочь в таком аду несколько лет жила, пока подонок этот ее за волосы таскал да о печь прикладывал! Она к мосту пошла, сброситься собиралась, с жизнью своей счёты свести. Ребенок ваш чуть не умер, потому что вы позволяли чужому эльфу истязать ее! И сами били ее заодно. Вам кто такое право дал — руку поднимать? Думаете, на свет принесли, и что угодно делать можете? Черта с два! Да будь моя воля, вам бы уже голову с плеч сняли. Или в доме бы заперли, а вас вместе с ним сожгли, чтобы даже костей не осталось. — Но я же… — Молчать! — рявкает Назар, хлопнув ладонью по столу, — Вам несказанно везёт, что вы женщина, так бы я от вас уже мокрого места не оставил. Мать бы родная вас не узнала, если бы у меня принципов не было. К вашему счастью, они у меня есть. Но это все ещё не мешает мне отправить вас в тюрьму или на плаху за все содеянное. И я бы с радостью на самом деле, если бы слово не дал, но, увы, пообещал сохранить вам жизнь, хоть вы того и не заслуживаете. Он делает шаг назад, со свистом втягивая воздух, прикрывает глаза на пару секунд, чтобы вернуть себе самообладание, и тут же их открывает, когда мгновенно осознает, что Татьяна снова зашевелилась и зашевелилась нехорошо. Она же, явно не обладая большим количеством ума, схватив невесть откуда появившийся нож, пытается наброситься с ним и снова не успевает, когда Назар выбивает его из ее рук, а ее саму усаживает на стул. — Вы меня слышите вообще? — любопытствует он, — Вы хоть понимаете, кто перед вами стоит, или совсем уже голова от эля не работает? Я — Назар Вотяков, глава Легиона, посланный сюда именем короля вершить суд. Одного моего слова хватит, и вас живьём закопают в земле. И никто, ни один эльф на вашу защиту не встанет, а мне за это ничего не будет. — Помилуйте, граф Вотяков, — жалобно просит Татьяна, пустив слезу. Можете и не такая глупая она, раз все же додумалась сменить тактику и начать давить на жалость, — Я не хотела, я правда не хотела! У меня не было выбора, мне пришлось, я не знала, что мне делать. Я не могла пойти против, он бы нас на улицу выгнал, а куда нам было идти? Я была вынуждена, я… — Слишком много «я», — кривится Назар, не дослушав. В нем уже нет прежнего запала, чтобы продолжить этот разговор, потому он куда спокойнее добавляет, — Мне жаль, что вы остались вдовой в первый раз и оказались в трудной ситуации, но это не дает вам права так издеваться над собственной дочерью. Если даже вы не любите ее, заботиться о ней и защищать ее вы обязаны. — Клянусь, я буду, — обещается Татьяна, вцепившись руками в рукав его дорожного плаща, — Я все исправлю, даю слово. Только прошу вас, помилуйте. — Диана просила вас о том же, — холодным тоном напоминает Назар, вырвав руку, — Она ждала от вас защиты и любви, а получила только жестокость и боль. И при всем при этом она умоляла меня помиловать вас. Я пообещал ей, что казню только ее отчима, в противном случае ваша голова бы уже лежала на плахе. Так что скажите Диане спасибо за то, что вам сохранят жизнь. Вы не заслужили свою дочь. — Я все исправлю, — будто в бреду повторяет Татьяна, — Даю слово. Назар кривится. Ничего это слово не стоит, ни гроша, черт возьми, потому что верить пьянице, позволявшей какому-то ублюдку избивать собственную дочь, лишь бы не оказаться на улице, глупо. В жизни, конечно, бывает что угодно, то бесспорно, она вообще непредсказуема и не даёт никаких гарантий, потому и случается всякое. И, само собой, остаться без крова и крыши над головой страшно, но страшнее все же предать. Себя предать, свои принципы, ребенка своего. Назар знает, что такое нищета и голод, и пусть у него не было детей в те времена, когда он ещё испытывал нужду, он уверен, что никогда бы так не поступил. Он бы не бросил ни Надю, ни Рому на произвол судьбы, он бы сделал все, лишь бы они были в безопасности, сыты и одеты, чтобы с ними все было в порядке. Он бы, не раздумывая, на смерть пошел, если бы это пригодилось, только бы его дочь и сын были живы. Ему не жалко было бы пожертвовать собственной душой или же ее остатками ради них, потому что это не тот выбор, который сложно принять. Это тот выбор, который предопределен, сделан заранее, без каких-либо условий и раздумий. Потому что Назару неважно, что будет с ним, чем ему платить, что ему нужно отдать, чтобы Надя и Рома были целы. Для него любая цена приемлема, если речь идёт об его детях. Не исключено, что даже цена всего мира. Может, и это не совсем верно, но поступок Татьяны многим хуже. Дело не в добре и зле, дело в ответственности, в привязанности, в чести. Дело в любви. Назар, оказывается, любить умеет, а кто-то лишен такого дара и проклятья в одном лице. Вот и все. — Поздно исправлять, — говорит он, отойдя от стола на два шага, — Диана останется при дворе вплоть до своего совершеннолетия, вы же отныне не имеете права принимать решение касательно ее дальнейшей судьбы. Это распоряжение Его Величества. — Вы хотите отнять у меня дочь? — удивляется Татьяна, — Да вы по закону… — Здесь я закон, — осекает ее Назар, — И я здесь власть, если вы забыли. Он кидает на Татьяну предупреждающий взгляд, та тушуется, опускает голову, чтобы не смотреть ему в глаза и, сгорбившись, кивает. — Черт с вами, — машет рукой она, — Забирайте. Все равно от нее никакого толку, может, хоть при дворе ее воспитают, раз уж я не смогла. Вы мне даже этим жизни облегчите. Не смогу я видеть эту девчонку после того, как она Коленьку моего убила. Принцип не бить женщин в голове Назара как-то резко теряет свою силу, но он не позволяет себе сорваться и делает глубокий вдох, чтобы успокоиться. Конечно, он не поверил ни единому слову Татьяны, когда она клялась все исправить, но ему немного досадно, что она не смогла отыграть свою роль раскаивающейся хотя бы до его ухода. Ничего она не поняла. И не поймет никогда, просто не сумеет. У Назара, может, и нет души, но совесть хотя бы имеется. У Татьяны же и ее не осталось. — Мне нужны документы на дом вашего первого мужа в Нижнем Городе, — объявляет он, — По наследству он положен вашей дочери, так что будьте добры предоставить мне все бумаги. — Нет того дома давно уже, — усмехается Татьяна, — Продала я его, как уехала в Верхний Город. — Денег, разумеется, тоже уже нет. Татьяна не отвечает, впрочем, в подтверждении Назар и не нуждается. Он ещё раз окидывает взглядом кухню, на полу которой разбросаны осколки от бутылок, забирает со стола приговор, который не успел привести в исполнение, и, немного подумав, спрашивает. — Кто может подтвердить смерть вашего мужа? — Целительница, — отзывается Татьяна, — Госпожа Цепалова. Я к ней сразу пошла, как у Коленьки кровь полилась, сюда ее привела, но поздно уже было. Умер он, когда я вернулась, не спасти его было. Рана оказалась слишком глубокой. — И где живёт эта госпожа Цепалова? — уточняет Назар. Татьяна объясняет ему, где расположен дом целительницы, он, рисуя в голове карту Элларии, примерно представляет, куда ему ехать, и уже было собирается уйти, как вспоминает об одном моменте. — Кто-то знает, что это Диана ударила кинжалом отчима? — Нет, — качает головой Татьяна, — Я никому не сказала, хотела сначала найти Диану, а потом уже в суд её отвести. Госпоже Цепаловой тоже объяснять ничего не стала, соврала, что на пьяную голову Колька подрался, вот и ранили его. Он у меня такой был, шебутной маленько. — Отлично, — заключает Назар, — Вот пусть и дальше все думают, что вашего мужа убили собутыльники. Это ясно? Татьяна кивает, больше ничего не говоря, он же разворачивается и следует к выходу из кухни, но задерживается на пороге и, так и стоя спиной к своей собеседнице, зачем-то говорит. — То, что вы помилованы по просьбе Дианы, не значит, что праведная кара никогда вас не настигнет. Перед Творцом вам все равно придется держать ответ. И там уже никто не заступится за вас. — Не вам об этом говорить, — усмехается Татьяна, снова слышится звук развивающегося эля, пьянка, похоже, продолжается, — Вы тоже перед Творцом стоять будете, и я очень сомневаюсь, что там ваша земная власть будет иметь силу. А сделали вы много плохого, чтобы в аду гореть, уж я то знаю. Так что там мы с вами и встретимся, как равные. — Я действительно сотворил немало зла, — соглашается Назар, — Но я душу дьяволу продал за спасение ближних, а у вас её вовсе не было. Так что на равных мы с вами не будем никогда. Больше ничего не добавив, он покидает этот проклятый дом и едет к местной целительнице. Та встречает его не без удивления, но с уважением, на все вопросы отвечает без уверток, подтверждает, что господин Красильников умер вчера ещё от потери крови, и сообщает, что убит он был его же дружками, такими же пьяницами, чтоб им пусто было. Назар благодарит ее за уделённое время и, чтобы после ни у кого не возникло подозрений, врет, что разыскивал почившего эльфа по той причине, что Диана попросилась в Легион, а без разрешения отца и матери взять ее нельзя. Госпожа Цепалова понимающе кивает, мол, закон есть закон, уточняет, что по итогу, а когда слышит, что девочка все будет принята в армию, поскольку мать ее не пошла против, улыбается как-то печально. Подозревая, в чем причина такой реакции, Назар все же не требует более никаких слов и, попрощавшись, уезжает к черту из Элларии. Он сначала думает сразу поехать в Маллеатор, взглянуть, как там обстоят дела с открытием нового подразделения, но решает отложить и скачет в таверну. Все же вчера он ничего толком госпоже Леоне не объяснил, и хоть та понятливая, все же стоит сказать ей спасибо как за помощь, так и за предоставленную лошадь, которую Назар забыл пригнать с собой. Впрочем, госпоже Леоне плевать на лошадь. Она, когда они вновь запираются в кладовке, садится на стул и спрашивает о другом. — Как девчушка то? Цела? — Насколько это возможно, — вздыхает Назар, — Я показал ее придворной целительнице, та сказала мне, что у нее все плечи в ожогах. И спина в синяках, и шрамов хватает. Будто с войны вернулась, хотя ни разу в руки оружие не брала. — Я вчера тоже испугалась, — признается госпожа Леона, — Как увидела все эти следы, обомлела даже. А у меня же всякое в таверне то случалось, и ножом кого полоснуть могли, и бутылкой по голове огреть, но чтобы такое… Никогда. Ни разу в жизни столько ран не видела, тем более у ребенка. Ужас какой-то. — Беззаконие. — И это тоже, — соглашается госпожа Леона, — Мерзавца то нашли? Судить будут или как? Хорошо бы, конечно, казнить его, но не по закону, наверное. Хотя бы в тюрьму тогда отправить нужно обязательно, чтобы наказание понес. И чтобы другим неповадно было. — Отчим Дианы мертв, — сухо объявляет Назар, — Был убит пьяными дружками прошлой ночью, целительница Элларии подтвердила это. Указ об его казни был издан, но я не успел привести его в исполнение. Судьба распорядилась по-своему. На лице госпожи Леоны успевает возникнуть что-то вроде мрачного удовлетворения, и Назару бы испугаться, что они оба не испытывают ни малейшего сожаления, но он понимает, почему так. Николай Красильников сделал достаточно, чтобы оказаться на плахе, он заслужил такого исхода. Потому что эльфы подобные ему не исправляются, не осознают своих ошибок, не пытаются их исправить. А на кой черт миру нужен тот, кто только то и умеет, что плодить боль? Не за чем. И госпожа Леона с этим убеждением согласна. — Собаке собачья смерть, — хмыкает она, — А с матерью что? — Помилована, — нарочито небрежно бросает вслух Назар, — Не спрашивай, почему. Не по моей воле. — Да и черт с ней, — машет рукой госпожа Леона, и впрямь не задавая лишних вопросов, — С девчонкой то что делать будешь? При дворе оставишь или отправишь куда? Есть у нее кто из родственников? Только из-за благодарности за помощь Назар рассказывает, что Диана попросилась в Легион и будет устроена там, как только позволит придворная целительница, подмечая, что решение девчонка принимала сама. Он бы на самом деле не стал распинаться, у него дел по горло, но он вчера слишком внезапно заявился, чтобы сейчас не дать хоть какой-то ответ. Впрочем, госпожа Леона, все такая же понятливая, как и прошлым вечером, не донимает его особо, лишь хвалит в своей манере, мол, Творцом ты нам послан был, Назар, и, утолив свое любопытство касательно дальнейшей судьбы Дианы, задаёт совсем другой вопрос. — Сыночек твой как? — спрашивает она, глядя почти с материнской нежностью, — Освоился то при дворе? — Все хорошо, — сдержанно отвечает Назар, — Он вполне успешно привыкает к новой обстановке и к эльфам вокруг себя. — Рада слышать, — кивает госпожа Леона, — А то столько толков было о том, что ты дитенка из Нижнего Города привез, что не счесть. Мол сыном назвал, имя свое дал, титул, преемником объявил, а как там сам мальчуган, никто и не знает. Эльфы глупые порой, заботит их ерунда всякая, а о важном они не вспоминают. Вроде о сыне твоем говорят, но забывают, что он не только будущий глава Легиона, а ещё и ребенок. — Он сын главы Легиона. Нет ничего удивительного в том, что все говорят лишь об этом. — Удивительного нет. Но я все равно не пойму, как вперёд самого мальчишки имя ставить можно. Статус, это, конечно, хорошо. Только вот не он один важен. — Что по-твоему тогда важно? — Как что? — усмехается госпожа Леона, — Сам ребенок. Чтобы здоровым рос, чтобы беда какая не настигла, не обижал никто. Тебя разве иные вещи беспокоят? Назар улыбается. Нет, конечно. Только такие вещи и беспокоят, и он, даже пропитанный насквозь цинизмом, в глубине души рад, что не его одного. Спустя ещё полчаса, все же приняв крайне настойчивое предложение отобедать, отделаться от которого не вышло, он покидает таверну и скачет в Маллеатор. Его затягивает круговорот забот и дел, Назар им отдается целиком, не думая, и до вечера крутится, как белка в колесе. Он проверяет, были ли выполнены его поручения, получает отчёт о готовности казарм принять детей как из Нижнего Города, так и с земель Верхнего Города, делегирует некоторые полномочия командующим и, когда солнце уже закатывается за горизонт, все же возвращается во дворец без всяких сил. Он решает, что к Диане заглянет с утра, потому следует в первую очередь в сад, а оттуда в королевские покои, дабы отчитаться, и не ошибается. Марк встречает его, одетый в ночную рубаху и халат, прикладывает тут же палец к губам, намекая на то, что надо быть тише, и едва слышно спрашивает. — Разобрался? — Он мертв, — отзывается Назар, пройдя до кровати и присев на ее край, — Умер от кровопотери вчера вечером, целительница Элларии подтвердила это. Я убедил мать Дианы не говорить никому о настоящей причине гибели ее мужа. Все будут думать, что его зарезали в пьяной драке. — Мертв, говоришь, — вздыхает Марк, опустившись рядом, — Что ж, значит, так и должно было быть. А мать чего? — Пьет беспробудно, — морщится Назар, — И не раскаивается ни капли. Она всякую чушь несла, мол били они в воспитательных целях, а о печь Диана случайно приложилась сама, но ежу понятно, что врала. Я пытался достучаться до нее, думал, что хоть что-то в голове на место встанет, но все пустое. Она не чувствует своей вины и считает, что дочь во всем виновата. Если бы я не пообещал Диане не трогать ее мать, я бы её в тюрьму бросил. Она не заслужила помилования. — Если нужно, то приказать могу я. Против моего слова ты пойти не можешь. — Не могу. Но так я тоже не хочу. Я дал слово, и я обязан его сдержать, насколько бы неправильным не считал это. Наградив его сложным взглядом, Марк вдруг кладет ладонь на его лицо, проводит ею по щеке и, подавшись вперёд, целует в лоб. На несколько секунд Назар замирает, ему вообще сложно сейчас хоть как-то воспринимать происходящее, он за последние двое суток проспал часов шесть, не больше, но его все же хватает на мимолётное прикосновение к спине Марка. Тот вскоре отстраняется, но руку не убирает, лишь перемещает ее на запястье, и в жесте этом снова чудятся кандалы. Ласковые кандалы. — Тогда не думай об этом, — советует он, — Все, что нужно, ты уже сделал, большего от тебя требовать никто не вправе. Ты помог Диане и спас ей жизнь, а отчим ее будет наказан на том свете. На этом мы уже обязаны просто принять такой исход. — Я уже не испытываю никакой досады, — усмехается Назар, потому что у него правда не осталось никаких сил на то, чтобы чувствовать хоть что-то. Его косит чудовищная усталость, но это мелочи, потому что за ее бесконечными слоями есть понимание — Марк прав. Назар сделал все, что мог и должен был, а на все остальное воля Творца. Вот пускай он и разбирается дальше, право слово, надоело уже плоды его равнодушия и посланным им испытаний и исправлять. Несамостоятельный какой-то хранитель душ, — То, что от меня требовалось, я выполнил. Мать Дианы предупреждена, что ее дочь отныне солдат Легиона, все подразделения подготовлены к приему новобранцев со всех земель страны, Федор оповещен, куда и сколько детей нужно отправить. Еще, конечно, есть над чем работать, но все завтра. Отчёт тебе я предоставлю позже. — Не надо мне никаких отчётов пока, — качает головой Марк, — Завтра у тебя выходной. — Какой ещё… — Я сказал, завтра у тебя выходной. Это не обсуждается, приказ короля. — Ты мне без дела сидеть предлагаешь? — любопытствует Назар, — У нас страна после войны никак оправиться не может, сироты по улицам толпами бегают, а у меня выходной. Так не бывает. — Бывает, — упрямится Марк, — От одного дня все равно ничего не изменится. Ты страну на ноги не поставишь, если завтра снова вскочишь ни свет ни заря и помчишься солдат гонять. А вот что вполне возможно, так это то, что тебя усталость скосит окончательно. Я не позволю тебе так рисковать. Даже если ты о себе не думаешь, подумай о Роме. Ты ему нужен, а если вдруг с тобой что-то случится, то у него совсем никого не останется. Не делай ребенка сиротой во второй раз. Вот уже тут Назар вынужден отступить, потому что и впрямь Рому за последние два дня видел только спящим, если видел вообще. Не то, чтобы это плохо, дела все же не ждут, но и хорошего в этом мало. Как и в том, что Надя остаётся без внимания, что мальчишки Миши, не считая Кости, тоже на глаза давно не попадались, что Назар вообще не в курсе, что при дворе происходит. Это большое упущение — быть в неведении. Оно может очень дорого стоить, потому, наверное, остаться завтра во дворце не самая глупая затея. Потом все начнется заново, опять будут новобранцы, солдаты, штаб, задачи, поручения, приказы, но до того, как все снова сведётся к долгу и Легиону, можно успеть кое-что ещё. Можно успеть убедиться, что все в относительном порядке. Это важно. — Разберёмся, — решает Назар, не озвучивая вслух свои мысли, — Сейчас я уже не вижу смысла что-то планировать. Как Надя? — Как видишь, — улыбается Марк, кивнув на люльку, — Чувствует, что у тебя пока забот полно, вот и ведёт себя послушно. Даже не плакала сегодня, когда я ее укладывал. Образец для подражания. — А она умеет удивлять. — Это в ней от тебя. Качнув головой, Назар поворачивается лицом к люльке, чтобы посмотреть на дочь, наблюдает недолго за тем, как шевелится ее грудь во сне, а когда садится в прежнее положение, оказывается втянут в поцелуй. В сухие ласковые губы, в касание мягких рук к плечам, в тихий вздох и запах лаванды. И, быть может, если бы сил не было настолько мало, сопротивления или возражения возникли хотя бы в голове, но они не появляются даже на задворках разума, потому им самим Назар и не руководствуется. Он вообще не уверен, что в таком состоянии сумеет хоть что-то, он давно уже не юнец, и кровь его не кипит, как раньше, однако он ни на что и не рассчитывает. И Марк, как ни странно, не рассчитывает тоже, он отодвигается назад, оставляя между ними расстояние не больше дюйма, и даже не говорит, а приказывает. — Ложись спать. — Да, пойду, — отзывается Назар, прикрыв глаза, чтобы не видеть, потому что видеть именно сейчас не может и сам не понимает, какого черта вообще творится в его голове, — Ты тоже не сиди, поздно уже. — Вот именно — поздно, — подмечает Марк, — Так что ложись здесь. Все равно до утра никто из слуг не заявится. Отказывать давно не чревато, отказывать давно уже нужно, отказывать всегда было правильным, но сегодня Назару плевать на последствия, все равно на необходимость и совершенно безразлично, что там верно, а что нет. Он потому вообще без каких-либо слов раздевается, стащив с себя плащ, рубаху, пояс и сапоги, падает на кровать и накрывает глаза сгибом локтя. Марк ещё недолго ходит по покоям, шурша халатом, вскоре гасит свет и устраивается под боком, обняв одной рукой за живот. Его присутствие здесь и сейчас ощущается крайне уместным. Этой мысли Назар не успевает испугаться, только потому что засыпает раньше, чем понимает, что все это значит.

***

— Кошка? — указав пальцем свободной руки на мраморную скульптуру в виде рыси, спрашивает Рома. — Почти, — уклончиво отвечает ему Анна, — Можно сказать, что это большая кошка, которая водится в лесу. — Очень большая кошка, — добавляет Назар, — С острыми клыками и кисточками на ушах. Страшно опа… — Красивая, — не дав ему закончить, говорит Анна. Она кидает на него предупреждающий взгляд, мол, не надо пугать ребенка рассказами о том, что животные опасны, и снова обращается к Роме, — А это кто? Тот, посмотрев на скульптуру лани, расположенную по левую сторону аллеи южной части королевского сада, задумывается, останавливает движение и, немного помолчав, неуверенно предполагает. — Олень? — Почти, — кивает Анна, — Это лань. Ее рога толще и короче, чем у оленя. Но они и правда чем-то похожи. Ты молодец. Рома, просияв от незамысловатой похвалы, тычет пальцем в следующую фигуру и, наделённый неясно откуда взявшимся знанием, смотрит теперь уже на Назара и объявляет. — Волк. — Да, это волк, — подтверждает Назар, — Они тоже водятся в лесах, но иногда выходят в города и на дороги. И они тоже очень опа… — Быстрые, — снова завершает его фразу вместо него Анна, — Могут даже иногда догнать лошадь. — Лошадь! — восторженно восклицает Рома, будто увидел ее воочию, поскольку именно так и реагирует, когда оказывается в конюшне. Анна треплет его по голове и хочет было что-то добавить, но Рома не слушает ее. Он, вырвав свою ладонь из ее руки, пробегает вперёд, к скульптуре лошади, и игнорирует напрочь летящую ему в спину просьбу быть осторожнее. Назар, решив не догонять его, взглядом цепляется за его спину и дёргает углом рта, когда Анна говорит ему, что рассказывать лишь об одних опасностях не следует. — Ему всего год, — напоминает она, глядя на то, как Рома, расставив руки в стороны, резво шагает по аллее, — Вовсе необязательно пугать его тем, что животные могут убить его. — В знании сила, — пожимает плечами Назар, — Если он не будет знать, что волк или рысь запросто загрызут его, то он не будет опасаться их. Отсутствие страха приводит к отсутствию предусмотрительности. — Даже если так, то об этом ему можно рассказать, когда он станет чуточку старше, — не сдается Анна, — Я не лезу в воспитание твоего сына, но на мой взгляд наделять его знаниями об опасностях можно тогда, когда он начнет это понимать. Пока мы с ним только смогли выяснить, какие животные вообще существуют и как они выглядят. — Взяли книгу из библиотеки? — Нет, я отвела Рому в лес и показала ему настоящего волка. Назар усмехается, признавая глупость своего вопроса, и вздыхает, смотря на то, как Рома, сняв с кустовой розы зелёную гусеницу и уложив ее на распахнутую ладонь, внимательно разглядывает ее со всех сторон. Мальчики отчасти в этом плане проще, не боятся всякой живности и охотно берут ее в руки, в то время как девочки принимаются пищать. Хотя как посмотреть, та же Ида вряд ли бы испугалась, она у Дарио с Эддой бойкая. Во всяком случае точно не трусиха. — Граф Вотяков, — раздается за спиной знакомый голос, — Вы хотели со мной поговорить? Назар оборачивается и видит перед собой Диану. Выглядит она уже не такой несчастной и разбитой, как в день, когда он снял ее с моста, посвежевшей и даже почти довольной. Такая перемена радует: раз уж девчонка не показывает никак, что ей плохо, значит, не все потеряно. — Хотел, — кивает Назар, — Как твои дела? Анна, как и всегда смекнув, что разговор не для ее ушей, следует к Роме. Как только она отходит на пару шагов и уже не может слышать их, Диана шумно набирает воздуха в грудь и непрочно улыбается. — Славно, — коротко отзывается она, встав напротив Назара, — Во всяком случае жаловаться мне не на что. Что с отчимом? Его казнили? — Не совсем, — качает головой Назар. Он думает над тем, говорить ли, что удар кинжалом хоть и в ногу стал смертельным, или соврать, приходит к выводу, что ложь — плохая идея, и решает сказать правду, — Он мертв. По словам целительницы Элларии он потерял много крови и скончался ещё до ее прихода. — То есть я убила его? — спустя длительную паузу уточняет Диана, мгновенно мрачнея. — Ты защищала себя, — исправляет ее Назар, — И это привело к его смерти. Но не думай, что это твоя вина. Он бы в любом случае был казнён, так что ничего страшного ты не сотворила. — Но мама будет считать иначе. Назар вздыхает. Диана права, ее мать действительно винит дочь в смерти мужа и не признает того факта, что самооборона случайным образом привела к гибели. Не признает того, что само явление самообороны здесь абсурдно, потому что не должен ребенок защищаться от семьи, не должен брать в руки кинжал, не должен спасать собственную жизнь подобным образом. Но донести эту простую истину не вышло вчера, не выйдет в дальнейшем, потому и бессмысленно убеждать Диану, что ее мать смотрит на вещи так же трезво, как и все остальные. Назар и не убеждает. — Что бы она не думала, важно то, что ты ни в чем не виновата, — говорит он, — Все будут считать, что твоего отчима случайно зарезали его пьяные дружки. Тебе я тоже советую придерживаться этой легенды. — Зачем? — Во избежание лишних вопросов. — Допустим, — кивает Диана. Понятливая все же девчонка, как и острая на язык, — Но что будет с мамой? Вы ведь не казните ее? — Если бы я хотел, я бы сделал это ещё вчера, — честно отвечает Назар, — Но я не сделал этого. Она не понесет никакого наказания, только потому что ты попросила об этом. Касательно того, что ты теперь устроена в Легион, я ее предупредил. Возражений с ее стороны не поступило. — Никаких? В удивлённом тоне Дианы отчётливо читается обида. Наверное, она хотела, чтобы мать ждала ее дома. Наверное, она надеялась, что ее все же ждут и любят. Наверное, в глубине души она верила, что нужна и важна и теперь, когда ее отчима нет в живых, все изменится и ей будут рады. Назар не знает наверняка, и у него нет желания делать больно неудобной и некрасивой правдой, но лгать он не собирается тоже. Не имеет права. — Почти. Она поначалу возмутилась, но когда я сказал, что это решённый вопрос, не стала спорить и сказала мне делать, как знаю. — Ничего нового, — фыркает Диана, мигом нацепив на лицо маску равнодушия, — И черт с ней. Если она не сопьется через год, я буду очень удивлена. — Когда я пришел, на кухне все было завалено бутылками, — вспоминает Назар, — Твоя мать была пьяна. — Это у нее часто. Они ж вдвоем и квасили ночи напролет, а потом меня донимали. — Они не работали? — Почему же? — удивляется Диана, — Работали. Но это днём, а ночью пили. К утру просыхали немного и уходили. Правда не всегда, иногда слишком долго сидели и не могли встать, но мне не было до этого дела. Знаете ли, своих забот хватало. — Били обычно по пьяни? — уточни Назар. Получив едва заметный кивок в ответ, он вздыхает, — Ясно все. А на трезвую голову? — Только с похмелья. Мать обычно не трогала, а отчим мог накинуться. Но тоже нечасто, сил у него было не особо. — Но мать видела, что он тебя колотит? — Если была трезвой, то редко, он при ней старался не лезть особо. А по пьяни они уже вместе на меня бросались. Назар морщится от отвращения, потому что не понимает, как руку то можно на ребенка своего поднять, трёт переносицу пальцами и, немного помолчав, вновь подаёт голос. — И часто он тебя бил, пока мать не видела? — Иногда, — туманно отвечает Диана, а затем, заглянув в глаза, устало добавляет, — Да не брал он меня силой, не было такого. Я, конечно, тощая, но отбивалась всем, что под руку попадется. Ещё и кричала так, что он пугался. У Назара есть сомнения, но он не озвучивает их вслух. Все равно ничего не изменить, Николай мертв, наказывать его поздно, Татьяну не исправишь, потому и говорить что-то уже бессмысленно. Даже если Диану взяли силой, признаваться она в этом не хочет, а давить на нее — это лишнее. Если когда-то решится — расскажет, не решится — Творец с ней. Назар вон тоже много о чем молчит, но не потому что боится, а потому что нет резона облачать правду в слова. Иногда ей лучше оставаться безмолвной где-то между четвертым и пятым ребром. Так проще. — Хорошо, — коротко бросает вслух Назар, — Если у тебя нет ко мне вопросов, можешь быть свободна. — Один есть, — объявляет Диана, — Когда вы заберёте меня в Легион? — Когда разрешит Евгения. — А если это будет через месяц? — Значит, заберу через месяц. — Но как же… — Без нареканий, — перебивает ее Назар, — Против решения Евгении ни я, ни тем более ты не пойдем. Как она скажет, так и будет. С ней спорить в ряде вопросов запрещено. Это понятно? — Понятно, — кисло соглашается Диана, — Я могу идти? — Иди. И сделай лицо попроще, при дворе не так уж плохо. Скривившись, Диана издевательски отвешивает ему подобие реверанса и уходит обратно ко дворцу. Назар же, проводив ее взглядом, усмехается себе под нос на такое упрямство, и поворачивается лицом к Роме. Раз уж у него незапланированный выходной, то потратить его на сына будет самым правильным решением. Правда целиком сделать это не удается, после дневной трапезы Анна укладывает Рому спать, Назар же следует к покоям Евгении, чтобы рассказать ей итог всей этой ситуации. После, уже объяснив ей, какой нынче расклад, он следует к Мирону, поскольку тот отправил слугу и попросил передать, что пришли вести из Нижнего Города, и по пути натыкается на какую-то девочку лет пяти. Скорее она натыкается на него, выбежав внезапно из-за угла, врезается в его ноги, отшатывается назад и чуть не падает, но Назар успевает схватить ее за плечо и придать ей устойчивое положение. Убедившись, что она стоит крепко, он присаживается на корточки и протягивает ей руку для приветствия. — Я Назар, — представляется он не видя смысла хвастать званиями, статусами и фамилией, — А тебя как зовут? — Инна, — ничуть не смутившись, отзывается девчонка и осторожно пожимает его ладонь, — Инна Вознесенская. Имя кажется Назару знакомым, но он не может так сразу вспомнить, откуда. Пока он пытается понять, где мог услышать о нем, он разглядывает Инну с ног до головы. Ее светлые кучерявые волосы, серые глаза, пухлые, как и у всех детей, щеки и капризно вздернутую верхнюю губу. Рассмотрев внимательно ее довольно мягкие черты лица, Назар приходит к выводу, что лет через десять у девчонки отбоя не будет от ухажёров и отцу ее, конечно, придется непросто. Красивая дочь — это всегда как дар и проклятье, потому что гонять юнцов надо будет до тех пор, пока замуж не выйдет. Долго в общем, потому что и за первого встречного не отдашь. Назар бы Надю точно не отдал. — Приятно познакомиться, — кивает он, — А почему ты гуляешь тут одна? У тебя разве нет няни? — Мы гуляли с дядюшкой, а потом я убежала, — объясняет Инна, — Я хотела выйти на улицу, но пошла куда-то не туда и потерялась. — А кто твой дядюшка? — Инна! Назар вскидывает голову, встаёт и наблюдает за тем, как к ним с другой стороны коридора стремительно приближается молодой светлый эльф. Не старше двадцати пяти точно, довольно худой, подтянутый и подвижный. А ещё очевидно взволнованный, потому что лицо его искажено беспокойством, если не сказать страхом. Судя по всему, это и есть дядюшка. — Я тебя всюду ищу, — причитает он, присев на колени напротив Инны и схватив ее за плечи, — Я прошу тебя, пожалуйста, никогда больше так не делай. Не убегай никуда без моего разрешения и никуда не ходи одна. — Я потерялась, — жалобно лепечет Инна, — Я не специально. — Я знаю. Но давай договоримся, что больше ты так делать не будешь, хорошо? Инна робко кивает и обнимает своего дядю за плечи, тот прижимает ее к себе, игнорируя присутствие Назара, и зажмуривается. Правда не обращает внимание на ещё одного эльфа он недолго, вскоре встаёт, поправляет рубаху и сам протягивает руку. — Граф Артем Кулыгин, — представляется он, — А это моя племянница, графиня Инна Вознесенская. Извините, если она доставила вам неудобства, она очень активна, и за ней иногда не успеть. — Граф Вотяков, — ответив на рукопожатие, говорит Назар, — Не извиняйтесь, ваша племянница не сделала ничего дурного. Но одной ей правда лучше не бродить по дворцу, тут легко потеряться. — Да, я знаю, — вздыхает Артем, пригладив волосы на макушке скучающей Инны, — Так и вышло, собственно говоря. Она снова убежала и снова заплутала. Уже во второй раз. — Так вы прибыли сегодня? — Нет, ещё два дня назад. Но Инна приехала в Пальмиру только вчера. Быстро обдумав услышанное, Назар, наконец, понимает, в чем дело. Мамай же как раз говорил на заседании Парламента о том, что граф Кулыгин хотел забрать под свою опеку племянницу, но не мог сделать этого, поскольку она находилась у мачехи отца Инны. Марк тогда ещё велел разобраться в ситуации как можно быстрее, потому что все это очень странно и неправильно, и, судя по всему, его приказ выполнили быстро. Можно даже сказать, молниеносно, потому что прошло всего два дня. Значит, задача эта все же легла на плечи Андрея. Только он умеет быстро делать то, что от него требуется, остальные в Парламенте не столь расторопны. Справедливости ради, и поручения у них другие, зачастую более сложные и требующие длительных решений. — В таком случае добро пожаловать, — Назар едва заметно улыбается, думая про себя, что не стоит, наверное, говорить, что он в курсе всей ситуации, — Надеюсь, ваш визит в столицу вам по душе. — О, вы бы знали, насколько, — отзывается Артем, взглянув на Инну, перебирающую в пальцах ткань своей юбки, с нескрываемой нежностью, — Никогда раньше я не был настолько рад находиться в Пальмире. — Звучит неплохо. — Так и есть. Ещё немного поговорив с Артёмом и пожелав ему доброго дня, Назар все же идёт к Мирону и застаёт того выходящего из своих покоев с тремя конвертами в руках. На всех трех оказывается печать Нижнего Города. — Они от Федора, — не тратя времени на любезности, объявляет Мирон и протягивает одно из писем, — Это тебе. Велено было лично в руки. — А другие два? — уточняет Назар. — Его Величеству и Андрею. Мирон напоследок напоминает, что заседание Парламента будет после вечерней трапезы и уходит прочь. Назар же встаёт у ближайшего окна, ломает печать и, достав из конверта письмо, быстро пробегается глазами по его содержимому. «Здравствуй. Как и всегда, все в деталях будет в другом письме, здесь буду краток и ясен. Детей по твоему поручению я собирать начал, девять сотен отправил в те города, в которых казармы уже готовы. Ещё пятьсот приедут через неделю, когда я наведаюсь на приграничные земли. Говоря в целом, отбор почти завершён, так что на твои плечи в дальнейшем ляжет только задача открытия новых подразделений и распределения солдат. Что касательно Лазина, то могу сказать, что справляется он вполне сносно, потому смещать его с должности командующего необходимости нет никакой. Не знаю правда, готов ли его муж таскаться за ним по гарнизонам до старости, но это уже их дело. Иных проблем и вопросов нет, все вполне себе складывается удачно. У той Старейшины, про которую ты говорил, я уже был. Документ о заключении брака родителей Ромы у меня, так что готовься к обряду имянаречения. Проведем сразу, как вернусь, чтобы не откладывать надолго. Пока не приеду, пригляди за Гришей и Андреем. Особенно за вторым, успокой его, как сможешь. Иначе он мне голову оторвет, а она мне ещё нужна. Забыл добавить, что Ида очень ждёт тебя на своих именинах. Велела передать, что будет глубоко обижена, если ты не будешь присутствовать на празднике, потому советую все же явиться, пока Дарио не начал выть. Пожалей хотя бы его. Ф.Л.» Дочитав, Назар откидывает голову назад и выдыхает с облегчением. Пелагея, храни ее Творец, поняла его ситуацию и согласилась помочь, невзирая на то, что тот документ, который она подписала, фальшивый. Она могла ему отказать, могла даже сообщить Влади о том, что Назар лжет, но не сделала этого по неведомой причине. Наверное, сострадания и милосердия в ней все же больше, чем стремления следовать правилам, наверное, ей тоже немного все равно, в браке ли был рожден Рома, наверное, и она не видит ничего дурного в том, чтобы у ребенка появился духовный родитель. Назар не может сказать наверняка, ему кажется, что все варианты здесь уместны, и какой бы не был применен, это неважно. Важно только то, что Пелагея помогла и что Рома будет посвящен в таинство. Что он получит все, что только можно получить на земле. Что Назар даст ему ровно столько, сколько положено, и даже чуточку больше. Ещё немного постояв на своем месте, он сует письмо обратно в конверт, прячет его за пазуху и, поправив пояс, уверенным шагом следует к королевским покоям. Сына он уже сегодня видел, так что и к дочери заглянуть стоит, пока есть такая возможность. О том, что подобная возможность когда-то исчезнет, сегодня Назар старается не думать. День при дворе проходит незаметно, хоть и дел не наваливается, тем не менее время пролетает быстро. К вечеру, ещё до вечерней трапезы Назар отправляет Анну к Евгении, поскольку та жалуется на головную боль, не слушает ее мягких возражений и, настояв на своем, сам уводит Рому на улицу, кинув напоследок говорящий взгляд, мол я все же отец, я справлюсь. В саду он встречает Андрея с Гришей на руках. — Ты куда-то пропал, — вместо приветствия объявляет он, — Уже несколько дней как не видать тебя при дворе. Много дел? — Вроде того, — уклончиво отвечает Назар, — Стараюсь как можно скорее закончить с открытием подразделений, чтобы Федор отправил детей и мы определили их по отрядам. Не вижу смысла откладывать. — Ваш Легион однажды сведёт меня с ума, — ворчит Андрей, перехватывая Гришу поудобнее, — Иногда мне кажется, что для вас будто не существует ничего важнее него. Вояки недоделанные. — Ты знаешь, что это не так. — Но сомневаться иногда приходится. Рома неожиданно дёргает Назара за край рубахи, привлекая к себе внимание, добившись желаемого, он указывает пальцем в сторону и издаёт вопросительный звук. Проследив в указанном направлении, Назар замечает Инну, бегающую между кустов высаженных вдоль дорожки пионов, и Артема, стоящего чуть поодаль вместе с каким-то другим светлым эльфом. — Хочешь подойти к той девочке? — уточняет Назар. — Да, — кивает Рома, — Можно? Немного подумав, Назар решает, что, в принципе, причин для запрета нет, потому просит Андрея не уходить далеко и вместе Ромой приближается к Инне. Она в это время увлеченно рассматривает ярко-розовый бутон, не срывая его со стебля, и что-то бормочет себе под нос. Заметив Назара, она вскидывает голову и улыбается во весь рот. — Здравствуйте, — кивает она, отпустив цветок и спрятав руки за спиной, а затем смотрит на Рому и непринужденно спрашивает, — Как тебя зовут? — Это Рома, мой сын, — заметив, что сын растерялся и молчит, объявляет Назар, — Он очень хотел познакомиться и поиграть с тобой, если ты не против. — Очень приятно, Рома, — улыбается Инна, отвесив подобие реверанса, — А меня зовут Инна. Сколько тебе лет? Похлопав глазами, Рома вытягивает вверх указательный палец, объясняя таким образом, что ему один год, неловко переступает с ноги на ногу и судорожно вздыхает будто бы от волнения. Инна им не заражается, напротив, ее будто воодушевляет мысль пообщаться и поиграть с кем-то из детей, потому она протягивает Роме руку и предлагает. — Хочешь пособирать жёлуди? — спрашивает она и указывает головой куда-то в сторону, — Вон под тем дубом их очень много. Дядюшка сказал мне, что ими кормят свиней, а эльфам их кушать нельзя, но играть ими можно. Хочешь? — Хочу, — подтверждает Рома, хватаясь за ее руку. Он заискивающе смотрит на Назара, по привычке ожидая разрешения, тот кивает и, пока дети не унеслись прочь, находит глазами Артема, что уже неотрывно наблюдает за ними. В ходе немого диалога он уточняет, в чем дело, Назар указывает головой в сторону дуба и беззвучно объясняет, что они пойдут туда собирать жёлуди. Артем не возражает и даёт понять, что будет поблизости, после чего возвращается к беседе со своим спутником. Когда Назар поворачивается к Роме, чтобы напомнить далеко не убегать, тот уже вместе с Инной весело чешет к дубу, не думая даже слушать никакие наставления. Улыбнувшись, Назар подзывает к себе Андрея, вместе с ним идёт за мелкотней, чтобы не терять их из виду, и осторожно спрашивает. — Делом Кулыгина занимался ты? — Кто же ещё, — фыркает Андрей, — Если бы его поручили кому-то ещё, то все бы разрешилось, дай Творец, через год. — Что там было в итоге? — Кошмар там был, — вздыхает Андрей и довольно тихо, чтобы их не услышали, рассказывает, — Кулыгин на аудиенции рассказал, что сестра и ее муж погибли, а дочь их осталась на попечительстве у графини Вознесенской, мачехи графа Вознесенского. С девочкой она никому видеться не разрешала, забрать ее у себя не позволяла, аргументировала тем, что Инна ее внучка и жить она будет с ней. С одной стороны, звучит вроде не так плохо, ну хочет старуха ребенка воспитать сама, Творец с ней, но когда я приехал в Акутус, я, мягко говоря, был очень удивлен. Инна буквально жила в конюшне. — Что, прости? — хмурится Назар, — Девочка жила в конюшне? — Именно, — подтверждает Андрей, — Графиня не особо жаловала ее, как в свое время не особо жаловала ее отца, потому относилась к ней неподобающим образом. Ее интерес заключался только в винодельнях, поскольку Инна единственная наследница, и чтобы не потерять деньги, она решила оставить девочку под своей опекой. Судьям она, разумеется, заплатила, чтобы те закрыли на все глаза и не позволили Кулыгину забрать племянницу, а сама прибрала к рукам производство графа Вознесенского. На Инну ей все равно, девочку за любое непослушание, как мне сказали слуги, ставили коленями на горох и пороли, а если начинала плакать или капризничать — обходили крапивой. Когда я отвел ее к целителю Акутуса, он сказал мне, что у Инны несколько шрамов от плети на спине. Назар тяжело вздыхает. Он бывший убийца, он убивает до сих пор, у него руки не то, что по локоть, по плечи в крови, он столько жизней унес, что представить страшно, и делал он это абсолютно равнодушно, но даже ему, черт возьми, не по себе от мысли, что кто-то действительно может бить ребенка. Кто-то действительно может умышленно причинять физическую боль тому, кто слабее, кто беззащитен, кто не сумеет дать отпор. Даже Назару, палачу высшей марки, вестнику хаоса, источнику разрушений кажется это недопустимым. Для него лично не существует ни одной причины, по которой можно ударить дитя, и то, что для кого-то эти самые причины есть, его, мягко говоря, возмущает. Это же надо так низко упасть, чтобы поднять руку на мелкотню. Назар никогда такого не поймет. Наверное, к счастью. — Надеюсь, графиня Вознесенская взята под стражу? — любопытствует он, — Ей будет вынесен приговор? — Уже, — отзывается Андрей, — Двенадцать лет в тюрьме за избиения, истязания и подкуп судей. Их, кстати, тоже всех бросили в темницу на десять лет. В суде Акутуса теперь будут работать иные эльфы. — А Инна? Я так понимаю, ее взял под опеку Кулыгин? — Он ее единственный кровный родственник, так что да. И, как ты, возможно, успел заметить, он очень привязан к девочке, потому отдать ее ему было вполне верным решением. — Славно, — кивает Назар, — А почему они решили задержаться во дворце? — Кулыгин в качестве благодарности за то, что ему отдали Инну, решил удариться в благотворительность, — объясняет Андрей, — Он так расчувствовался, когда увидел племянницу, что выразил желание выделить немыслимую просто сумму на восстановление Нижнего Города. Как я понял, они с Марком намерены обсудить этот вопрос в ближайшее время, потому Кулыгин пока останется при дворе. На добро он решил ответить таким же добром. — Звучит неплохо. — А то. Считай, и ребенка спасли, и денег в казну нашли. — Твоя заслуга, получается. — Чья же ещё, — самодовольно усмехается Андрей, — Не только вы с Федором во благо страны все делаете, мы тут тоже не лясы точим. Видишь, кстати, эльфа возле Кулыгина? Это маркиз Озеров. Назар на минуту отвлекается от беседы по трем причинам. Во-первых, он удостоверяется в том, что Инна и Рома никуда не убежали и вполне себе спокойно собирают желуди под дубом, во-вторых, он бегло смотрит на того эльфа, о котором говорит Андрей, а в-третьих, обращает внимание на внезапно подавшего голос Гришу. Последний вдруг принимается ёрзать и выпутываться из рук отца, будто надоело ему уже, потому Назар забирает его себе и поворачивает лицом вниз, как всегда делает с Надей. К счастью, это срабатывает, капризов более не возникает. — А у тебя отлично получается, — заявляет Андрей, а затем тут же добавляет, вспомнив, о чем шла речь, — Так вот, маркиз Озеров. Если помнишь, у него была проблема с виконтом Глушко, который претендовал на наследство покойного деда Озерова и вроде как даже устроил нападение, чтобы добиться желаемого. Он взят под стражу до выяснения всех обстоятельств, но уже сейчас понятно, что он обычный проходимец и никак не связан с семьёй маркиза. Документы, которые он предоставил суду, были поддельными. — Меня не было при дворе всего два дня, — напоминает Назар, — Когда ты успел решить оба вопроса? — А мне много времени и не понадобилось, — пожимает плечами Андрей, — Когда действуешь от имени короля, любой вопрос решается в мгновение ока. В Акутус я поехал с двумя солдатами из отряда Федора и письменным распоряжением Его Величества допросить всех слуг в доме графини Вознесенской и всех местных судей, в Юлинием — с приказом немедленно поднять все документы по делу Озерова. Никто не посмел перечить или возражать, поэтому на все про все у меня ушло два дня. — А ты не теряешь сноровку, — подмечает Назар, — Озеров тоже остался при дворе из-за непреодолимого желания пожертвовать средства для казны Нижнего Города? — А ты догадливее, чем кажешься. Такой расклад Назару приходится по душе. Он далек от дел, связанных с государственной казной, но даже он понимает, что деньги нужны, поскольку в Нижнем Городе их фактически нет. То, что светлые дворяне решили сделать пожертвования взамен на оказанную им помощь, вполне себе отличный итог. Как говорится, и овцы целы, и волки сыты. Кто из них овца, а кто волк, Назар не знает, но предполагает мысленно, что клыками скорее обладает все же Марк. — Неплохо, — заключает он, — Такими темпами мы явно восстановим Нижний Город быстрее, чем предполагалось изначально. — Кстати, о Нижнем Городе, — Андрей поворачивает к нему голову, щурится с подозрением и уточняет, — Что касательно той Старейшины? Она нашла документ, свидетельствующий о заключении брака между родителями Ромы? — Нашла, — подтверждает Назар, догадавшись, что Андрей в курсе о плане попросить Пелагею помочь, — Федор сказал, что документ у него, потому обряд имянаречения мы проведем сразу после его возвращения. Тебя ведь не слишком заденет тот факт, что он станет духовным отцом Ромы? — Слава Творцу, — вздыхает Андрей, — Мне все равно, кто будет духовным отцом, главное, чтобы он был. Рома заслужил посвящения в таинство, так что я буду только рад, если Федору будет оказана такая честь. — Я обременяю твоего мужа долей ответственности на тот случай, если со мной что-то произойдет. Андрей хмурится, смотрит на него, как на последнего идиота, а затем вдруг отвешивает подзатыльник и ворчит. — Ты с дуба рухнул? — любопытствует он, — Думаешь, без обряда имянаречения мы бы не присмотрели за Ромой, если бы с тобой что-то случилось? Или что мы воспринимаем это за какую-то ношу? Назар, очнись, мы будем заботиться о твоём сыне вне зависимости от того, кем мы ему являемся, просто потому что он твой сын. Разве ты бы не оберегал Гришу, если бы не стал его духовным отцом? — Конечно, нет. За вашим сыном я бы приглядывал в любом случае. — И зачем тогда ты несёшь такую чепуху? Тебе по голове что ли прилетело на тренировке? — Ничего мне не прилетело, — отмахивается Назар, — Я всего лишь напомнил, что у духовного родителя есть обязательства. — Они появились у нас с Федором ещё в тот день, когда ты сказал, что хочешь забрать Рому из приюта, — говорит Андрей, — И не исчезнут до того дня, пока мы оба не умрем. Иначе и быть не может. Назар едва заметно улыбается, ничего не ответив. Что-то сквозь года он все же пронес и сохранил, невзирая на все потери, лишения и жертвы. До вечерней трапезы он все гуляет по саду, качает Гришу, поглядывает на бегающих Инну и Рому и думает о том, что все складывается недурно. Он вкратце рассказывает Андрею о том, где пропадал последние два дня и о Диане, а еще выражает сомнения касательно того, точно ли над ней не надругался отчим. Андрей внимательно слушает эту занимательную историю, морщится, кривится и неодобрительно качает головой, выражая тем самым свое отношение к сложившейся ситуации. — Как таких мерзавцев земля только носит, — вздыхает он, — А Евгения что сказала? Она же осмотрела Диану? — Диана не позволила осмотреть себя целиком, — отзывается Назар, — Она отрицает тот факт, что ее взяли силой, и я уже не знаю, лжет она или нет. С одной стороны, отчим действительно мог только бить её, но с другой, она может бояться сказать правду. Не думаю, что это теперь уже важно, Красильников все равно мертв, однако Диане, возможно, необходима помощь. И она, увы, не получит ее, пока не признается. — Вопрос довольно деликатный, — подмечает Андрей, — Вряд ли ты или Евгения сможете разузнать что-либо, тут нужно действовать по-другому. Мой тебе совет: если хотите разговорить Диану, то не делайте это сами, а отправьте ее к кому-то ещё. К кому-то, кому она сможет довериться. — Например? — Я бы выбрал Лию, — немного подумав, отвечает Андрей, — Она довольно мягкая, когда того требуется, и умеет вызывать доверие к себе. К тому же она твой солдат, а Диана, как я понял, хочет вступить в Легион. Она почти наверняка не будет прочь познакомиться с Лией лично, чтобы расспросить ее об армии и службе. И не стоит забывать, что Лия до того, как попала в твой отряд, жила в Нижнем Городе как беспризорница. Она, как мне кажется, действительно сможет понять Диану. — Что ты имеешь в виду? — Что Лия знает, каково это — быть беззащитной, юной эльфийкой, которую запросто могут взять силой. — Я хорошо ее знаю и могу поклясться, что ее ни разу не брали силой. — Но это не значит, что не пытались. Тут Назар вынужден признать, что Андрей прав. Ещё во времена первой войны Лию неоднократно чуть не растерзали озверевшие граждане и солдаты павшего короля, ее буквально приходилось вырывать из чужих грязных рук, чтобы никто не посмел и пальцем тронуть. Один такой случай запомнился особенно ярко: они начали штурм Витрума, отряд ненароком раздробило, и Назар потерял из виду Гришу и Лию, которые в тот день вынужденно встали в пару из-за ранения Дарио. В суматохе невозможно было разобрать, кто союзник, а кто противник, не говоря уже о том, чтобы найти своих солдат и как-то им помочь, потому пришлось уповать на то, что справятся сами. И, в принципе, они справлялись, город постепенно терял хватку, но вот незадача — Гришу ранило тоже. Не сильно, стрелой проткнуло плечо, но достаточно, чтобы он стал уязвим. Разумеется, Лия его не бросила и не побежала за подмогой, не было времени бежать, она сама отбивалась и отбивалась вполне успешно, однако она все ещё была женщиной. Быстрее, чем любой среднестатистический светлый, но слабее физически, чем любой взрослый мужчина. Потому Назар и нашел ее, поваленную на землю сразу пятью эльфами, с разорванным воротником рубахи и валяющимся рядом сломанным луком. Наверное, опоздай он хоть на секунду, от нее бы и мокрого места не оставили, а перед этим над ней обязательно бы надругались неоднократно, но он успел. Убил всех, не раздумывая, Лию буквально рывком на ноги поставил и оттащил в сторону. Она задыхалась, тряслась так, что чудом не падала, крепко цеплялась пальцами за локоть Назара и, словно в бреду, повторяла одно и то же. «Вы спасли меня. Я обязана вам жизнью, капитан.» Ничем она не была ему обязана, ни тогда, ни сейчас, потому что это он был обязан довести ее живой и целой до Пальмиры, но она утверждала обратное. Силы покинули ее в один момент, Лия рухнула на колени, накрыла лицо руками и разрыдалась настолько громко, что Назар даже испугался немного, пока не понял — это слезы облегчения. Что не надругались, что не растерзали, не убили, не смешали с грязью, не пустили в расход, ведь лишиться головы было не так страшно и больно, как лишиться чести. Лия об этом и говорила потом, мол лучше смерть, чем такой позор, и была готова сложить голову в битве, в штурме, на плахе, на виселице, но никак не под каким-нибудь ублюдком. Назар понять всецело ее не мог, все же он был мужчиной, однако ее позиция ему была ясна, и он отчасти ее разделял. Лучше и правда от меча, чем вот так. Хоть душу не поломают. — Я побеседую с ней, — решает он, вынырнув из своих воспоминаний, — Думаю, она действительно сможет разговорить Диану. — Я буду молиться, чтобы ничего нового Диана ей не рассказала, — говорит Андрей, — Иначе надежды на этот мир уже не будет. Они возвращаются вскоре во дворец, там Рому забирает Анна, сообщив, что ей уже многим лучше, и уводит его на трапезу. Назар желанием идти в обеденный зал и сушить десна перед придворными не горит, потому ест в своих покоях, а после отправляется на заседание Парламента. В переговорной к моменту его прихода обнаруживаются только Мирон и Марк. — Капитан, — кивает последний, указав головой на стул возле себя, — Вас не было в обеденном зале. Вы что же, пропустили вечернюю трапезу? — Предпочел провести ее в компании Ромы, пока есть время, — отзывается Назар, опустившись на предложенное место, — А где остальные? — Мамай подойдёт с минуты на минуту, — отвечает Мирон, перебирая какие-то бумаги, — Охра отбыл в Норкат, чтобы решить вопрос открытия школы там, а Андрей, полагаю, немного задерживается. Его тоже не было на вечерней трапезе, возможно, он пока с сыном. — Андрея сегодня не будет, — сообщает Марк, — Я велел ему не приходить, он и так два дня ездил по моим поручениям. Пусть немного отдохнёт. Мирон молча кивает, не отвлекаясь от своего занятия, Назар даже этим себя не утруждает. Он лениво растекается на стуле, вытянув ноги вперёд, и откидывается на спинке. Ему нет нужды вести себя сдержанно и соблюдать меры приличия, потому что тут не перед кем выпендриваться. Мирон его видел и в состоянии похуже, когда битвы шли одна за другой и сон был вычеркнут из списка потребностей как самая бесполезная, а Марк его бывший солдат и никогда ничего не скажет о том, что не стоит вам, капитан, забывать о манерах. Потому Назар и разваливается, раскидывает локти и широко зевает, глядя в потолок. Обсуждать он ничего особо не хочет, чего языками молоть, если можно делом заниматься, но ничего не говорит. Наверное, все эти заседания все же нужны, чтобы они совместными усилиями составили план дальнейших действий. Иногда это бывает полезно. — Как себя чувствует госпожа Эссе? — внезапно спрашивает Марк, — С ней все в порядке? — Более чем, — отвечает Назар, — Я видел её с утра и рассказал ей об исходе всей этой… Ситуации. Как только Евгения разрешит забрать ее в Легион, я отвезу госпожу Эссе в штаб. — Славно, — улыбается Марк, — Я рад, что с ней все хорошо. Дверь переговорной открывается, внутрь входит запыхавшийся Мамай, на ходу извиняющийся за задержку и почитающий на тему того, что несносный мальчишка (скорее всего Тимофей, но, может, и кто-то другой) заморочил ему голову. Марк только машет рукой, мол, не стоит, мы все понимаем, и, дав Мамаю отдышаться, первый подаёт голос. — Федор отправил письмо, — сообщает он, — По его словам армия была выведена со всех земель Нижнего Города и отбор сирот в Легион почти полностью завершён. Нам осталось лишь открыть новые поздравления, определить в них детей и назначить командование. — Это касается только Нижнего Города, — говорит Назар, — В Верхнем Городе полноценный отбор провести не помешало бы тоже. Здесь, конечно, куда меньше сирот, но они есть, и их нужно куда-то пристроить. Приюты после войны не справятся сами с таким наплывом детей. — Разумеется, — соглашается Марк, — Но дела Верхнего Города на данный момент интересуют меня куда меньше, чем дела Нижнего Города. В первую очередь нужно завершить отбор там, ровно как и разобраться с работой предприятий. Мирон? — Десять открытых впервые, тринадцать перезапущенных, и ещё пять ожидающих средств для реконструкции и возобновления работы, — отчитывается тот, взмахнув своими бумагами в воздухе, — Все это за почти три месяца. Остро стоит вопрос с солеварницами близ Бена. Чем быстрее начнем строительство, тем быстрее будут рабочие места для граждан и деньги в казну. — Касательно солеварниц вопрос можно считать решенным, — объявляет Марк, — Один знатный эльф из Нижнего Города выразил искреннее и непринужденное желание построить их за свой счёт, выкупив земли у графа Вотякова. Вы ведь не против, капитан? — Не против, — качает головой Назар, удивляясь тому, что Марк все же принял решение отдать земли не Авдееву, а кому-то еще, — Он ведь будет нанимать на работу местных жителей? — Именно так, — кивает Марк, — Мы смогли прийти к согласию в данном вопросе. Что все это значит, Назар понятия не имеет, но решает не задавать сейчас лишних вопросов и всем своим видом даёт понять, что согласен на любой вариант, если Марк посчитает его правильным. Тот и считает, объясниться не спешит и вместо этого обращается к Мамаю. — Как обстоят дела с железными рудниками в Маллеаторе? — Они в процессе реконструкции, — отзывается Мамай, — Два из них пока закрыты полностью до тех пор, пока не будут укреплены, ещё один… Все оставшееся время до конца заседания Назар по большей части молчит, отвечает только на те вопросы, которые задают ему, а свое мнение касательно ряда вопросов выражает кратко и понятно. Из переговорной первый уходит Мирон, чтобы написать письмо Дарио и поставить его в известность о том, что вскоре поступят ещё средства в казну, затем Мамай говорит, что ему нужно связаться с неким бароном Кособуцким, потому Назар с Марком остаются одни. Последний, наконец, вносит некоторую ясность. — Я придумал, как договориться с Авдеевым, — объявляет он довольным тоном, — Я выяснил, что у него есть племянница, ее зовут Светлана Авдеева. Она не замужем, но воспитывает дочь, которую родила три года назад. Из-за этого, собственно говоря, она не может ни с кем заключить брак. Все женихи, которых находит Авдеев, тут же исчезают, как только узнают о ребенке. Его это сильно волнует. — Ты пообещал Авдееву найти его племяннице мужа взамен на то, что он откроет солеварницы в Нижнем Городе? — любопытствует Назар, — Или я неправильно понял тебя. — Не совсем, — качает головой Марк, ­— Видишь ли, в чем дело. У Авдеева нет своих детей, и его единственной наследницей является как раз Светлана. Он очень привязан к ней, хоть на первый взгляд кажется иначе, но он дорожит ею и ее дочерью, невзирая на то, что девочка была рождена не в браке. И, само собой, Авдеев хочет найти Светлане достойную партию, поскольку заботится о ее будущем. В его понимании достойная партия — исключительно светлый дворянин с неплохим состоянием. Такие есть, я бы даже сказал, что их много, но почему-то никто из них не рискует связывать себя узами брака со Светланой, хоть за нее и обещано приличное приданое. Поэтому я намекнул Авдееву на то, что темные в этом вопросе будут посговорчивее. — Авдеев ведь не питает большой любви к темным эльфам. — Именно так. Назар хмурится, не сразу понимая, что все это значит, а потом его осеняет. Похоже, Марк решил припугнуть Авдеева тем, что выдаст его племянницу замуж за темного эльфа, чтобы таким образом заставить его пойти на уступки. Конечно, у Светланы есть право выбора, и она вполне может отказаться, вот только если брака будет требовать король, то возразить она не рискнет. Король не просит — король приказывает, и приказ придется выполнить без нареканий, каким бы он не был. По отношению к Светлане все это, разумеется, несправедливо, и Назару немного странно осознавать, что Марк решил загнать кого-то в ту же клетку, в которой сидит сам, но он старается не делать поспешных выводов и уточняет, каков итог. — Как на это отреагировал Авдеев? — Поначалу не слишком позитивно, — отзывается Марк, ­— Но когда он услышал, что тот эльф, которого я предлагаю в качестве жениха для Светланы, смог выкупить твои земли и собирается открыть солеварницы, он сразу сменил гнев на милость и пообещал поговорить с племянницей. Сегодня он написал мне, что Светлана согласна выйти замуж. — И что все это значит? — Что Авдеев, вероятно, не только подготовит приличное приданое на свадьбу, но в качестве свадебного подарка еще и поможет мужу своей племянницы с открытием солеварниц, — терпеливо объясняет Марк, — А он в свою очередь будет их полноправным хозяином и будет нанимать на работу жителей Бена, а не твердить о том, что темные — ненадежный народ. Светлана в свою очередь станет женой знатного, молодого и богатого эльфа, а мы получим как налог в казну, так и рабочие места для граждан. Обдумав услышанные слова, Назар ловит себя на мысли, что расклад, конечно, хорош, и никто вроде не обижен, вот только если трое фигурантов этого дела извлекут выгоду, то Светлане придется принять такой поворот судьбы, позабыв о собственных желаниях и стремлениях. Авдеев не получит в свое распоряжение солеварницы в Нижнем Городе, но зато он выдаст замуж племянницу за достойного на его взгляд эльфа и будет уверен, что в будущем ее дети унаследуют производство ее супруга. Тот темный дворянин откроет свое производство и женится на знатной даме, Марк же сможет обеспечить своих поданных работой, а казну — деньгами. И все отлично, все довольны, но какой ценой? Ценой свободы Светланы, которую толкнут под венец, не спрашивая ее мнения. Конечно, это малая жертва, могло все сложится хуже, Назар понимает это, однако его все равно беспокоит тот факт, что политический брак запросто сломает ни в чем неповинную эльфийку. И он было даже открывает рот, чтобы сказать об этом, но Марк его опережает. — Жених Светланы ей знаком, — неожиданно заявляет он, — Она даже собиралась выйти замуж за него пять лет назад, однако умер ее отец, и она была вынуждена держать траур. Когда срок подошел к концу, она снова захотела пойти к алтарю и почти успела, но так уж вышло, что ее жениха насильно женили на другой эльфийке. По легенде Светлана родила светлую дочь от какого-то солдата, погибшего в итоге во время войны, но на деле она понесла от того темного эльфа. Он овдовел три года назад и лишь недавно закончил держать траур. — Откуда тебе это известно? — удивленно спрашивает Назар. — От нее самой, — просто отвечает Марк, — Когда я понял, что договориться с Авдеевым у меня скорее всего не получится, я решил попробовать действовать иначе. По моей просьбе Андрей выяснил, что у Авдеева есть племянница, и я тайно пригласил ее ко двору, чтобы спросить у нее, почему ее дядя столь презрительно относится к темным эльфам. Как оказалось, он всего лишь был рассержен на жениха Светланы за то, что тот так и не женился на ней, даже не подозревая, что он сам стал жертвой обстоятельств. Светлана не рассказала Авдееву о том, что ее возлюбленного заставили заключить брак с другой, потому что уже ждала дитя и побоялась, что ее дядя обратится в суд по делу о лишении чести. Она решила солгать, что от обиды на своего жениха отдалась первому попавшемуся эльфу, и Авдеев ей поверил. Он все еще считает, что Светлана родила от какого-то солдата. В девочке он, кстати, души не чаит. — И теперь, когда ее жених овдовел и завершил траур, она может снова попытаться заключить брак с ним, — задумчиво тянет Назар, — Вот только хочет ли он того сам? — Все те три года, что они были в разлуке, он тайно приезжал к ней и их дочери. Мне кажется, этого достаточно, чтобы понять, что он действительно хочет этого. — Допустим. Но почему согласился Авдеев? Он ведь был зол на жениха Светланы за то, что тот ее бросил, разве нет? — Был. Но он слишком сильно любит свою племянницу, потому готов исполнить ее волю. Первое впечатление всегда обманчиво, проносится в голове у Назара, и с этим постулатом он не пытается спорить. Ему лично Авдеев показался цепким, несколько равнодушным ко всему, кроме денег, и довольно холодным эльфом. Как оказалось, это не совсем так, иначе вряд ли бы он так беспокоился за благополучие своей племянницы и маловероятно согласился бы отдать ее замуж за того, кто уже однажды бросил ее у алтаря. Значит, он действительно любит и ценит Светлану, раз уж готов исполнить ее желание и позволить ей заключить брак с тем темным дворянином, который и зарекомендовал себя как ненадежного. Хотя он скорее не ненадежный, а загнанный в угол, ведь почти наверняка под венец его толкнули родители, оставив без права выбора. Только вот от судьбы не убежишь — если ею велено было дать этому союзу жизнь, то так оно и будет, невзирая на все преграды и препятствия. Творец, увы, допускает ошибки. Но иногда он все же исправляет их. — Что ж, недурно, — заключает Назар, — Если все действительно сложится так, как ты предполагаешь, то мы все извлечем из этого выгоду. Что мне требуется сделать, чтобы передать земли в управление этому эльфу? — Всего лишь подписать документ, гласящий, что свои земли ты продаешь графу Константину Молахову, — отвечает Марк, — Деньги, само собой, пойдут в казну Нижнего Города, но не беспокойся, тебя ни с чем я не оставлю. Тебе будут дарованы земли недалеко от Магнумарума. — Перестань, — морщится Назар, — Не нужны мне никакие земли, тем более у моря. Лучше даруй их кому-нибудь, кто того заслуживает. — Я не для тебя стараюсь, а для Ромы, так что не спорь. — Ему всего год, Марк. Ему тем более не нужны никакие земли. — Сейчас — да, но в будущем они могут ему очень пригодится, поэтому я в любом случае дарую их тебе, как бы ты не относился к этой затее. Назар решает не спорить и послушно кивает, но не потому что согласен с услышанным, а потому что возражать смысла особо не видит. Марк награждает его внимательным взглядом, едва заметно дёргает уголками губ в непрочной улыбке на такую безропотность и, сжав его запястье, спрашивает. — Федор писал тебе лично? — любопытствует он, — Есть новости? — Да, есть, — подтверждает Назар, сразу поняв, о чем идёт речь, — Та Старейшина нашла нужный нам документ. Обряд имянаречения Ромы будет проведен, как только Федор вернётся в Пальмиру. — О, — удивлённо и даже, черт возьми, с толикой радости произносит Марк, — Так это же отлично. Тогда я прикажу организовать небольшой праздник в честь обряда. Духовным отцом будет Федор? — Разумеется. — Я и не сомневался. Что ж, это хорошие новости. Я рад, что все сложилось подобным образом. Назар проглатывает слова о том, что до сих пор, даже после всех объяснений не может до конца понять эту искреннюю радость, улыбается непрочно и заглядывает Марку в глаза. Он ожидает увидеть в них истинную реакцию, потому что лгать ими куда сложнее, чем языком, и закономерно не видит ничего нового. Потому что Марк смотрит открыто, честно и бесхитростно, соответствуя тому, что сказал, и это не сбивается с толку, а заставляет убедиться — все ещё чистый, черт возьми. И все эти убийства, вынужденные и не очень, интриги, тайны, враньё, махинации, все эти игры и манипуляции не испачкали его, не замарали. Марк такой же, каким был, попав в Легион — лучезарный и незапятнанный. Словно солнце, что продолжает светить, даже будучи скрытым за облаками. Многое меняется, ход времени неумолим, но некоторые вещи остаются прежними. И то, что Марк сумел сохранить свою душу после череды испытаний, лишений, потерь, жертв и огромной боли, вызывает у Назара немое восхищение. Он бы, наверное, так не смог. Его сила все же в другом. — Как Надя? — спрашивает он, — Ты смог уложить ее после обеденной трапезы? — Ценой онемевших рук, — мягко усмехается Марк, — Она в порядке. Если будет время, заглядывай. Думаю, она будет рада тебе. — Я постараюсь, — обещает Назар. И он честно, пусть и не всегда, сдерживает свое слово на протяжении ещё двух недель, наведываясь в королевские покои через день, а то и чаще. Параллельно он возвращается к делам Легиона, встречает детей, прибывших из Нижнего Города, распределяет их по открытым подразделениям, в то же время отправляет целый отряд опытных солдат по всему Верхнему Городу, чтобы они собрали сирот со всех его земель, и пытается успеть как можно больше. Назар не забывает к тому же иногда бывать в штабе и при дворе, старается проводить время с Ромой, присматривать за мальчишками Миши, укладывать Надю, проверять Диану, иногда выходить на прогулки с Гришей. Он вдруг действительно чувствует себя после череды бесконечных и глупых шуток многодетным отцом и бесплатной няней, но вовсе не жалуется на такой расклад, потому что не видит в нем ничего дурного. У него вроде неплохо получается, ребятня его не шугается, так и чего возмущаться? Утомляет все это, конечно, малость, но ерунда, усталости Назар не замечает и почти не испытывает. Что он испытывает, так это странный трепет в груди, когда в один день, незадолго до возвращения Федора, сам укладывает Рому спать и слышит от него кое-что. — Ты? — Что я? — не понимает Назар, надевая на него рубаху. Он поправляет ее, помогает сыну улечься и, пребывая мыслями не здесь и не совсем правильно сформулировав вопрос, уточняет, — Кто я? — Папа, — отвечает Рома, заглянув ему в лицо. Он хлопает глазами, широко зевает, сморщив нос, и повторяет, — Ты папа. Назар замирает на своем месте, позабыв об одеяле, которым хотел укрыть Рому, шумно сглатывает и поджимает губы. Он никогда не ждал, что его назовут отцом, он никогда не думал о том, что это однажды случится, он вообще не планировал обзаводиться детьми, потому что искренне считал, что уж ему то точно не следует, и вот теперь, когда слышит от Ромы короткое «папа», понятия не имеет, как ему нужно реагировать. Он по-глупому теряется, делает глубокий вдох, силясь унять почему-то екнувшее в груди сердце, молчит ещё немного и, так и не найдя слов, молча обнимает Рому, клюнув носом его темную макушку. Жить становится не так паршиво, как раньше. Когда Назар оказывается в коридоре, он припадает спиной к стене, задирает голову вверх и стоит так, дыша прохладным воздухом, тянущимся из расположенного неподалеку, распахнутого окна. Ему не плохо, вовсе нет, просто странное чувство душит глотку, это пропащая, похороненная в себе давно нежность ищет выхода и берет впервые за столько лет верх над разумом и въевшимся в каждую клетку тела цинизмом. И это, черт возьми, все же требует некоторого осмысления, потому что Назар отвык от того факта, что может столь ярко испытывать что-то кроме раздражения или злости, потому он и замирает на месте, глядя в потолок. Минуту, час или вечность, он не знает, сколько проходит времени, когда его окликает никто иной, как оказавшаяся рядом Анна. — С тобой все в порядке? — осторожно уточняет она, плотнее укутываясь в платок, накинутый на плечи, — Ты выглядишь растерянным. — Рома назвал меня папой, — отвечает Назар почему-то севшим голосом, — Я спросил у него, кто я, и он сказал, что я папа. Анна удивленно вскидывает брови, едва слышно усмехается себе под нос и, кивнув чему-то своему, говорит. — Сказал все же. — Что ты имеешь в виду? — Он часто называет тебя отцом, — объясняет Анна, — Когда спрашивает о тебе или рассказывает, чем вы занимались. Но он почему-то страшно стеснялся обращаться к тебе именно так, хотя я много раз говорила ему, что в этом нет ничего дурного. С непривычки, наверное. Скорее всего он забыл о том, что у него когда-то были родители, и теперь заново учится понимать, чей он сын. Хотя меня он назвал ма… Сбившись, Анна поджимает губы, будто ляпнула что-то не то, прячет взгляд и вся скукоживается будто. От Назара это не скрывается, как от его сознания не скрывается догадка, что именно должно было прозвучать, потому он без доли претензии продолжает сам. — Он называет тебя своей мамой? — Уже нет, — спешно отвечает Анна, — Я объяснила ему, что я его няня и что он может называть меня Аней. Как к матери он ко мне больше не обращается, не волнуйся. Он знает теперь, кем я ему прихожусь. — Я не удивлен, что он принял тебя за свою мать, — признается Назар, — Ты больше всех проводишь с ним время, всегда добра и внимательна к нему. На его месте любой ребенок посчитал бы, что ты его мать. — Возможно, ты прав, — соглашается Анна, — Но я не его мать. Я его няня, и я очень рада такому раскладу, потому что Рома чудесный мальчик. Думаю, в будущем ты сможешь им гордиться. Назар кивает. Сможет, конечно. Вот только теперь его гложет сомнение, точно ли он сумеет дать сыну все необходимое, чтобы он был действительно счастлив. Любому ребенку, наверное, все же нужна мать, ласковая и заботливая, а у Ромы есть только угрюмый, серьезный и вечно занятой отец, и это скорее всего не слишком хорошо, однако Назар не может ничего поделать. Он не женится ни за что даже ради благополучия сына, потому что не представляет рядом с собой никого, потому что не хочет брака, потому что не уверен, что его гипотетическая супруга будет любить Рому, и всего этого достаточно, чтобы оставаться холостым до конца жизни, и все же… — Как ты думаешь, я не лишаю Рому чего-то важного тем, что воспитываю его в одиночку? — А ты разве воспитываешь его в одиночку? — выгнув бровь, любопытствует Анна, — Мне показалось, что у него не одна няня, а по меньшей мере четыре с учетом меня, графа Логвинова, Евгении и маркизы Евстигнеевы. Да, у Ромы нет матери, но поверь, вниманием и заботой он не обделен. Вокруг него столько отзывчивых и чутких эльфов, что любой ребенок бы позавидовал. — Все вокруг говорят, что любому ребенку нужна мать. — Не с таким хорошим отцом, как ты. — Ты правда считаешь меня хорошим отцом? — Разумеется. Разве ты себя таким не считаешь? Назар теряется, не зная, что ответить, и чтобы не выдать своего смятения, переводит тему. — Время покажет, — пожимает плечами он, — Почему ты не спишь? Уже довольно поздно. — Если честно, то мне не хочется, — вздыхает Анна, — Я ходила к Евгении за какой-нибудь настойкой, чтобы поскорее уснуть, но она посоветовала мне пройтись, выпить молока и лечь спать. Как видишь, не помогло. — Мучает бессонница? — С недавних пор. — И меня, — невесело усмехается Назар. — А как ты засыпаешь? — интересуется Анна, — Просто лежишь и ждешь? — Иногда изматываю себя, чтобы свалиться от усталости. Помогает через раз, но лучше так, чем вообще глаз не сомкнуть. ­— От усталости, говоришь, — тянет Анна, — Что ж, тогда я, пожалуй, выйду на улицу и пробегусь по саду. Вдруг сработает. — Ночь на дворе. — Да, я заметила, спасибо за напоминание. — Идти в сад в такое время небезопасно, — подмечает Назара, — Тем более одной. Будь так добра, ступай в свои покои и постарайся уснуть. Не хватало, чтобы с тобой что-то случилось. — Да что со мной случится то в дворцовом саду? — усмехается Анна, — Он охраняется так, что даже муха незамеченой не пролетит. — Идти одной все равно небезопасно. — Вот и проверим. Упрямая и сумасбродная, думает Назар, пока тащится за Анной в сад, ведь отпускать ее одну на улицу в столь поздний час не рискует. Конечно, она права, дворец хорошо охраняется, но так же хорошо он охранялся и в тот день, когда напал Савченко, потому все же лучше перестраховаться, чем уповать на то, что стража достаточно бдительна. Возможно, это паранойя или излишнее беспокойство, Назар не отрицает и тем не менее предпочитает держать руку на пульсе, чтобы, не дай Творец, не допустить чего-то непоправимого. Пусть Анна всего лишь няня его сына, в определенной степени за ее безопасность он отвечает тоже, как за безопасность любого, с кем связан по той или иной причине. Впрочем, ворчит и причитает Назар недолго, потому что прогулка выдается славной, ровно как и беседа с Анной, еще в первые дни своего пребывания в Пальмире зарекомендовавшей себя далеко неглупой. — Та девочка, которую ты привез, — вспоминает она, — Диана. Евгения сказала мне, что ты пытался выяснить, не надругался ли над ней отчим. Я кое-что узнала. — Что именно? — Он пытался, — сообщает Анна, — Неоднократно. И в тот день, когда она хотела сброситься с моста, тоже. У него не вышло ни разу, потому что Диана всегда успевала отбиться, но с каждым разом он становился… Настойчивее. Поэтому она и схватилась за нож. Испугалась, что он все же доберется до нее. — Она сама тебе об этом сказала? — Не совсем. Вернее, да, она рассказала сама, но не только мне, а еще и маркизе Евстигнеева. — Каким образом вы смогли ее разговорить? — Не знаю, — пожимает плечами Анна, — Днем мы с Ромой вышли на прогулку в сад и встретили маркизу Евстигнееву. Она захотела к нам присоединиться, мы вместе пошли к фонтану и там наткнулись на Диану. Она очень сильно плакала. Рома принялся утешать ее, а она разрыдалась еще больше и попросила оставить ее одну, но маркиза Евстигнеева каким-то образом сумела успокоить ее, и тогда мы уже расспросили Диану. Как выяснилось, кто-то из придворных пошутил на тему того, что будь ей восемнадцать, ее бы давно уже позвали замуж, и ее это почему-то испугало. Маркиза Евстигнеева призналась ей, что в первое время после войны тоже ужасно боялась даже думать о замужестве, потому что у нее сложилось такое впечатление, будто любой мужчина обязательно причинит ей боль. Как ни странно, я тоже не хотела идти к алтарю, пока не встретила своего мужа. В том городе, где я жила в юности, надо мной однажды чуть не надругались солдаты павшего короля, поэтому я долго думала, что все мужчины такие. А маркиза Евстигнеева по ее словам так и вовсе чудом осталась цела и смогла перебороть страх только благодаря своему супругу. На Диану наши рассказы произвели определенный эффект, и она решила поделиться в ответ. Так и узнали, что отчим чуть не взял ее силой. Если бы Назар мог подступиться с этой темой к Диане, наверное, все, что он бы сказал, это то, что ему жаль. Потому что, во-первых, ему действительно жаль, что ей пришлось пережить нечто подобное, а во-вторых, у него бы не нашлось иных слов. Из-за этого он даже немного рад, что именно Лия и Анна стали теми, кто выслушал Диану, потому что они хотя бы понимают ее и наверняка сумели хоть как-то утешить. Назар бы не сумел, и не потому что не хотел бы, а потому что он не был в ее шкуре. Он мужчина, и он понятия не имеет, что это такое — страх потерять честь. Незнание бы и породило отсутствие представления, а как помочь то вообще. Благо, Лия и Анна многим подкованнее его. Хотя как посмотреть — Назар был бы рад, если бы у них не было такого опыта, но, к сожалению, реальность жестока. Особенно по отношению к женщинам. — Звучит все это, конечно, паршиво, — вздыхает он, — Но я рад хотя бы тому, что все обошлось. — Быть женщиной в нашем мире в принципе непросто, — отзывается Анна, — Но ты прав, на этот раз обошлось. Надеюсь, будет обходиться и дальше. Они, к счастью, переводят тему вскоре и, пока идут к беседкам, говорят уже о менее мрачных вещах. О том, как все придворные незамужние дамы обсуждают Идана и то, кому же достанется такой завидный жених, когда подойдет к концу срок его траура; о том, что мальчишка у Светло славный и очень похож внешне на своего отца, а еще привязан к Машнову, и за этим вроде ничего и не стоит такого, однако вопросы все равно есть; о том, что Озеров с Кулыгиным быстро спелись, а еще прижились при дворе за считанные дни, но их присутствие даже приятно, потому что оба воспитаны, приветливы и разумны. Говоря откровенно, ни о чем по-настоящему важном речи не идет вовсе, только о ерунде всякой, однако такая болтовня даже приходится кстати. Назар ловит себя на мысли, что давно не говорил с кем-то просто так, не о делах, и удивляется тому факту, что у него вообще осталась потребность болтать впустую. Впрочем, объяснение для себя он находит быстро, и заключается оно в том, что с Анной ему не нужно беседовать о чем-то серьезном. Они, конечно, обсуждают Рому, и это важно, но это не обременяет, не тревожит и не заставляет искать какое-то решение. Сын для Назара и все, что с ним связано — островок самого настоящего покоя, потому что само его существование утешает и позволяет поверить, что жить не так уж и паршиво. Что жить все же нужно, а не ждать смерть, как старую подругу. — Поскорее бы в Нижнем Городе урожай был, — вздыхает Анна, — Чем быстрее… Не договорив, она вдруг принимается что-то высматривать в почти кромешной темноте, а затем неожиданно срывается с места и, игнорируя Назарово «стой», идет к стоящему неподалеку дереву. Назару не остается ничего, кроме как последовать за ней, не прекращая при этом задавать вопросы. — Куда ты идешь, черт тебя побери? — Мне днем Тимофей сказал, что на этом дереве растут очень сладкие яблоки, — объявляет Анна, продолжая шагать вперед, — Я не успела вечером выйти в сад, так что хочу сорвать пару штук для Ромы сейчас, раз уж пришли. — Яблоки? — переспрашивает Назар, — Анна, ты в своем уме? На дворе ночь, какие могут быть яблоки? Нам давно пора возвращаться. — Сейчас пойдем, — заверяет его Анна, — Только пару штук сорву, и сразу же вернемся. Ну точно — сумасбродная. И когда игнорирует все предупреждения, просьбы и слова о том, что это можно сделать днем, и когда в полной темноте принимается трясти дерево. И когда уже в порыве отчаянной глупости взбирается на него, забыв о том, что так и свалиться недолго. И Назару бы схватить ее за шкирку, потащить во дворец, но она не его солдат, чтобы он мог с ней так, потому ему приходится почти вежливо попросить ее остановиться, слезть и предложить самому достать эти несчастные яблоки. — Да я уже почти закончила, — отмахивается Анна, — Только достану… Достать она, к слову, ничего не успевает, потому что уже в следующую секунду раздается ее испуганное «ой», а на землю летят яблоки и она сама. Первое Назар даже не пытается поймать, он старается спасти хотя бы Анну, потому что няня сына нужна ему целой, и у него почти получается. Во всяком случае удар о землю он ей определенно смягчает, ведь падает она ровно ему на грудь, повалив при этом на землю. Назар тяжело вздыхает, глядя на небо, усеянное звездами. В его возрасте заниматься такими глупостями — моветон, но что поделать, если няня у его сына слегка сумасбродная. — Прости Творца ради, — говорит Анна виноватым тоном, вскакивая на ноги, — Я думала, что крепко стою, но ветка подогнулась, и я свалилась. Извини. — Собрала яблок? — насмешливо интересуется Назар, поднимаясь следом. — А то. Смотри, сорвала самое спелое для Ромы. Анна демонстрирует яблоко, которое почти что не видно из-за темноты, улыбается победно и, смеясь, трясет им в воздухе. Назар всего на секунду задумывается, что не будь он стар и беспощадно потаскан жизнью, не будь Анна сломана ею же, возможно, что-то было бы в этом всем. Потому что такому беззаботному умению творить глупости без вреда для себя и окружающих, будучи при этом далеко не глупой, надо еще поучиться, и в былые времена, лет, скажем, пятнадцать назад Назар бы точно не прошел мимо. Но он живет здесь и сейчас, и в этих здесь и сейчас даже мысли не допускает. Не нужно ему уже, да и ей не нужно тоже. Друзьями станут, будет славно, это в своем роде даже ценнее. И прочнее тоже. — И как яблоко? — уточняет Назар, уводя Анну за собой обратно к дворцу, — Стоило таких жертв? — Кажется, все это было ошибкой, — обреченно заявляет она, когда свет от окон позволяет увидеть хоть что-то, ­— Вложение сил и целости твоих костей было напрасным. Назар хмурится, переводит взгляд на яблоко в ее руках и, увидев, что оно червивое, заходится смехом. Да, определенно не прошел бы мимо в прошлом. Просто не смог бы. Ещё через несколько дней после ночной вылазки в сад в Пальмиру, наконец, возвращается Федор. Он прибывает лишь к вечеру, потому никто не рискует его беспокоить после долгой дороги (на самом деле не из-за этого, а из-за Андрея, способного устроить скандал, если ему не дадут хотя бы немного времени побыть с мужем), и все обсуждения переносятся на завтра. Назар позволяет себе наглость все же напроситься на разговор и, к счастью, Андрей не выгоняет его и впускает в покои, заранее предупредив, что никаких армейских дел на сегодня. — Говорите о чем угодно, но если я хоть слово услышу про Легион, я выставлю тебя за дверь, — объявляет он, — И я не шучу. — Порой у меня складывается впечатление, что пусть ты и глава Легиона, в своей семье ты даже не командир, — обращаясь к Федору, усмехается Назар. — Да иди ты к черту, — с улыбкой отмахивается тот, укладывая голову Гриши на своем плече, — Нашелся советчик. — Не ругайся при сыне, — морщится Андрей, — И вообще за языками следите, тут ребенок, если вы забыли. Научите его дурным словам, а мне потом разбираться с тем, что он сквернословит. — Не кипятись, — миролюбиво просит Федор, — Он все равно пока ещё ничего не понимает. — Все он прекрасно понимает. Вера мне вообще говорила, что дети запоминают все с первых дней жизни. — Нашел, кому верить. — Она вообще-то повитуха! Пока Андрей с Федором в привычном манере спорят, Назар бесцеремонно опускается на стул, припадает плечом к его спинке и складывает руки на груди, ожидая, пока эти двое замолкнут. Но они не замолкают, потому он развлекает себя переглядками с Гришей и крутит пальцем у виска, кивая головой на его родителей, мол, погляди, какие дураки. Гриша улыбается во весь свой беззубый рот и издает звук, напоминающий усмешку. Солидарен, судя по всему. Есть надежда, что вырастет умным. — Ты пришел за документом? — наконец, прекратив дискуссию, спрашивает Федор, — Или хочешь что-то обсудить? — За документом, — подтверждает Назар, — И я был бы не прочь узнать, что вообще тебе сказала Пелагея. Она не была возмущена моей просьбой? — Вовсе нет, — качает головой Федор, делая шаг в сторону шкафа, — Она удивилась, когда я пришел к ней с письмом от тебя, но, когда прочла его, не стала даже задавать вопросов и попросила зайти к ней на следующий день, чтобы она смогла подготовить нужный документ. — Она вообще ни о чем не спросила тебя? — Почти нет. Она поинтересовалась, как звали родителей Ромы, когда и где он родился, и попросила передать тебе, чтобы ты заглянул к ней, если у тебя будет такая возможность. А на следующий день она уже отдала мне готовый документ. Договорив, Федор достает одной рукой из шкафа свой дорожный мешок, вынимает из него кусок пергамента, скрученный в трубку и перевязанный веревкой, подходит к столу и протягивает его Назару. — Ознакомься, — говорит он, — Вряд ли, конечно, Влади будет проверять, знаешь ли ты, что здесь написано, но лучше перестраховаться. Назар развязывает верёвку, разворачивает пергамент и быстро пробегается глазами по написанному. Таинство венчания, дочь Творца, сын Творца, подпись свидетеля, новобрачных и самой Пелагеи, а чуть ниже дата, подтверждающая, что брак был заключен за одиннадцать месяцев до рождения Ромы. На этом моменте Назар хмыкает себе под нос — два месяца запасом, не придраться никак, даже если очень хочется. Пелагея явно понимала, что никаких подозрений вызывать нельзя. Надо будет отблагодарить ее. — Отлично, — заключает Назар, сворачивая пергамент обратно в трубку, — Спасибо, Федор. Ты меня очень выручил. — Когда обряд проведем? — любопытствует Андрей, сидящий на кровати, — Не завтра ли? Вряд ли Влади станет откладывать после того, как увидит документ, так что можно и не затягивать. Если нужно, я могу помочь. — Только не завтра, — качает головой Федор, — Парламент не угомонится, пока не проведет пару заседаний, поэтому давайте послезавтра. Я хоть в себя приду после всей суматохи. — Я обсужу этот вопрос с Влади и Марком, — решает Назар, поднимаясь на ноги. Все, что ему было нужно, он уже получил, так что мешать дальше своим присутствием он не видит смысла, но вопрос напоследок задаёт, — У тебя все в порядке? Обошлось без происшествий? — Если не считать того факта, что Миша чуть не дал мне по голове, когда я заявился в его дом, то можно сказать, что без происшествий, — отзывается Федор, — Он был несказанно рад моему визиту и просил передать тебе, чтобы ты не забывал о его мальчишках. Я заверил его, что у тебя все под контролем, и пообещал, что ты заглянешь к нему при первой же возможности. — Ты был в Морталисе? — Решил заехать, было по пути. — Дай угадаю, Миша после тебя споил, и ты ушел от него, едва связывая слова? — иронично вздернув бровь, предполагает Андрей. — Я не напивался вусмерть, — возражает Федор, — Все же у Миши в доме дети и женщины, как-то не слишком прилично было квасить. — Дети? — удивляется Назар, — Ты про тех учеников, которых взяли Дарья и Полина? — Они самые. Задержаться ненадолго все же приходится, чтобы расспросить, как дела у Миши и сестер Виардо, лишь получив заверения, что все в порядке, Назар, наконец, покидает покои друзей и следует к тронному залу. Не дойдя до него, у лестницы на втором этаже он натыкается на Марка и Влади, ведущих между собой тихую беседу, стоя возле окна. Заметив его, она оба отвлекаются от разговора и смотрят с ожиданием. Назар прокашливается. — Ваше Величество, — он отвешивает поклон Марку под его привычное «капитан» и поворачивается к Влади, протягивая ему пергамент, — Ваше Высокопреосвященство. Вот тот документ, который вы от меня просили. Граф Логвинов нашел Старейшину, наложившую обет. Здесь все написано. Приняв безразличное выражение лица, Влади берет в руки пергамент, разворачивает его и внимательно изучает его содержимое. Пока он читает написанное, Назар переглядывается с Марком и видит в его глазах обещание помочь при необходимости. Но необходимости не возникает. — Что ж, раз уж родители Романа действительно были в браке, то, думаю, в качестве исключения мы можем провести обряд имянаречения, — объявляет Влади, сворачивая пергамент и возвращая его обратно, — Вы ведь ничего не имеете против, Ваше Величество? — Ни в коем случае, — качает головой Марк, — Если Старейшины считают это допустимым, то я тем более не имею никаких возражений. Предлагаю послезавтра провести обряд в тронном зале, пока граф Вотяков не отбыл в Нижний Город. — Как скажете, — пожимает плечами Влади, — Я попрошу слуг подготовить купель и все остальное. Кто станет духовным родителем? — Граф Федор Логвинов, — тут же отвечает Назар, не раздумывая ни секунды. — А духовной матерью? — Разве это обязательно? — удивляется Марк, — Мне казалось, что одного духовного родителя более, чем достаточно. — Я всего лишь уточняю, — успокаивает его Влади, — Одного духовного родителя достаточно, но их может быть и двое, если того пожелают земные родители. Я так понимаю, вы решили ограничиться персоной графа Логинова? — Думаю, что да, — кивает Назар, — Иных кандидатов нет. — Ваше право. У вас есть ещё какие-то вопросы ко мне? — Нет, благодарю. Доброго вам вечера. Поклонившись ещё раз, Назар разворачивается на пятках и идёт уже в свои покои, по пути думая о том, что, оказывается, он успел забыть о праве выбрать двух духовных родителей для своего сына, а не одного. Понятно, что речь идёт не о двух отцах, а об отце и матери, так бы Назар предложил и Андрею принять во всем этом участие, но увы. Просить же кого-то из женщин кажется бессмысленным, да и некого просить на самом деле. Евгению обременять в лишний раз ответственностью за ещё одного ребенка не кажется уместным, Лия ещё слишком молода, да и успеет она стать духовной матерью, друзей у нее навалом. Тоже самое можно сказать о Марии, что скоро принесет свое дитя на свет, и об Эдде, что беременна во второй раз. Иных представительниц прекрасного пола, которым Назар бы доверял, в его окружении нет, потому он и не рассматривает даже вариант найти Роме духовную мать. Впрочем, не рассматривает он ровно до момента, пока не видит то, что заставляет его задуматься. Он не добирается до своих покоев и замирает в коридоре, заметив из окна, как Рома бегает по саду, держа в своих руках синего воздушного змея. От того, что он слишком увлечен своим занятием, под ноги, он, разумеется, не смотрит, потому спотыкается о камень, падает ничком, прочесав носом траву, и остаётся лежать. Назар моментально напрягается и уже было собирается выскочить на улицу, но в поле зрения возникает Анна, что в мгновение ока оказывается возле Ромы и поднимает его на ноги. Она обеспокоенно разглядывает его с ног до головы, крутит на месте, чтобы, наверное, убедиться, что он не поранился, вытирает его перепачканные землей щеки носовым платком и обнимает, целуя в макушку. И, с одной стороны, она няня, в ее обязанности входит следить за Ромой и ухаживать за ним, потому подобная реакция не кажется чем-то удивительным, однако Назар ещё и понимает, наблюдая за всей этой картиной со стороны, что Анна относится к его сыну куда теплее, чем просто к ребенку, о котором ей велено было заботиться. Она даже, черт возьми, украдкой смахивает навернувшиеся на глазах слезы, отодвигается от Ромы, продолжая держать его за плечи, и что-то спрашивает у него. Назар читает по губам. — Ты в порядке, малыш? Тебе не больно? И вздыхает. Он знает, что у Анны никого нет, семью свою она похоронила, скорбеть не перестала, боль все ещё хранит глубоко внутри, потому вряд ли так скоро решится вновь обрести то, что именуют счастьем, и то, что заключено в ближних. Да и во второй раз замуж она собирается вряд ли, иначе бы не согласилась стать няней, ведь по меньшей мере ещё лет десять, а то и больше, ей нужно будет жить при дворе. Конечно, она имеет право в один момент сказать, что больше свои обязанности она выполнять не хочет, и Назар не станет ее держать, но что-то ему подсказывает, что так не будет. Не уйдет Анна никуда, пока Рома не подрастёт, так и будет подле него, а когда необходимость в ее присутствии исчезнет, путь ее будет вести, вероятно, в никуда. Скорее всего во дворце к тому моменту появятся другие дети, для которых она сможет стать няней, но возникнет ли у нее желание, действительно ли все сложится так — большой вопрос. Ещё у нее будет вариант пойти работать сиделкой в какой-нибудь приют или у богатых господ, события, откровенно говоря, могут развиться как угодно, однако Назар все равно убежден по непонятной даже ему причине, что Анна не решится. Она уже привязана к Роме, она, черт возьми, согласилась стать его няней, потому что его зовут так же, как ее погибшего сына, и одной этой причины достаточно, чтобы считать, что ей мальчишка по-своему дорог. А раз уже все так, раз уж у Анны не осталось никого и ничего, то отбирать то, что она обрела, приехав в Пальмиру, не стоит. Напротив — это что-то можно и, не исключено, что даже нужно сохранить, сберечь и укрепить, если она сама будет того желать. Назар не привык доверять кому-либо, кроме себя и ещё пары эльфов, не привык налаживать связи легко, быстро и надолго, но здесь по-другому. За свои немалые годы он научился чувствовать опасность, даже когда на нее нет и намека, а сейчас он ее не чувствует, потому что ее нет. Потому что он видит в Анне то, что не заставляет его сомневаться, и подпускает ее к самому ценному, что у него только есть — к сыну. Разве этого недостаточно, чтобы сделать прочнее то светлое и искреннее, что есть уже? Назар, быть может, и не совсем нормальный, может, ему и чуждо то, что для остальных понятно и просто, но он не слепой и не идиот. Для него все, как на ладони, и то, что Рома не ощущает себя одиноким, то, что он в целости и сохранности, то, что у него есть каждодневная причина для спокойствия — заслуга и Анны в том числе. Скорее даже по большей части ее заслуга. Так какие тут могут быть сомнения? У Назара лично их нет. О чем он и говорит Анне, когда Рома уже спит, а они вдвоем почти бесшумно выскальзывают в коридор. — Послезавтра будет проведен обряд имянаречения, — сообщает он, — Влади дал свое согласие, поскольку у родителей Ромы не было возможности посвятить его таинство из-за войны. Духовным отцом станет граф Федор Логвинов. — Правда? — удивляется Анна, взглянув на него с толикой восторга, — Это чудесные новости! Я так понимаю, Рому будет нужно как-то подготовить? Что мне сделать? — Готовить его не нужно, — качает головой Назар, — Я буду подле него, так что все будет под контролем. Но ты тоже можешь принять участие в проведении обряда. — В самом деле? — Да. — И что от меня требуется? — Готовность стать духовной матерью. Округлив глаза, Анна распахивает рот, закрывает его обратно, растерянно смотрит на Назара и какое-то время молчит, судя по всему, силясь справится с шоком. Он не торопит ее и не спешит ничего сказать, даёт ей возможность осмыслить озвученное предложение и, выдержав паузу, осторожно подает голос вновь. — Я не настаиваю и не принуждаю. Хочешь — станешь духовной матерью Ромы, не хочешь — останешься, как и прежде, няней. Все зависит исключительно от твоего желания. — Не сочти за грубость, но почему я? — все же спрашивает Анна, — Граф Логвинов твой старый друг, но я всего лишь няня твоего сына. Такую честь стоит оказывать кому-то более… Подходящему. — Что ты имеешь в виду? — Рома граф, и, как мне кажется, его духовными родителями должны быть знатные или хотя бы приближенные к Его Величеству эльфы. — Ерунда, — машет рукой Назар, — Титул не играет никакой роли, как не играет роли статус. Перед Творцом мы все равны. Мне важнее, чтобы духовными родителями Ромы были эльфы, которым я могу доверить его жизнь и благополучие, если вдруг со мной что-то произойдет. Тебе, как ты понимаешь, могу тоже. — А Евгения? — не сдается Анна, — Или маркиза Евстигнеева? Разве им ты не можешь доверить жизнь и благополучие Ромы? — Разумеется, могу. Но у меня есть свои причины делать выбор не в их пользу. Анна окидывает его пристальным взглядом, будто ищет обман или недомолвку, будто пытается понять, где тут подвох, не ведая даже, что никакого подвоха нет и в помине. Быть может, ее одолевают сомнения, быть может, она просто не хочет и боится прямо отказать, быть может, она ищет двойное дно, Назар не знает наверняка. Он не может залезть в ее голову, чтобы найти ответы на все вопросы, но он может внести ясность. — Не думай, что я предлагаю тебе стать духовной матерью Ромы из каких-то корыстных целей, — говорит он, — Это не так. Я не веду никаких игр, мой мотив прост — дать сыну все, что я смогу дать, и окружить его теми, кому можно доверять. Ты его няня, и он по-своему привязан к тебе. Я не думаю, что эта связь с годами ослабнет или исчезнет, потому и предлагаю сделать её крепче. Но только в том случае, если ты сама того хочешь. Заставлять я не намерен, подобное решение должно приниматься из собственного желания. Ты можешь спокойно отказать мне. Это твое право, посягать на которое я не стану. — Я беспокоюсь за реакцию придворных, — наконец, признается Анна, — Что они увидят в этом что-то неоднозначное или недопустимое, или возмутительное, что простая темная эльфийка стала духовной матерью сына самого главы Легиона. Меня волнует только это. — Ты ведь понимаешь, что мое решение в этой стране имеет право оспорить только один эльф? — Его Величество? — Его Величество, — кивает Назар, — А он этого делать не станет, так что неважно, что скажут остальные. Я сам закрою всем рты, если того понадобится. Но, опять же, я не настаиваю. Если ты не хочешь или боишься, отказ я приму спокойно. — Я очень хочу, — спешно отвечает Анна. Сбившись, она тушуется, трет шею ладонью и куда спокойнее продолжает, — Рома чудесный мальчик, и я тоже успела привязаться к нему за то время, что забочусь о нем. К тому же он напоминает мне о моем сыне, и это самую малость утешает мою боль, поэтому я была бы только рада стать духовной матерью, раз уж земной я быть перестала. Но я не уверена, что общественность примет это, как должное. Мне бы не хотелось добавлять тебе и Роме забот подобным решением. — Ты не добавишь мне никаких забот, если станешь его духовной матерью, — заверяет ее Назар, — А что до общественности, на это плевать. Эльфы мелют языками, не думая, слушать их себе дороже. Если ты действительно хочешь, то все остальное неважно. Подумав пару минут, Анна переступает с ноги на ногу, вздыхает тяжело, кусает губы и всё-таки нерешительно кивает. — Хочу. Очень хочу. — Тогда я передам Влади, что ты готова стать духовной матерью, — отзывается Назар, — Если ты передумаешь или засомневаешься, скажи, и мы все переиграем. Преломлять твою волю я не собираюсь, мне это не нужно. — Нет, я не передумаю, — качает головой Анна, — Я согласна. Влади ведь разрешит? — С ним я договорюсь сам. — Ты сам то уверен в этом решении? — Когда дело касается моего сына, я не допускаю никаких сомнений. Конечно, это не совсем так, сомнения у Назара нередко возникают, но в ошибки или оплошности они не перетекают, потому что он достаточно осторожен. Во всяком случае он думает, прежде чем сделать, а еще иногда советуется или на худой конец ставит в известность тех, с кем считает нужным делиться своими планами. С Марком считает тоже, и реакция его на новость о том, что духовной матерью Ромы станет Анна, оказывается вполне ожидаемой. — Ты решил попросить няню своего сына стать его духовной матерью? — удивляется он, отложив в сторону перо, — Но зачем? Разве Федора в качестве духовного отца не будет достаточно? — Будет, конечно, — соглашается Назар. Он закрывает один глаз ладонью, убирает ее, вызвав у Нади смех этим незамысловатым действием, улыбается и продолжает, — Но я подумал, что было бы неплохо, если бы у Ромы было два духовных родителя, потому предложил Анне принять участие в обряде. Она сама не против. — Конечно, это твое право, но я решительно не понимаю, зачем тебе это нужно, — с какой-то досадой вздыхает Марк, — Она ведь всего лишь его няня. Возможно, было бы логичнее предложить Лие или Евгении. Но, опять же, с твоим решением я спорить не буду. Назар отвечает ему не сразу. Он сначала вытирает платком слюнявый рот лежащей на его коленях Нади, приглаживает ее короткие светлые волосы на макушке, сует ей в руки погремушку и лишь после всех этих действий поднимает взгляд на Марка. Тот не смотрит на него, он что-то увлеченно пишет на пергаменте, прикусив нижнюю губу, и старательно делает вид, что все в порядке. Но все не в порядке, потому что по нему заметно, что новости его не то, чтобы расстроили, но точно не обрадовали, и Назар почти что понимает, почему. Вернее, догадывается примерно, в чем тут дело, и потому решает объясниться, даже не будучи обязанным. — Семья Анны погибла во время войны, — говорит он, — У нее никого не осталось, и стать няней Ромы она согласилась, лишь потому что ее умершего сына звали так же. Она совершенно одинока и все еще сломлена горем, но находит свое утешение в заботе о Роме. Анна привязана к нему, он привязан к ней, потому я не вижу ничего дурного в том, чтобы сделать ее его духовной матерью. Быть может, это хоть немного уймет ее боль и заставит ее поверить в то, что жить дальше нужно. Для Ромы же это будет значить, что его всегда будут окружать те, на кого он в будущем сможет положиться. Те, кому он сможет доверять, как себе. — Мне жаль, что Анна потеряла семью, — немного помолчав, отзывается Марк, вновь прервав свое занятие и заглянув в глаза Назару, — Правда жаль, и я не представляю, что он чувствует, похоронив всех, кого любила. Но для меня такой выбор все равно выглядит несколько неразумно. Не подумай, я верю, что Анна достойна стать духовной матерью Ромы, однако на мой взгляд логичнее было бы, предложи ты это Евгении или Лие. Все же с ними тебя связывает куда больше. — Лию я попросить не могу по закону, она моя духовная дочь, — отвечает Назар, — А у Евгении хватает своих забот, чтобы добавлять ей новые обязательства. Да и если так подумать, они обе имеют меньшее отношение к Роме, чем Анна. Она заботится о нем круглые сутки, пока я пропадаю в штабе или уезжаю из дворца, присматривает за ним, поет ему колыбельные, рассказывает ему о животных. Она делает достаточно, чтобы у меня были причины предложить ей стать его духовной матерью, и это никак не связано с тем, что я отношусь к ней по-особому. Я всего лишь доверяю ей, потому что она дает Роме все то, что я не могу дать из-за своих обязанностей. Только и всего. — Но ведь это и есть ее обязанность — заботиться о Роме. — Само собой. Однако ее забота заключается не только в том, что она присматривает за ним, но и в том, что она проявляет ласку. Роме это нужно, как ни крути, и не всякая няня бы смогла восполнить эту нехватку. А Анна может, и это основная причина, по которой я хочу видеть ее духовной матерью своего сына. Замолкнув, Назар переводит взгляд на притихшую Надю и видит, как она увлеченно грызет свою игрушку, игнорируя напрочь сотню поступивших ранее просьб не делать так. Когда предмет интереса у нее отбирают в целях безопасности, она морщит нос и грозится расплакаться, но Назар ловко отвлекает ее тем, что берет на руки и встает вместе с ней. Смена положения успокаивает Надю, она перестает капризничать, укладывает свою голову на отцовском плече, вздыхает и затихает. Ведет себя в общем очень прилично, что ей не совсем свойственно. — Делай так, как считаешь нужным, — наконец, говорит Марк, прервав затянувшееся молчание, — Если тебе кажется, что Анна действительно станет хорошей духовной матерью для твоего сына, я не буду возражать. В конце концов, приказывать в данном вопросе у меня точно нет права. Назар кивает. Не то, чтобы он всецело удовлетворен подобной реакции, но он, откровенно говоря, и не ждал одобрения. Он всего лишь пришел честно сказать о своем решении, чтобы оно не стало неожиданностью потом, и то, что от него требовалось, он сделал. Нравится такой исход Марку или не нравится — не столь важно, потому что как бы Назар не ценил его, он все же имеет право поступать по-своему, если это не противоречит закону и не выходит за пределы разумного. Ему не двадцать лет, он давно не юнец и не пойдет на поводу ни у кого, даже у короля. Разве что у Нади, но ей простительно, она дочь. А еще принцесса — такие, как правило, вьют веревки из кого угодно умело, и Назар исключением не становится тоже, невзирая на свою порой чудовищную непреклонность. Весь следующий день пролетает незаметно, почти мгновенно. Заседания Парламента, обсуждения, приказы, поручения, новости, подготовка к обряду — все смешивается в одну кучу, и Назар едва поспевает за потоком дел и задач, потому что наваливается правда как-то неожиданно. Он чудом умудряется поймать Влади перед вечерней трапезой, чтобы сообщить ему о том, что Анна станет духовной матерью Ромы, и слышит неожиданный ответ. — Я полагал, что госпожа Змейкина в необозримом будущем займет иной статус, — задумчиво тянет Влади, — Если это действительно так, то спешу вас предупредить, что быть и духовной, и земной матерью она не сможет, потому подумайте еще раз над своим решением. — Что значит не сможет? — хмурится Назар, — У графа Федора Логвинова тоже есть земной сын, но это не помешает ему обрести завтра еще и духовного. По закону ведь не запрещено. — Да, но только если речь идет о разных детях. Быть для одного ребенка и духовным, и земным родителем нельзя. Назар замирает, смотрит на невозмутимого Влади с непониманием и чуть не заходится смехом. Что же получается, этот старый черт решил, что Анна когда-то станет Назару женой? Сдурел что ли? Да не бывать такому, никому из них это не нужно, их связывает лишь забота о Роме и ничего более. Нет тут никакого двойного дна, нет подвоха, нет намека на совместное будущее. Есть только ребенок, никому из них не приходящийся кровным родственником, но являющийся общей зоной ответственности, о чем Назар и говорит. — Если вы намекаете на то, что я когда-то изъявлю желание жениться на госпоже Змейкиной, то вы глубоко ошибаетесь, — объявляет он, — Она всего лишь няня моего сына, потому мое решение останется неизменным. — Через два года подойдет к концу срок ее траура по погибшему мужу, — будто невпопад бросает вслух Влади, — К тому моменту многое может стать другим. Но имейте в виду, если обряд будет проведен, отменить его будет нельзя. Это, конечно, не помешает вам жениться на госпоже Змейкиной, но называться матерью Романа она не сможет. Разве что духовной, официально же она станет его мачехой. — Ваше Высокопреосвященство, не несите ерунды, — поморщившись, просит его Назар, — Я не заинтересован в женитьбе и не буду заинтересован в ней ни через два года, ни через десять лет. Потому госпожа Змейкина станет лишь духовной матерью моего сына, если это не противоречит закону. — Не противоречит. Но я вас предупредил. — Вы лишь зря потратили время. — Не зарекайтесь. Назар закатывает глаза. Уж его то зароки имеют свойство твердости, так что даже мысли о том, что что-то может измениться, он не допускает. Укладывая Рому спать, он укрывает его одеялом, гладит по голове в порыве светлых чувств и решает проинструктировать касательно завтрашнего дня. — Нам с тобой нужно будет кое-что сделать, — говорит Назар, — Тебя искупают в купели и отдадут в руки Федора. Ты ведь помнишь Федора? Сегодня днем он катал тебя на спине. — Да, — кивает Рома, — Помню. — Я буду рядом с тобой, — обещает ему Назар, — Если тебе станет страшно, помни, что ты не один. И Анна будет там же. Поэтому не бойся, хорошо? Тебе не сделают ничего плохого, главное, слушай нас с Федором, и все будет в порядке. Договорились? Рома недолго думает над поступившим предложением, моргает несколько раз, вперившись уже почти замыленным от усталости взглядом в потолок, и еще раз кивает. — Договорились. Утром Назар чувствует странный трепет, будто ребенок, что долго ждал какого-то подарка и вот-вот получит его. Этот же трепет не покидает его, когда он заявляется вместе с Анной и Ромой в тронный зал, когда становится у алтаря, когда видит перед собой Влади и улавливает краем сознания звук читаемой молитвы. Весь обряд он чуть ли не пропускает мимо, выполняя машинально требуемые от него действия, потому что творится с ним что-то странное, и что именно, он не может объяснить даже самому себе. В себя Назар приходит, лишь когда у него забирают Рому и несут в купель, вот тогда он и отмирает, неотрывно наблюдая за тем, как его сына трижды погружают в воду, а после отдают в руки Федора, стоящего рядом с Анной. Федор говорит что-то, Анна затем говорит что-то тоже, их слова не достигают слуха, ровно как и слова Влади. Лишь когда последний произносит громогласное «аминь», Назар окончательно избавляется от наваждения и выдыхает с облегчением. Его сын приобрел духовных родителей и стал законным по всем фронтам, уму непостижимо. Он точно сегодня выпьет, плевать, что не любит этого, выпьет все равно. Повод есть. — Эй, ты уснул что ли? — Федор щелкает пальцами перед его лицом, второй рукой держа укутанного в полотенце Рому, обращается к нему, — Кажется, твой отец оглох. Что будем делать? — Я все прекрасно слышу, — отзывается Назар, — Давай его мне. Рома послушно усаживается в отцовские руки, зевает широко с непривычки вставать столь рано, озирается по сторонам и, просияв, улыбается вдруг широко. Назар, обернувшись, видит перед собой подошедшего к ним Андрея. — Слава Творцу, все прошло хорошо, — вздыхает он и, наклонившись к Роме, треплет его по мокрым волосам, — Ты отлично справился, свет мой. Прямо образец для подражания. — Ему есть, с кого брать пример, — усмехается Назар, — А где Гриша? У кормилицы? — Спит еще Гриша, — отвечает Андрей, выпрямившись, — Лег вчера поздно, разбаловал его папаша за один день. Потом уедет опять, а мне отдувайся. — Я не виноват, что так вышло, ­— тут же оправдывается Федор. — А кто виноват, я что ли? Со мной наш сын ложился вовремя. Пока они глупо, но по-своему ласково спорят с друг другом, Назар успевает принять поздравления от подошедших Мирона, Мамая и Охры с Лией, побеседовать вполголоса со стоящей по боку Анной и решить покинуть тронный зал за отсутствием необходимости присутствия в нем. И он почти успевает претворить свой план в реальность, даже начинает движение в сторону дверей, но перед ним возникает Марк, и слинять уже не представляется возможным. Дурной тон все же. — Ваше Величество, — кивает Назара, почтительно склонив голову, потому что на них снова смотрят все придворные, и вести себя так, как он привык, нельзя. — Капитан, — улыбается ему Марк, — Поздравляю вас и вашего сына. Пусть Творец бережет вас обоих и освещает ваш путь. — Благодарю. — И вас поздравляю тоже, госпожа Змейкина, — добавляет Марк, странно взглянув на Анну. — Благодарю вас, Ваше Величество, — кивает ему Анна, — Для меня это большая честь — стать духовной матерью Романа. — Не сомневаюсь. Обмен любезностями вскоре прекращается, к счастью, и все идет своим чередом. Анна вместе с Ромой возвращается в покои, чтобы переодеть его в сухую одежду, Федор и Андрей возвращаются к Грише, Назар возвращается к делам. Те не кончаются, само собой, но к вечеру он все же приезжает во дворец, где его, не успевшего даже стянуть с себя дорожный плащ, ловит почти возмущенная Диана. — Когда вы отвезете меня в Легион? — прямо спрашивает она, не тратя слов на приветствия, — Вы обещали, что определите меня в отряд, но прошло уже больше двух недель, а я все еще во дворце. Сколько мне еще ждать? — Столько, сколько Евгения посчитает нужным, — пожимает плечами Назар, — Как только она скажет мне, что с тобой все в порядке, я или граф Логвинов отвезем тебя в штаб. Не волнуйся, свое обещание я выполню. — Я уже в полном порядке, — упрямится Диана, — Скажите Евгении, что меня уже можно отпустить. — Это не я решаю, а она. — Но… — Без нареканий, — прерывает ее Назар, — Я поговорю с ней и спрошу, можно ли забрать тебя из-под ее наблюдения. Если она не разрешит, значит, ты останешься здесь, пока она не скажет об обратном. Спорить с Евгенией в данном вопросе запрещено. — Но вы ведь выше по статусу! — восклицает Диана, — И вы можете приказать ей отпустить меня или забрать без всяких объяснений. — В теории могу, но так делать я не буду точно. Евгения — не та эльфийка, с которой можно спорить, когда дело касается здравия и всего с ним связанного. Ее слово в данном случае в разы весомее моего. Диана, насупившись, буравит его тяжелым взглядом, упрямо поджимает губы и с явным трудом сдерживает себя, чтобы не вступить в словесную баталию. В которой, разумеется, проиграет в любом случае, ведь переспорить Назара, если он в чем-то убежден, невозможно. Но он решает не давать девчонке шанс убедиться в этом и пытается выяснить, почему ей не сидится на месте. — Тебе плохо живется при дворе? — интересуется он, — Или кто-то относится к тебе неподобающим образом? — Вовсе нет, — вздыхает Диана, — Просто все здесь заняты делом, а я чувствую себя бесполезной. Конечно, я стараюсь помогать Евгении, но меня все равно не покидает ощущение, что от меня нет никакого толка. — Вот оно что, — задумчиво тянет Назар, — Что ж, потерпи еще немного. Я побеседую с Евгенией, и если вдруг окажется, что пока еще тебе стоит задержаться при дворе, найду тебе занятие. Договорились? — Только не в конюшню, — объявляет Диана, — Я плохо лажу с лошадьми, у нас с ними сложные отношения. — Учту. Внимательно посмотрев на него, Диана протягивает ему ладонь, будто таким образом намереваясь скрепить их договоренность, и Назар, едва слышно хмыкнув себе под нос, отвечает на рукопожатие, обещая выполнить данное им слово. Он его и выполняет, когда чуть позже в тронном зале, где Андрей организовал празднование в честь обряда имянаречения, находит беседующую с Федором Евгению и прямо при нем заводит с ней разговор. — Я хотел спросить, как скоро Диане можно будет покинуть дворец, — говорит он, — Мне показалось, что она выглядит достаточно здоровой, чтобы я смог забрать ее в штаб. — Все же в Легион? — уточняет Евгения и, не дождавшись ответа, машет рукой, — Ладно, Творец с вами. Я осмотрю ее утром, если ее спина зажила, можешь увезти ее. Только прошу, не нагружай ее сильно на первых порах, ей и так пришлось несладко. Мне бы не хотелось, чтобы все усилия, приложенные для ее спасения, прошли даром. — Диана — это та темная девчонка, которую ты снял с моста? — любопытствует Федор, — Андрей говорил мне, что отчим истязал ее до такой степени, что она ударила его кинжалом и сбежала из дома. Или я что-то путаю? — Да, это она, — подтверждает Назар, — И она попросилась в Легион, я не стал ей отказывать. Скорее всего я успею лично помочь ей обустроиться в штабе, но после моего отбытия будь так добр присмотреть за ней. Девчонка с характером, как бы не нарвалась на проблемы. — А со мной она спокойная, — мягко усмехается Евгения, — Просто за словом в карман не лезет, а так вполне славная девочка. Взрослая не по годам. — Зубастая она, — фыркает Назар, вспомнив о характеристике, данной госпожой Леоной, — Поэтому в первое время за ней нужен глаз да глаз, чтобы не натворила чего. — Так ты ее определи в отряд к Даниле, он за ней и присмотрит, — предлагает Федор, — Если память мне не изменяет, в среднем отряде как раз есть девчонки, так что скучно ей не будет точно. Да и с Данилой она не пропадет, он мальчишка ответственный. Не зря же столько лет за мелкотней у Миши приглядывал. — Слушай, а это мысль. Наверное, так я и поступлю. — Скидывать ответственность на солдат — верх неблагоразумия, — качает головой Евгения. — Мы не скидываем ответственность, а делегируем полномочия, — поправляет ее Федор, — И это абсолютно разные вещи. — Кому, как не тебе знать, — усмехается подошедший к ним и услышавший эти слова Андрей, — Ты у нас мастер делегировать. Ответь мне честно, эти ваши поездки в Нижний Город закончатся когда-нибудь? Или я до старости буду видеть тебя раз через раз? — Отбор солдат в Легион не будет длиться бесконечно, — заверяет его Назар, — Поэтому когда-нибудь наши поездки точно закончатся. — Никогда-нибудь, — едва слышно бормочет себе под нос Федор, тут же поймав на себе два недовольных и предупреждающих взгляда. Празднование дальше идет своим чередом. Назар отлучается с него ненадолго, чтобы проверить, отошел ли Рома ко сну, убедившись, что сын уже спит, он заглядывает к Анне и уговаривает ту присоединиться к веселью. Она поначалу отнекивается, мол, нечего ей там делать, да и не хочет она, но, в конце концов, сдается и соглашается пойти в тронный зал. Туда они заявляются вместе, сразу же занимают место у дальнего окна и наблюдают за происходящим вокруг. Анна неловко ежится, обняв себя за плечи. — У меня такое впечатление, будто все смотрят на меня, — признается она, — Хотя скорее они смотрят на тебя, но мне все равно немного не по себе. — Не обращай внимания, — советует ей Назар, — Придворные какое-то время еще будут обсуждать то, что ты стала духовой матерью Ромы, но потом им это наскучит, и они найдут другую причину почесать языками. При дворе ни одна новость не живет дольше пары недель, уж поверь моему слову. — Твои слова да Творцу в уши, — вздыхает Анна, — А то, признаться честно, я уже устала отвечать на неоднозначные вопросы и прикидываться дурой, будто я не понимаю подтекста. Один только граф Машнов понимает, каково реально положение вещей. Ну из всех, с кем мне сегодня довелось беседовать. — Что он тебе сказал? — Что удивлен тому, как я легко сумела найти общий язык с тобой и стать тебе другом. Конечно, это громко сказано, но все же лучше, чем если бы и он считал, что я хочу набиться тебе в невесты. Назар с досадой вздыхает. Ему невдомек, почему все придворные, включая Влади, будто с ума посходили и считают, что он проявляет в сторону Анны какой-то там интерес, но его утешает несколько тот факт, что граф Машнов придерживается иного мнения. С учетом его способностей любую информацию преподнести так, что ее примут за чистую монету, можно быть уверенным, что никто не будет долго думать, будто Назар намерен жениться. Тут еще играет свою роль траур Анны, пока она его держит, никому в голову не придет, что она вновь собирается к алтарю, так что можно быть спокойным. Посплетничают да угомонятся, так всегда было и будет. Лишь бы определенные лица отделяли мух от котлет и не верили бредовым слухам. — Придворным дай волю, они и Мирона с графом Машновым на словах сосватают, — шутливо заявляет Назар, — Поэтому не принимай близко к сердцу все эти разговоры. Будут слишком донимать, дай знать. Я сам закрою всем рты. — Пример ты привел не самый удачный, — усмехается Анна, указав головой куда-то в сторону. Проследив в том направлении, куда она кивнула, Назар видит Мирона в компании графа Машнова, вертящего в руках бокал. Они говорят о чем-то между собой, отбившись от своих вечных спутников в лице Мамая и виконта Светло, будто бы даже спорят и по первому впечатлению выглядят довольными жизнью. Во всяком случае граф Машнов точно — он вон улыбается так, что лицо скоро треснет, кривляется и корчит рожи, в то время как Мирон усиленно пытается до него что-то донести. С чего вдруг они вообще нашли тему для разговора, неясно, но картина, открывшаяся взору, какая-то в самом деле комичная. Конечно, до возникновения всякого рода сплетен далеко, однако сам факт близкого нахождения рядом с друг другом удивляет. Назару казалось, что эти двое вообще никаких точек соприкосновения не имеют. Проморгал что-то. — Это еще ничего не значит, — возражает он, переведя взгляд в центр зала, где Озеров кружит в танце с Инной, пока Кулыгин, стоя чуть поодаль вместе с Марком, наблюдает за ними, — Они живые эльфы, и у них наверняка могла возникнуть какая-нибудь тема для разговора. — Само собой, — соглашается Анна, — Но при дворе уж так заведено, что стоит тебе посмотреть на кого-то не так, и ты уже ни то собираешься замуж, ни то скрываешь греховную связь. Всех интересует лишь грязное белье, и почти никому нет дела, что ты представляешь из себя на самом деле. — Я бы так не сказал, — качает головой Назар, — Да, пустомель здесь хватает, но далеко не все они несут всякую ерунду и плодят слухи. — Быть может. — О, вот вы где, — Федор возникает перед ними с двумя бокалами, один тут же вручает Анне и призывает опустошить его, — Выпьем за сына духовного Романа. — Но я… — начинает было Анна, однако Андрей, появившийся вслед за мужем, не дает ей закончить. — Отказы не принимаются, — уверенно заявляет он, суя Назару в руки и его порцию вина, — Сегодня выпить нужно обязательно. Назар знает, что это не так и что праздник не приравнивается к пьянке, но сам лично не возражает. Он себе еще утром сказал, что выпьет, поскольку повод у него имеется, потому и осушает свой бокал до дна, даже не поморщившись. Кислятина та еще, конечно, аж язык вяжет, но это все мелочи. Ему есть, чему радоваться, и никакая горечь во рту этого не отменит. — А теперь танцы, — объявляет Федор, отдав пустые бокалы, свой и Анны, проходящему мимо с подносом слуге, ­— Госпожа Змейкина, окажете мне такую честь? — Я? — удивленно переспрашивает Анна. Когда Федор кивает, она оглядывается на Андрея и растерянно пожимает плечами, — Только если ваш супруг не будет против. — Не имею никаких возражений, — заверяет ее тот с улыбкой. Федор все же забирает Анну на танец, Назар провожает их долгим взглядом, делает еще глоток вина и ждет. Он не идиот и понимает, что Андрей неспроста посодействовал тому, чтобы они остались одни, и предположение его оказывается верным, когда тот вновь подает голос. — Ты успел сблизиться с няней своего сына, — подмечает он, — Настолько, что она даже стала его духовной матерью. — Не начинай, — просит Назар, поморщившись, — Это не то, о чем ты подумал и о чем твердят все вокруг. Я всего лишь стараюсь дать Роме все, что могу. — Я то как раз понимаю это, — кивает Андрей, — Да и я бы в жизни не поверил, что ты решил приударить за Анной. Ты ж женат на армии, что с тебя взять? Но вот все остальные могут счесть, что к концу срока траура ты поведешь Анну к алтарю, так что мой тебе совет, будь осторожен. Мы же не хотим, чтобы все вокруг так думали, верно? — Верно, — кисло соглашается Назар. О чем конкретно идет речь, он догадывается сразу. Если Марк будет думать, будто Назар собирается жениться на Анне, он не сможет принять эту новость спокойно и обязательно начнет беспокоиться о сотне вещей одновременно. В первую очередь о том, что Надя останется вне зоны внимания и без поддержки, как это уже было, когда появился Рома, и о том, что ее некому будет защитить, раз уж даже ее собственный отец будет сфокусирован на ином. Разумеется, все это брехня, и Назар ни за что на свете не бросит дочь, но доказать это Марку, убежденному в обратном из-за идиотских слухов, будет почти невозможно. А надо, чтобы было возможно, потому что король им всем нужен, без него они пропадут к чертям и все его старания пойдут коту под хвост. И дело ведь не только в стране, дело еще и в нем самом. Назар, сколько бы зла не сотворил, желает только блага, потому не хочет становиться тем, кто ненароком собьет с пути или лишит покоя. Ему это ни к чему, как ни к чему поселять сомнения. Казалось бы, он вполне себе имеет право на что-то для себя, хоть оно ему и не нужно, но на деле имеет очень условно, потому что любое его неосторожное действие какого-то черта будет сопровождено последствиями. И ему бы откреститься, снять с себя эту ненароком взятую ответственность, потому что нельзя вечно проверять лед на прочность и ходить на цыпочках, но он не может. Сам не знает, почему. Назар просто не может. — Вот и славно, — заключает Андрей, — В таком случае я спокоен. Когда ты отбываешь в Нижний Город? — Послезавтра, — отвечает Назар. Он подзывает к себе слугу, берет с подноса еще бокал и, лишь когда они с Андреем вновь остаются одним, добавляет, — Закончу с подразделением в Шаригане и уеду. Приглядите за Ромой? — Само собой, — невозмутимо кивает Андрей, — А ты, если планируешь заглянуть к Мише в гости, собери с его мальчишек письма для него. Думаю, он будет рад получить весточку от них. Назар кивает. Соберет. Вечер продолжается, Анна, закончив с танцами, выражает желание отойти ко сну и перед тем, как покинуть тронный зал, напоследок шепчет Назару на ухо, что услышала, как одна госпожа сказала, что счастлива была бы выдать свою дочурку замуж за Рому, когда тот подрастет. Подобное заявление у Назара вызывает смех, он переглядывается с повеселевшей следом Анной, качает головой, мол, ему без малого год всего, а его уже сватать пытаются, и желает ей доброй ночи. Когда она скрывается за тяжелыми дубовыми дверьми, он вскидывает голову и натыкается на внимательный взгляд Марка, стоящего рядом с Озеровым. Назар вопросительно гнет бровь, спрашивая беззвучно, в чем дело, и не получает никакого ответа. Несносный мальчишка отворачивается, натянуто улыбается своему собеседнику, что-то говорит и почти сразу же покидает празднование. С тяжелым вздохом Назар сует свой бокал проходящему мимо Тимофею и, ни с кем не попрощавшись, вылетает следом в коридор. Нагнать Марка получается лишь уже в его покоях, получив перед эти разрешение войти. — Ваше Величество, — окликает его Назар, опасаясь, что где-то поблизости могут быть слуги или Яна, — Не будете так добры уделить мне минуту? — В чем дело? — спрашивает Марк, застыв у стола и развернувшись лицом, — У тебя что-то срочное? Срочное? Да вовсе нет, у Назара вообще нет тем для обсуждения, но он видит в глазах напротив крупицу хорошо спрятанной обиды и понятия не имеет, чем она вызвана. Хотя кому он врет — все он знает, но легче ему от этого знания не становится вот совсем, потому что плана нейтрализации или сглаживания углов у него нет. Осторожность и чутье у него есть, но он, откровенно говоря, едва ли осознает, какого черта ему нужно проявлять их здесь и сейчас и проявлять в принципе, когда дело касается Марка. Назар ему ничего не обещал, кроме защиты, поддержки и помощи, не давал клятв, которые выходят за рамки обеспечения безопасности и порядка, но почему-то все равно чувствует себя должным. Будто это его обязанность — разбираться с тем, что Марк там себе выдумал. Совсем ведь не его, он не нанимался брать на себя то, что брать ему не положено, и все равно, черт побери, берет. Глупый, глупый мальчишка, думается Назару, чего же ты не найдешь кого-то нормального, никто же тебе не запретит, зачем тогда ты цепляешься за то, что мертво по своей сути и не принесет тебе ничего из того, что ты так хочешь? Оглянись, вокруг ведь столько вариантов, столько кандидатов, достойных и жаждущих, не дури и не делай выбор, о котором обязательно пожалеешь. Представь, что ты на поле боя: остановись, осмотрись, проанализируй обстановку и пойми, что есть кое-что лучше того, на чем ты зачем-то акцентируешь свое внимание. Смести фокус — всего пару градусов, и столько тебе откроется, что ты и вспоминать о былом не будешь. Просто не совершай ошибку снова. Просто предпочти кого-то другого. Об этом всем Назар кричит мысленно, не в силах высказать вслух, потому что бесполезно. Потому что это будет честно, но грубо, потому что скорее всего это будет больно, и больно вовсе не ему. Потому что помимо обиды в глазах Марка плещется собачья верность, и она застревает костью в горле, ни выхаркнуть, ни проглотить, только смотреть, видеть, давиться. Назар еще пытается спастись конкретно в данную минуту надеждой, что, может, позже отпустит, может, спасение найдется (пока спасением он для себя нарекает Идана, но не уверен в своих предположениях до конца), и прекращает обманывать себя тут же. Если не уйдет он, Марк не уйдет вовсе, и это будет тянуться бесконечно, пока однажды не случится что-то непоправимое. Поэтому Назару пора бы уже просто обрубить все, просто выйти из игры, просто отказать(ся), просто поступить правильно. Конечно, объясниться ему не помешает тоже, чтобы это не выглядело как побег, но позже. Вернется из Нижнего Города и сделает то, что должен. То, что обязан был сделать давно, но тянул, опасаясь последствий. Марк же будто бы читает его мысли, оживляется вдруг и, совсем потеряв рассудок, ступает вперед, складывает руки на чужих плечах и целует. Пока он увлекает Назара за собой к постели, тот уже даже не клянется себе, что вот теперь точно в последний раз, но обещает положить всему конец, как только приедет в Пальмиру. О том, что он вообще-то пришел поговорить, он забывает вместе с тем, как снимает с Марка его рубаху и делает уверенный шаг навстречу, опрокидывая его на кровать.

***

— Я прошу прощения, но что вы прикажете мне с нею делать? — не скрывая скепсиса в голосе и во взгляде, которым он провожает уходящую вместе с Богданом и Матвеем Диану, спрашивает Данила и взмахивает рукой в воздухе, — Она ведь… — Девушка? — помогает Назара, когда пауза затягивается. — Своенравная, ­— мрачно отзывается Данила, — И ей не помешало бы следить за языком, если она не хочет нажить себе проблем. Назар усмехается. Ладно, он ошибался, когда думал, что Диану могут не очень позитивно принять в отряде из-за того, что она темная девчонка, как выяснилось, ее острый язык в разы быстрее сложил ее репутацию, чем кровь и пол. Оно и верно — едва прибыли в штаб, а она уже успела послать Данилу к черту за вопрос, почему она решила стать солдатом, будучи женщиной. Зубастая. И склочная к тому же — ответить могла и нормально, но характер не позволяет. В этом Назар частично узнает себя. — Она действительно не полезет за словом в карман, — осторожно говорит он, — Но, как мне сказала придворная целительница, Диана очень даже может быть миролюбивой и дружелюбной. Нужно всего лишь найти к ней подход. — Звучит не слишком обнадеживающе, — фыркает Данила, — Может, вы лучше дадите ей Худякова в качестве наставника? Он наверняка найдет с ней общий язык и поможет ей устроиться здесь. — И все же я предпочту, чтобы именно ты помог Диане освоиться в штабе, — настаивает Назар, — Потому что ты по себе знаешь, что это такое — попадать в новый коллектив и учиться правилам. Уверен, ты справишься с поставленной перед тобой задачей и, возможно, даже подружишься с Дианой. Если не брать во внимание ее остроты, она очень даже неглупая и взрослая не по годам эльфийка. — Слабо верится, — кисло комментирует озвученную характеристику Данила, — Но если это ваш приказ, то я не имею права отказывать. Будет сделано. — Если поймешь, что уже невмоготу, говори. Придумаем, кого дать ей в наставники в таком случае. — Я справлюсь. Назар кивает, едва успевая скрыть шальную улыбку. Он не собирался брать Данилу на слабо, но тот сам взял себя, так что теперь определенно приложит усилия, лишь бы Диана прижилась в Легионе. Назару это только на руку — чем быстрее девчонка освоится и займется делом, тем лучше для него и для сохранности его нервов, о чем он, разумеется, молчит из благих намерений. — Я отбываю завтра в Нижний Город, — сообщает он, — Скорее всего я загляну к Мише, так что если хочешь, можешь написать ему. Думаю, он будет рад весточке. — Напишу, — обещает Данила, — Когда вы уедете в столицу? — Еще час буду здесь. — Тогда я найду вас позже. Могу идти? — Ступай. Данила уходит и через две трети часа возвращается в кабинет, вручая лист пергамента, сложенный на четыре части. Назар письмо забирает, обещает обязательно передать его Мише, после чего, закончив с некоторыми делами в штабе, отправляется в Шаригану, чтобы взглянуть, как там подвигается процесс распределения детей, прибывших из Нижнего Города. Во дворце он оказывается к вечерней трапезе, в первую очередь доходит до Гавриила, чтобы забрать и у него весточку для Миши, затем — к Тимофею и Косте, и лишь после в столовую. Там он вынужденно занимает место между Мамаем и Озеровым, поскольку других свободных не осталось, и, пока ест, удивляется рассудительности столь молодого эльфа. — Вы ведь вроде держите мебельную фабрику в Юлиниеме? — любопытствует сидящий напротив Машнов, — Или я ошибаюсь? Просто я слышал, что у вас есть еще какие-то предприятия в Зирнасе. — Нет, все верно, — несколько смущенно подтверждает Озеров, — В Юлиниеме расположена сама фабрика, а в Акутусе и Зирнасе — два ее филиала. — Разве не в Витруме? — удивляется Мамай. — В Витруме я держу торговую точку, — объясняет Озеров, а заметив, что граф Машнов снова хочет что-то спросить, спешно добавляет, — В Яноре, Игнисе, Арборе и Денире — тоже. После того, как мой дед отошел на тот свет, да упокоит Творец его душу, мне в наследство досталась мебельная фабрика в моем родном Юлиниеме. На ее счету был немалый долг, потому мне пришлось постараться, чтоб закрыть его, а когда с этим было покончено, я решил, что дело можно немного расширить, и вложил средства на открытие новых филиалов и торговых точек. Сейчас я веду свои дела в семи городах. Для того, чтобы не платить повышенный налог и пошлину, я, согласно закону, часть своих средств ежегодно преподношу в виде пожертвований для помощи страждущим. С недавних пор я занимаюсь благотворительностью, но уже не ради послаблений налога, а из личного желания. Моя матушка учила меня помогать тем, кому это нужно, если есть такая возможность. Нынче она у меня есть. Судя по тому, как подробно излагается Озеров, его уже явно успели утомить вопросы такого рода. Однако окружающих понять можно: молодой, титулованный, но совсем еще неопытный, и как вот он умудрился за какой-то там год настолько наладить дела на производстве, что стал одним из самых завидных женихов Верхнего Города? Оказывается, все просто — если есть голова на плечах, и не такое будет по силам. Что у Озерова она имеется, как-то и сомневаться из-за его рассказов не приходится. — Не сочтите за наглость, но сколько вам лет? — уточняет Машнов. — Двадцать один год, ­— отзывается Озеров, — Вернее, будет через месяц. Пока еще двадцать лет. В этом возрасте, думается Назару, в голове ветер гулять должен, пусто и звонко там должно быть от беспрерывного куража, а не вот так. И, конечно, он не видит ничего дурного в том, что Озеров столь рассудителен в свои годы, в этом ничего дурного быть и не может, но вывод напрашивается сам по себе — повзрослеть пришлось рано. Если сейчас ему двадцать, значит, вся эта возня с наследством от деда и делами фабрики упала на его плечи, когда ему было всего девятнадцать. Солдаты Назара, к примеру, в этом возрасте еще умудряются драки устраивать, вспомнить только, что не так давно натворили Дарио, Дима и Роберт, а им, между прочим, годков то побольше будет. Озеров же другой — свалившаяся как подарок и проклятье одновременно ответственность скорее всего заставила позабыть о ребячестве и вынудила принять суровую реальность с настоящими сложностями быстрее, чем это могло бы случиться. С одной стороны, это несколько удручает, отнятую юность с ее беззаботностью не вернуть, но с другой, так, наверное, даже лучше, чем не окрепнуть разумом вовсе. Назар не знает наверняка, он вообще в двенадцать лет ступил на путь крови, потому не ему судить. После трапезы он заглядывает в покои Ромы, чтобы расспросить его, как прошел день, и натыкается там на Федора, переодевающего его сына в чистую рубаху. Анны поблизости не наблюдается. — А ты тут откуда? — спрашивает Назар, присаживаясь на край кровати, — И где Анна? — Я зашел поговорить с тобой, думал, что ты здесь, но Анна сказала, что ты в обеденном зале, — объясняет Федор, деловито застегивая пуговицу на задней части воротника рубахи Ромы, — Я решил отпустить ее на трапезу и предложил ей присмотреть за Ромой, пока она или ты не вернетесь. Закончив, он вытягивает ладонь в воздухе перед Ромой, тот звонко ударяет по ней и с улыбкой спрыгивает на пол. Правда ненадолго: как только он делает шаг к двери, Назар подхватывает его на руки, сажает к себе на колени и, пригладив волосы на макушке, снова обращается к Федору. — О чем ты хотел поговорить? Разумеется, можно было бы выйти в сад, чтобы не мучить мальчишку и заставлять сидеть в покоях, но раз уж Федор пришел сюда, значит, беседа приватная, и ей нельзя быть услышанной кем-то еще. Это же значит, что придется пока побыть здесь, потому что Рому одного, без Анны, тоже никак не отпустить. Впрочем, его такой расклад не возмущает вовсе, он оборачивается на Назара, заглядывает ему в глаза и спрашивает. — Ждать? — Ждать, — подтверждает Назар, — Немного, хорошо? Как только придет Анна, сразу же пойдем на улицу. Рома кивает, ерзая, поудобнее устраивается на отцовских коленях и, найдя себе развлечение в виде завязок на его рубахе, затихает. Федор, судя по всему собравшись мыслями, осторожно подает голос. — Только выслушай меня, — просит он, будто бывало хоть раз такое между ними, что ему не дали сказать, — И услышь. Я хочу как лучше. — Такое начало не слишком воодушевляет, — вздыхает Назар, — Говори уже, что там у тебя. — Полагаю, Андрей уже успел сказать тебе о том, что все сочли твое решение сделать Анну духовной матерью Ромы не слишком… Однозначным, — говорит Федор, подбирая слова с ощутимой осторожностью, — Не подумай, я как раз понимаю, почему ты поступил подобным образом и зачем это было нужно, но вот все остальные почти наверняка посчитали это за кое-что… Другое. — Если ты пытаешься сказать, что все теперь думают, будто я проявляю интерес к Анне, как к женщине, то ты поздно опомнился, — отзывается Назар, — Я в курсе, о чем все говорят. И, да, мне совершенно все равно на это, потому что я не собираюсь звать Анну замуж, а все эти разговоры рано или поздно стихнут, когда придворные поймут, что не всегда все так, как им кажется. — Само собой, разговоры рано или поздно стихнут, — кивает Федор, — Но они есть сейчас, и это может быть несколько проблематично. — Думаешь, меня пугают последствия лживых слухов? Я о себе столько наслушался, что мне уже плевать, что обо мне говорят. — Тебе то, может, и плевать. Но вот всем остальным — нет. — К чему ты клонишь? — устав ходить вокруг да около, прямо спрашивает Назар. — Как к твоему решению сделать Анну духовной матерью отнесся Марк? — вопросом на вопрос отвечает Федор. Назар молчит. Теперь он понимает, к чему весь этот разговор. — Он тоже поймет со временем, что мое решение продиктовано не интересом к Анне, а желанием сделать жизнь Ромы лучше, — спустя, наверное, целую вечность говорит он, наблюдая за тем, как сын перекручивает в жгут завязки на его рубахе, — Да и, откровенно говоря, его не должны волновать такие вещи, потому что это ничего не меняет. — Я знаю тебя уже столько лет, а все еще иногда не понимаю, что творится в твоей голове, — неожиданно заявляет Федор, — А еще я знаю, что ты один из самых умных эльфов, но при этом же мне невдомек, почему ты не видишь очевидного. Даже скорее отрицаешь очевидное. — Ничего я не отрицаю. — Правда? — иронично вздернув бровь, усмехается Федор, — Тогда какого черта ты говоришь мне, что Марка не должно волновать твое решение и все эти разговоры? Может, придворные глупцы, невидящие очевидного, но я то не слепой. Я вижу, как он смотрит на тебя со своих шестнадцати лет, и, поверь моему слову, на меня так смотрит разве что Гриша. Иногда Андрей, когда у него есть настроение. — Что ты несешь? Как он на меня смотрит? — Так, будто умереть за тебя готов. Мысленно Назар, невзирая на то, что весь этот разговор ему, что кость в глотке, благодарен Федору за именно такую характеристику. Честную, но честную лишь с одной стороны, без тех уточнений, которые слышать невмоготу. Прозвучи что-то другое, принять и признать это самое другое было бы сложнее, а так вроде даже получается не слишком паршиво. Убеждает себя Назар в этом сильнее, чем верит. — Я отец его дочери, — напоминает он, — Разумеется, Марк в определенной степени привязан ко мне. К тому же я его бывший капитан, а он — мой солдат. Это нормально, что у него есть какие-то… Эмоции. Но выходить за пределы разумного они не должны. — Они вышли за пределы разумного еще после штурма Дениры, — фыркает Федор, а поймав на себе удивленный взгляд, разводит руками, — Ты думал я настолько глуп, что не понял ничего? Я, между прочим, сам встал в ночной караул, чтобы никто не увидел, как ты на рассвете выходишь из казармы. — Полагаю, ты еще и видел, как я в нее заходил. Судя по тому, что Федор не отвечает, Назар прав, и то, что случилось в Денире, не осталось незамеченным для всех. Это вызывает долю досады. Казалось бы, все ведь было предусмотрено, осторожность и осмотрительность были возведены в абсолют, ни одна живая душа не должна была узнать, а нет. Для кого-то все было очевидно. Благо, что не для всех, и Федор это подтверждает. — Никто не знал, кроме меня и Андрея, — заверяет он Назара, — И сейчас никто не знает, кроме нас. Поэтому я беру на себя смелость сказать тебе, Назар, что ты не имеешь права отрицать и делать вид, будто все не так. Перестань бегать от правды, Творца ради. И перестань считать, что все это не имеет никакого значения. — Ты намекаешь на то, что я чего-то боюсь? — холодно спрашивает Назар. — Заметь, я ни слова не сказал о страхе, — парирует Федор, — Ты сам все озвучил. — Ты ошибаешься. — А ты снова лжешь. Ты не трус, но не смей говорить мне, что тебе нестрашно. Назар смотрит на Федора с легким недоумением и морщится. Это как зубная боль — оторви да забудь, но что-то идет не по плану, где-то читается ошибка, она чувствуется чуть ли не в каждом действии и слове. На поле боя проще — там всегда ясно, кто враг, а кто друг, и сомнений, что же надо делать, никогда не возникает. Сейчас у Назара один враг — он сам. И его невозможность избавиться от мысли, что однажды обо всем придется пожалеть. Он так устал жалеть, Творец, так устал, потому что обречен выживать каждый раз и наблюдать за тем, как другие платят за его грехи. Всего несколько эльфов, с десяток, не больше, и ему уже некого будет хоронить, некого защищать, не за кого бороться со смертью. Тогда придется встретить ее, как старую подругу, позволить увести себя, может, даже позвать, потому что Назар знает — она обязательно явится за всеми, ради кого он с нею борется. Это такой прочный круг, в котором он застрял когда-то давно, ему говорят, что Творец не посылает испытаний сложнее, чем можно вынести, но на деле же он посылает те, из-за которых и терпеть становится бессмысленным. Назар третью жизнь терпит, в первой он отдал мать, во второй — Валерию, и он уверен, что третья тоже не закончится так просто. Весь его цинизм соткан буквально из-за навыка жертвовать всем, что есть, без какой-либо возможности предотвратить. Скольких он должен был сберечь? Скольких не сберег? Эти значения почти равны друг другу, и какой, черт возьми, смысл рисковать дальше? Чего ради? У Назара нет души, даже остатков нет, зачатков нет тоже, у него только опыт, подобный щиту, и масса вещей, за которые в своей голове он раскаивается. И он не станет добавлять новые, точно не больше тех, о которых в дальнейшем тоже может пожалеть. Он уже допустил немало, и один Творец, будь он проклят, знает, получится ли сохранить. Потому что суждено ему так — терять всех, кого он любит. Терять безвозвратно. Не проще ли тогда не любить вовсе, чтобы хотя бы так спасти? Вот только от детей своих Назар отказаться не может, не позволено все же. От всего остального он попытается, ведь иного выхода здесь нет и быть не может. Никогда не было. Назар было открывает рот, чтобы сказать все это, но в более краткой и понятной форме, чтобы объяснить, что это не страх, а выгодная сделка с судьбой, чтобы убедить, что он не бежит, он защищает, но говорит он совершенно другое. — Я не знаю, что мне с этим делать. — Выбор, — просто отвечает Федор, даже не уточняя, о чем (скорее даже о ком) идет речь, — На двух стульях ты не усидишь, только на одном. Либо ты остаешься, либо ты уходишь. Третьего здесь не дано. — Тогда я выберу второе, — пожимает плечами Назар, гипнотизируя взглядом макушку Ромы, что из-за скуки уже начал болтать ногами в воздухе, — Так будет правильно. — Ты сам не знаешь, как будет правильно, — качает головой Федор, — И счастье, как ни странно, тебе в жизни приносили неправильные вещи. Твоя связь с Валерией в глазах Творца была грехом, ее дочь появилась на свет после совершенного преступления над ее матерью, рождение Нади — следствие нарушения закона, обряд имянаречения Ромы — результат сокрытия правды и подделки документов. Даже то, что мы с тобой сидим здесь сейчас — итог того, что мы убили собственными руками сначала половину Верхнего Города, а затем — половину Нижнего Города. В этом твоем «правильно» не обрести ни счастья, ни покоя, Назар, даже утешения в нем найти нельзя. Может, тебе и чуждо все мирское, но ты все еще продолжаешь жить. Подумай о том, что не просто так тебе было суждено уцелеть. И что-то тебе еще дозволено. Договорив, Федор поднимается на ноги, намекая на то, что ответа не ждет, поправляет полы своей рубахи и, не глядя на Назара, добавляет. — Если ты хочешь все прекратить, скажи об этом прямо, — говорит он, — Не води мальчишку за нос, он и так натерпелся уже и, в отличии от тебя, не отрицает очевидного. Так хотя бы переломается да забудет. Впрочем, я бы советовал тебе не спешить с решением. Подумай, Назар, чего ты себя лишаешь. — Последствий. — Дурак ты, — ворчит Федор, — Тебя принять готовы со всеми твоими грехами, а ты бежишь. И сам не знаешь, от чего. Когда он уходит, когда за ним захлопывается дверь, Назар еще несколько минут сидит, не двигаясь и даже не обращая внимания на то, что Рома спрыгнул на пол и бродит теперь по покоям. Он, вперившись взглядом в пустоту, отчаянно пытается вспомнить, когда в последний раз у него не было ощущения нависшего над головой дамоклова меча, и приходит к выводу, что сам уже не помнит тех времен. Не было их, наверное, вовсе, а если и были, то так давно, что уже не воскресить их под сводом черепа, как ни старайся. Вскоре возвращается Анна, Назар недолго беседует с ней и заранее прощается перед отбытием в Нижний Город, вручает ей скучающего Рому и идет в королевские покои. Как там сказал Федор, нужно сделать выбор? Что ж, он определенно прав, и тянуть кота за хвост уже бессмысленно. Это не так сложно — просто провести черту, просто уйти, просто освободить и себя, и Марка, и не пытаться торговаться с судьбой. Она дама капризная: чуть цену собьешь, содрет втридорога. Назару вообще нечем платить, а заставлять других платить за него он не намерен. Не Марка точно. Не заслужил все же. Заслужил по-другому, чисто и правильно, полнокровно, законно хотя бы, раз уж иначе никак. Заслужил нормально, а с безумцем вроде Назара, представляющим собой ящик Пандоры, нормально не получится точно. Значит, это будет не он. И он несет все это с искренним желанием озвучить, наконец, чтобы оно не витало в воздухе, когда почувствовать можно, а увидеть и услышать — нет, несет с твердой уверенностью, что скажет, сделает, поступит правильно, а затем Марк разрешает ему войти, предстает перед ним с зареванной Надей в руках и, улыбаясь, говорит, что они его ждали. — Не поверишь, она замолкла буквально за мгновение, как ты постучал. Как знала, что ты придешь. Назар как-то разом теряет весь свой запал, теряется сам, смотрит на Марка, на Надю, на всю ситуацию со стороны и на пару минут глохнет. Ему когда-то давно одна старуха в Нижнем Городе сказала, что он долго будет жить, так долго, что представить страшно, но каждый день, каждое утро и каждую ночь он будет жалеть о том, что душу Творцу не отдал, и счастья он не познает никогда. Мол покайся, дитя, пока не поздно, за грехи все равно отвечать придется, увидишь еще. Назар тогда только отмахнулся от нее — он и так не понимал счастья, он едва Валерию с Зоей схоронил, кое-как выдумал себе стимул жить дальше и ошибки свои признавал, потому что последствия их вкусил достаточно. А еще он поверил той старухе — не в то, что долго еще будет влачить свое существование на земле, а в то, что жалеть не перестанет ни на день. Она сказала еще, что не будет у него ничего и никого, вся его судьба в грязи, он во тьме, ему в ней тонуть одному, и с этим Назар тоже был согласен. А теперь он смотрит на свою светлую дочь, на светлого отца своей дочери и думает, что мрак все же не накрыл его с головой. Это все еще не счастье, но так похоже на него, так близко, что почти верится — еще потеряно не все. Спустя несколько мгновений Назар к тому же вспоминает, что пришел вообще-то сделать, нет, озвучить свой выбор, и, поторговавшись с собой, снова откладывает. Вовсе не трусость и не манипуляция, никакая не жестокость по отношению к Марку, не нужно грязи, Назар всего лишь не хочет делать больно и сбегать вот так. Он не изменяет решение — он переносит срок его принятия, и дело тут не в словах Федора, каких-то личных желаниях или страхах, а в стремлении не спешить. Уйти он успеет всегда, но, может, просто не сейчас. Просто не так сразу. Что это: безумие или самообман? Назар не в курсе. Наверное, он действительно тот еще дурак. — По какому поводу истерика на этот раз? — уточняет он, забирая Надю к себе, — Не дали сжевать рубаху? — И сгрызть погремушку, — смеется Марк, разминая явно уставшую спину, падет на стул и оттуда продолжает, — Я иногда совсем не понимаю, что именно ее расстроило. Порою кажется, что все и сразу. — Характер, — пожимает плечами Назар. — Только не говори, что мой. — И твой тоже. Надя издает звук, похожий на согласие, трясет возмущенно руками, мол, неудобно мне, имей совесть, и Назар, потакая ее капризу, кладет ее лицом вниз, второй ладонью хлопая по спине. На время это даже помогает. — Я отбываю завтра утром, — напоминает он, — Будут какие-то поручения? — Мирон подготовил деньги, их нужно будет отвезти Дарио, — распоряжается Марк, — Я напишу ему письмо, объясню, куда их нужно будет перенаправить. Еще тебе предстоит съездить в Бен и встретиться там с Молаховым, это тот эльф, который выкупит твои земли. Подпиши договор о продаже, чтобы земли ушли в его распоряжение как можно скорее. Как только это будет сделано, Авдеев сразу же даст согласие на свадьбу. Все остальное на твое усмотрение. Когда ты планируешь вернуться? — Думаю, через месяц, не раньше. — Отлично, — кивает Марк, — А, вот еще что. Идан попросил передать тебе, чтобы ты нашел ему учеников в мастерскую. Детей двадцать или чуть больше. Если у тебя будет такая возможность, разумеется. Это не срочно, он лишь недавно открыл двери своей мастерской, так что дело терпит. — Быстро он, — хмыкает Назар, — Я постараюсь. Мне приказать отвезти детей сразу в Претиоз? — Да, было бы славно. Чуть не забыл, если у тебя будет время, встреться с Крупповым… Просьб, поручений и новостей оказывается чуть больше, чем Назар предполагал, потому он задерживается аж до момента, пока Надя тихо не засыпает прямо на его руках. Он относит ее в люльку, бережно укрывает одеялом и, поцеловав в лоб, пересиливает себя и отводит взгляд в сторону. Он вернется через месяц, она снова немного подрастет, возможно, научится чему-то еще и обязательно устроит показательное выступление в качестве наказания за долгое отсутствие. Все останется прежним, но с некоторыми изменениями. Нестабильная стабильность. — Ты уже попрощался с Ромой? — интересуется Марк, по привычке обняв со спины, — Он не расстроился, что ты уезжаешь? — Я еще не сказал ему, что уеду, — отзывается Назар, — Не думаю, что он расстроится, если правильно ему все преподнести. Он довольно спокойно реагирует на любые новости. — И все же для него это будет первая разлука с тобой после того, как ты его забрал, — возражает Марк, — Скорее всего он будет тосковать по тебе. Все же ты его отец. — Я уже оставлял его одного в Далорусе. Он не был сильно огорчен этим. — Ты порой непробиваемый сухарь. Назар улыбается. Не порой. — С ним будут Андрей, Федор и Анна, — говорит он, повернувшись к Марку лицом, — Так что я уверен, что все будет в порядке. В глазах Марка вспыхивает что-то и тут же затухает, не оставив и следа, он улыбается почти естественно и кивает. — Разумеется. У Ромы ведь теперь есть духовные родители. — Я не намерен жениться на Анне, она не вызывает у меня интереса, как женщина, и я не преследую цели сделать ее своей супругой и земной матерью Ромы, — устав молчать, объявляет Назар, — Разве что духовной, но лишь потому что она привязана к Роме, Рома привязан к ней, и это станет подобием гарантии, что их духовная связь никуда не денется. У нее никого не осталось, а в моем сыне она видит некоторое утешение горечи от потери своей семьи. Не во мне — в Роме. Я позволил ей обрести духовного сына, потому что своего собственного она потеряла во время войны, которую я в том числе допустил. Ничего из того, что говорят придворные, не является правдой. — Даже если бы ты был намерен жениться на ней, я бы ничего тебе не сказал, — с показным равнодушием пожимает плечами Марк, — Ты имеешь такое же право на брак, как и все остальные эльфы. Не понимаю, к чему все эти слова. Назар усмехается и прикрывает глаза. Лгать в каждом слове для Марка уже будто стало привычкой, даже если он не лжет, а немного умалчивает правду. Да, он бы, вероятно, ничего не сказал, если бы даже Анна стала невестой, но отнесся бы он к этому определенно не так спокойно, как говорит. Его бы обидела и задела такая новость, потому что он все еще, кажется, ждет чего-то, чего Назар ему не в силах дать, даже если бы захотел. Он бы, возможно, и дал в каком-нибудь другом мире, где они не король и глава Легиона, а только лишь отцы одного ребенка, но нет другого мира, есть этот, текущий, и в нем статусы играют роль. В нем играют роль долг, прошлое, опыт, ошибки и их последствия, каждое сказанное слово, каждое предпринятое действие, каждый сделанный шаг. Даже каждая мысль — она с легкостью может материализоваться, приобрести плоть, кровь и, в конечном итоге, цену. Которую Назару снова будет нечем платить. Но он старается не думать об этом, он убеждает себя, что позже, потом, когда-нибудь, в другой раз, и под прикрытыми веками почему-то возникает образ мертвой Валерии с перерезанной глоткой. И кровь, всюду кровь, запах ошибки и отчаяния, покаяние за все грехи, Назар видит это так отчетливо, что моментально приходит в себя и распахивает глаза. Плевать, что будет с ним, плевать, сколько еще испытаний выпадет на его душу, плевать, когда и как за ним придет смерть. Ставить под удар других он себе не позволит, пусть грубо, обидно и больно будет сейчас, но хоть целы останутся. Разрушения ходят за ним по пятам, та старуха на площади сказала ему, что правосудие настигнет его. Так пускай тогда только его самого. Это будет хотя бы заслуженно. Назар не сбегает. Он пытается защитить от самого себя, когда говорит следующие слова. — Нам пора прекращать. — Прекращать? — переспрашивает Марк. И замирает. В его голове черт ногу сломит, Назар туда подавно не лезет, он прилагает массу усилий, чтобы не изменить решение, и чувствует себя глупой девчонкой, что не может определиться. Буду, не буду, надо, не надо, идиотизм в чистом виде, а выбор делать пора. Он его делает сейчас, запоздало и не вовремя, но все же делает и не ждет никакого ответа. Потому, наверное, поступает вопрос, всего один и очень нейтральный. — На Надю это не распространяется? — абсолютно невозмутимо осведомляется Марк, — Ты ведь помнишь, что обещал защищать ее и ее интересы? — Само собой, — подтверждает Назар, — Надя в данном вопросе неприкосновенна. — Хорошо. Назар кивает. Хорошо ли? Он уходит от Марка вскоре, сразу идет к Роме, тот уже укладывается, но еще не спит. Завидев отца, он оживляется, присаживается на постели и смотрит с интересом. Назар, дождавшись, пока Анна удалится к себе, опускается на край кровати, достает из кармана медальон и протягивает его Роме. — Мне нужно будет уехать, — сообщает он, — Пока меня не будет, во всем слушайся Анну и Федора. Когда я вернусь, мы снова съездим в штаб. Договорились? Рома вертит в своих пальцах медальон, вздыхает прерывисто, будто выражая таким образом отношение ко всей этой ситуации, прячет вещицу под подушку, садится прямо и, немного подумав, все же спрашивает. — Когда? — Через месяц, — смекнув, что он хочет узнать, отвечает Назар, — Это тридцать дней. Не очень много, но и немало. Выдержишь? — Хорошо. Второе хорошо за вечер падает грузом на плечи, что в скором времени раздавит Назара своей неподъемной тяжестью. Он еще немного сидит с Ромой, укладывает его спать, дожидается, пока он уснет, и лишь после этого следует в свои покои. Сон не идет к нему час, а то и больше, он крутится в постели, смотрит усталым взглядом в потолок и думает о том, что хотя бы на этот раз все будет иначе. Без жертв, потерь и ошибок. Без последствий. Без сожалений. Забываясь тревожной дремой, Назар вдруг спрашивает самого себя: почему, если он поступил правильно, он испытывает их уже сейчас?