Без права на отказ

— Господин Вотяков, вы приехали! Ида, пробежав мимо Эдды и оторвавшись от няни, летит к нему так, словно пародирует самую быструю стрелу, и восторженно хохочет, когда Назар подхватывает ее на руки и крепко обнимает. Чем вызвана девичья радость, он пока еще не понимает, но его, впрочем, такие вопросы мало интересует. Иду вон они не заботят вовсе. — Вы приехали один? — спрашивает она, отстранившись и заглянув ему за спину, — Вы не взяли Рому с собой? — К сожалению, я один, — отвечает Назар, убирая с ее лба прядь темных волос, и, предрекая не самую позитивную реакцию на такую новость, добавляет, — Но не с пустыми руками. У меня для тебя есть подарок. — Подарок? — тут же оживляется Ида, позабыв о том, что ее друг не приехал к ней, — А какой подарок? Это мне на именины? — Ида, — окликает ее Эдда, — Не забывайся. Воспитанные дети так себя не ведут. — Все в порядке, — успокаивает ее Назар, взглядом посылая сигнал не читать нотаций, потому что ничего дурного Ида не сделала, — Это и правда подарок на именины. Опустив девчонку на пол, он снимает со спины дорожный мешок и достает из него небольшую коробку. Убрав с нее крышку, он отодвигает кусок шелковой ткани и вытаскивает наружу фарфоровую куклу, наряженную в атласное платье синего цвета. Ида удивленно вздыхает. — Красивая какая, — говорит она, глядя на подарок во все глаза, — Это правда мне? — Тебе, — подтверждает Назар, протягивая ей куклу, — Только будь осторожна. Она довольно хрупкая и может разбиться, не хотелось бы, чтобы ты порезалась. Ида принимает свой подарок и рассматривает его со всех сторон, аккуратно приглаживая темные волосы на нем свободной ладонью, а затем поднимает взгляд на Назара и обнимает его за шею так крепко, будто хочет задушить. — Спасибо большое. Она очень-очень красивая. — Да не за что, — отодвинувшись назад, беззлобно усмехается Назар, — Я рад, что тебе понравилось. — Ида, милая, иди к Веронике, — обращаясь к дочери, просит Эдда, — Поиграй с ней, пока можешь, после обеда придет учитель и заберет тебя на урок. Не задавая вопросов, Ида уносится прочь, радостно вереща на всю округу и не слушая, о чем там еще ее просит мать, как только она скрывается из виду, Эдда смотрит на Назара с толикой возмущения и складывает руки на груди. — Вы с ума сошли делать такие подарки? — спрашивает она, — Эта кукла стоит целое состояние. — Ерунда, — отмахивается Назар, поднимаясь на ноги и убирая коробку обратно в дорожный мешок, — Это мелочь. Где Дарио? — Отбыл в Тенебрис посмотреть, как идут дела со стекольной фабрикой, — отзывается Эдда, — Обещал быть к вечеру. — Тогда я дождусь его и завтра утром отправлюсь в Бен. У вас здесь все в порядке? — Не жалуемся. И все же я решительно не понимаю, зачем вы сделали Иде такой дорогой подарок. Не стоило так тратиться, правда. — Эдда, — устало вздыхает Назар, — Перестань, прошу тебя. Меня вообще не волнует, сколько она стоила, так что и тебя волновать не должно тоже. Я хотел порадовать Иду, ей ее подарок понравился. Деньги в данном случае вообще не важны. — Такими темпами вы разбалуете мою дочь, — ворчит Эдда, силясь скрыть улыбку, — Ладно, Творец с вами. Вы голодны? К вечеру Дарио все же возвращается в резиденцию, Назар недолго беседует с ним, отдает деньги и письмо от Марка, любопытствует, все ли в порядке, а затем делится главной на его взгляд новостью. — Мы провели обряд имянаречения для Ромы. — Я слышал, Федор говорил, что раздобыл нужный документ, — кивает Дарио с легкой улыбкой, — Поздравляю вас, капитан. Как вам удалось уговорить Влади? — Надавил на жалость, — ухмыляется Назар, — Да и в целом преподнес все так, будто это исключительный случай. Ты был прав, попытаться стоило. — Я отмечу этот день, как самый невероятный в моей жизни, — объявляет Дарио, — День, когда капитан признал чужую правоту. Уму непостижимо! Назар закатывает глаза и машет рукой. Его непреклонность — это не так уж и плохо, хоть порой и не слишком удобно. — Прости, что не пригласил на торжество, — говорит он, — Пришлось все быстро организовать, пока я не уехал, времени было в обрез. — Да бросьте, я все понимаю, — успокаивает его Дарио, — Главное, что вы подоспели к именинам Иды. Мы организуем праздник через четыре недели, так что крутитесь, как хотите, но чтобы в резиденции вы были день в день. Иначе вы познаете на себе весь гнев отца расстроенной дочери. Назар, что удивительно, гнев этот понять отчасти может, о чем, разумеется, не говорит, обещает вернуться вовремя и на следующий день в первую очередь едет в Бен для заключения сделки. Там в таверне на въезде в город его встречает довольной молодой темный господин с небольшим шрамом на левой щеке и глазами цвета болотной тины, одетый в строгий черный камзол и создающий на первый взгляд впечатление крайне закрытого эльфа. Впрочем, это впечатление исчезает сразу же, как только он принимается говорить. — Добрый день, граф Вотяков, — приветствует он Назара, протягивая ему ладонь, — Я граф Константин Молахова. Рад знакомству с вами. — Добрый день, — Назар жмет сухую ладонь, скидывает с головы капюшон и уточняет, — Перейдем сразу к делу, или у вас есть, что обсудить? — Не буду отнимать ваше время, — улыбается Константин, — Пройдемте за мной. Он ведет Назара на второй этаж таверны, заводит в одну из комнат и предлагает место у стола, на котором уже покоится нужный документ. Назар берет его в руки и тщательно проверяет его содержимое, с каждой секундой все больше убеждаясь, что необходимости в этом нет. Самая обыкновенная сделка о покупке земель, все прозрачно и чисто, не нуждается в проверке. Да и было бы странно, если бы Константин рискнул обмануть главу Легиона, все же он не бессмертный. Такое себе позволяет лишь один эльф, умудряясь при этом вот уже сколько лет оставаться безнаказанным. Высшая привилегия. — Вас все устраивает? — осторожно спрашивает Константин, опустившись напротив, — Если какой-то пункт договора вы считаете нужным изменить, то я с радостью постараюсь пойти к вам навстречу. Цену, разумеется, вы также можете назвать свою. — Не стоит, — отказывается Назар. Марк уже сказал ему, какую сумму нужно потребовать, а та, что указана в документе, даже выше той, о которой речь шла изначально, так что нет никакого смысла диктовать свои условия, — Меня все устраивает. У вас не найдется пера? Константин находит ему и перо, и чернила, потому Назар уже через пару минут ровным почерком выводит свою размашистую подпись и невозмутимо отдает документ, будто не он только что распрощался с гектарами земли, что в дальнейшем могли бы принести немалую прибыль. Вот только ему лично все равно: ему не нужны деньги, он не стремится попасть в высший свет, стать знатным эльфом и богачом. У него простая цель — помочь Нижнему Городу оправиться после войны, и для ее достижения он готов сделать немало. Во всяком случае все, что будет в его силах. Цель Константина, судя по всему, тоже заключается не в том, чтобы нажить приличное состояние на солеварницах, а совсем в другом. — Вы не знаете, герцог Авдеев дал окончательный ответ касательного своего решения о браке? — любопытствует он будто бы невзначай, не прикоснувшись даже к документам, по которым он теперь владелец земель, — Он не отправил никакой весточки? — Не знаю, — честно отвечает Назар, — Но насколько мне известно, он обещал поговорить со своей племянницей, и вот уже она дала ответ. Светлана согласна на брак. Сам герцог Авдеев, если все по-прежнему, тоже ничего не имеет против. — Творец всемогущий, неужели, — вздыхает Константин, скорее даже выдыхает с ощутимым облегчением, которое тут же пытается скрыть, и спешно добавляет, — Я буду рад, если вопрос решится как можно скорее. Находиться в подвешенном состоянии ожидания итога мне не особо хочется, поскольку много забот помимо свадьбы. — Понимаю, — кивает Назар, никак даже не намекнув на то, что знает всю правду и врать ему нет нужды, — Думаю, вскоре вам дадут официальный ответ, как только с той стороны вопрос будет решен окончательно. Это ведь ваш второй брак? — Да, я уже был женат, и это было самой большой моей ошибкой. — Почему же? — Я не был счастлив со своей женой, как и она со мной, — объясняет Константин, — Она плакала все то время, что шел обряд, и не прекращала умолять своего отца изменить решение, но он был непреклонен, ровно как и мой собственный отец. У алтаря я стоял с приставленным к спине кинжалом, чтобы не посмел сбежать. — Прошу прощения, но что значит с приставленным к спине кинжалом? — кривится Назар, — Вас что же, погнали к алтарю под страхом смерти? — О, история куда комичнее, — невесело усмехается Константин, — Я намерен был жениться на Св… светлой эльфийке несколько лет назад, но, разумеется, не сказал об этом отцу, поскольку знал, что он не даст мне своего благословения. К сожалению, свадьба сорвалась от независящих от меня и моей невесты обстоятельств, но это не было проблемой, ведь я готов был ждать. Столько, сколько понадобится, отец тогда еще не торопил меня с браком и не был в курсе, что я намерен жениться на светлой. И так вышло, что он застал меня за разговором с ней незадолго до наложения обета в Верхнем Городе, куда я прибыл якобы по делам семьи, и силой увез в Нижний Город. Под силой я подразумеваю то, что он оглушил меня, связал и отправил в повозке без сознания домой, где мне мигом отыскали, как они все говорили, достойную партию и сказали, что на закате я женюсь и точка. Я пытался бежать, конечно же, но каждая моя попытка была чревата тем, что меня лишали сознания и запирали в покоях. К алтарю я шел под конвоем и со связанными руками, моя тогда еще невеста, ее звали Людмилой, да упокоит Творец ее душу, плакала и беспрестанно умоляла своего отца не поступать так с ней. Она была совсем юна, ей едва исполнилось восемнадцать, и она совершенно не хотела выходить замуж. Но до наших желаний никому не было дела, поэтому на коленях перед Старейшиной я стоял, чувствуя, как мне в спину упирается холодная сталь кинжала, и слушая рыдания Людмилы. Представляете себе эту картину? Нас спрашивали, имеем ли мы непринужденное желание связать себя узами брака, пока я не мог даже пошевелиться, а моя покойная жена заливалась слезами. — И что же, Старейшина действительно наложил обет, видя, что вашим желанием там и не пахнет? — любопытствует Назар. — Наложил, — кивает Константин, — Более того, он велел нашим родителям обязательно явиться на консумацию брака, чтобы мы не смогли аннулировать его позднее. Если мне было хоть сколько-то проще, поскольку я все же мужчина, то для Людмилы это сало настоящим унижением. Мы попытались бежать перед консумацией, пока слуги готовили покои, но нас поймали и завели обратно. Свою брачную ночь я провел, взятый на мушку арбалета в руках моего отца. Все пути отступления он отрезал для меня с такой жестокостью, будто я опозорил его и нашу семью, хотя я всего лишь хотел жениться на светлой эльфийке. Титулованной, кстати говоря, но все же светлой. — Ваш отец негативно относился к мысли, что вы хотите жениться на эльфийке не своего народа? — Само собой. Потому я и не посвящал его в свои планы, но имел неосторожность раскрыть их, и из-за этого оказался у алтаря рядом с нелюбимой женщиной. Разумеется, Людмила не виновата ни в чем, ее тоже вынудили дать согласие на этот брак. Мне лишь жаль, что мы оба не нашли способа избежать свадьбы и потратили год на совместную жизнь, которая не принесла нам никакого счастья. — Как же так вышло, что сейчас вы женитесь на светлой эльфийке? — не понимает Назар, — Не думаю, что ваш отец неожиданно проникся любовью к светлым эльфам, только если его что-то не заставило изменить свое мнение. — Горбатого могила исправит, — хмыкает Константин. И все становится на свои места. Значит, отец его мертв, потому некому больше ставить запретов, некому больше преломлять волю и заставлять подчиняться. Конечно, сам факт, что кто-то действительно в здравом уме позволяет себе распоряжаться жизнями своих взрослых детей на свое усмотрение, удивляет, но не так сильно, как мог бы. Подобное Назар уже слышал, он помнит историю Голубина и его чудесное спасение от брака, потому в шок не впадает. Однако толику печали и досады он все же чувствует, ему банально жаль, что чью-то свободу так жестоко отняли те, кто должен любить, защищать и беречь. Мир, кажется, и правда теряет надежду, раз уж в нем допустимы свадьбы, на которых невесты плачут, а женихи стоят с приставленным к спине кинжалом. Абсурд какой-то, право слово. И кучка сломанных судеб, ведь счастлив по итогу не остался никто. Кто-то даже жив не остался. — А что произошло с Людмилой? — Она свела счеты с жизнью, — тихо отвечает Константин, — Я честно пытался быть ей хотя бы другом, поскольку мы оба были заложниками обстоятельств, и мне не хотелось, чтобы она страдала, но, увы, гнета нежелательного замужества это не отменило. Нет, мы стали добрыми друзьями, но оба были слишком несчастны, потому что не любили друг друга. Через год Людмиле надоело это, и она одна, без меня пошла к Старейшине, чтобы тот аннулировал наш брак, на что получила отказ. Ее отец узнал об этом и приказал наказать ее за непристойное поведение. Двадцать ударов плетьми, пятнадцать из них я смог взять на себя. Взял бы все двадцать, но ее отец посчитал, что Людмила тоже должна вкусить наказание. Сразу после она сбежала из дома и спрыгнула с моста в реку, потому что жить так дальше уже не могла. Они сломали ее волю окончательно, а я не успел спасти ее. Ее отец скончался на следующее утро, когда ему показали тело его дочери. Я не хочу говорить о том, что это карма, но нечто закономерное в этом прослеживается. — Мне жаль, — говорит Назар, нисколько не кривя душой, потому что ему и правда жаль, что судьбы этих эльфов сложились подобным образом, — Пусть Творец упокоит душу вашей жены и даст вам еще один шанс на семейное счастье. — Да какое мне дело до Творца, — машет рукой Константин со странной улыбкой. — Шанс мне дал не он, а Его Величество, так что благодарить мне следует именно его. Назар вздыхает. Марк чинит чужие судьбы, пока его собственную ломают все подряд, и ни слова не говорит о том, что это такое — навечно быть лишенным свободы, имея при этом право даровать ее другим. Беседа с Константином не длится долго, забрав у него деньги и пожелав ему всего доброго, Назар скачет сначала в Винум, чтобы передать городскому управляющему средства на реконструкцию винодельни, а после почти сразу направляется в Морталис. До него он добирается уже к вечеру, потому путь прокладывает свой туда, где его примут в любое время суток. Миша открывает ему дверь, держа в руках темную девчонку лет семи. — Вы строго по очереди с Федором будете в гости приезжать? — вместо приветствия спрашивает он, — В следующий раз хоть Андрея с собой возьми, давно я его не видел. — И я рад встрече с тобой, — усмехается Назар и обращается к девчонке, — Добрый вечер. Жасмин, верно? — Здравствуйте, — смущенно приветствует Назара Жасмин и обращается к Мише, — Я его знаю, я видела его в приюте. Он нас забрал оттуда с Лешей и Тимуром. Это тоже твой друг? Как дядя Федор? — Дядя Федор? — насмешливо уточняет Назар. — Да, это тоже мой друг, — игнорируя его, подтверждает Миша и опускает девчонку на пол, — Его зовут Назар. Ты поди пока поиграй, а потом я вас всех есть позову, как готово будет. И Дашку мне не трогайте, пускай отсыпается. Узнаю, что Леша ее разбудил — пускай пеняет на себя. Так и передай ему. Жасмин, уверенно кивнув, уносится к лестнице, Миша провожает ее взглядом, усмехается как-то добродушно, потирая подбородок, а затем смотрит на Назара и пожимает плечами. — Воспитываю, как могу, — говорит он, — Шебутные ребята, хоть и умные, глаз да глаз за ними нужен. Полинка то с утра в больницу ускакала с Тимуром вместе, а Дашка всю ночь роды принимала у госпожи Ереминой. Потом еще днем с мелюзгой возилась, учила их чему-то, кое-как спать уложил. Все порывалась в больницу тоже уехать, но я ее уговорил остаться. Отдыхать то тоже надо, силы же не бесконечные. — А я смотрю, ты быстро нашел с ними общий язык, — подмечает Назар, — Расскажешь, что к чему? — Расскажу, конечно. Только на кухне давай, у меня там печь заправлена. Сгорело уже все небось. На кухне Миша, головорез высшей марки, бывший наемный убийца и преступник, крутится, словно первоклассная хозяйка, возится с чугунком, проверяя готовность ни то мясной каши, ни то рагу, и не замолкает ни на минуту, хоть Назар, присев за стол, ничего и не спрашивает. — Детишек ты отправил славных, — объявляет Миша, отправляя чугунок обратно в печь, — Смекалистые они, мне сразу по душе пришлись. Полинка с Дашкой тоже обрадовались, что помощники у них появились. Учат вот теперь их всему. Тимур постарше будет, его уже и в больницу берут, показывают, чего и как делать надо. Жасмин с Лешей пока дома почаще, но тоже сложа руки не сидят. Как не поднимусь к ним, они то травы перебирают, то отвары по банкам разливают, то читают что-то. Я их на улицу иногда выгоняю, ребятня же, гулять им надо, так они с охапкой полыни возвращаются. Что у них в голове — хрен разберешь, честное слово. Сразу видно, дети целителей. Мои мальчишки совсем другие были. — Ты сказал, что Тимура берут в больницу, — хмурится Назар, — Ее уже отстроили? — Еще нет, — качает головой Миша, вынимая из ящика на полу горстку яблок, — Частично там восстановили, что могли, а так работы еще ведутся. Половина готова уже, вторую вот отстраивают, но больных уже и там принимают. Из Тимора же приехал господин Шилов, так Полина с Дашей его к себе и взяли. Хороший он целитель, с опытом большим. Во благо народа и трудится, помогает им, чем может. Я вот за хозяйством слежу, им же все некогда, а мне все равно делать нечего. Так и живем, не жалуемся вроде. Правда девчонкам отдохнуть не помешало бы, они ж с утра до ночи то с учениками, то в больнице, то по домам к больным ездят, а о себе совсем не думают. Боюсь, как бы от усталости не захворали сами, так недолго и слечь. Но пока нормально вроде все. — Значит, ты теперь за хозяюшку тут? — Еще слово, и я тебе язык твой отрежу. Ножом я пользоваться все еще умею. Назар поднимает ладони в воздухе в знак капитуляции, призывая к миру, и еще раз окидывает Мишу внимательным взглядом. И право слово, будь проклят тот целитель, который сказал, что недолго ему осталось, потому что сейчас он живее всех живых. Довольный, здоровый, крутится чего-то то у печи, то у стола, яблоки вон в горку складывает, посуду расставляет. И его слова о том, что пора бы ему встретить смерть, конкретно сейчас кажутся абсурдными, потому что умирать Миша явно не собирается так скоро. Такая перемена Назара радует, но он на всякий случай уточняет. — Как твое здоровье то? Передумал Творцу душу отдавать? — Окстись, паршивец, — отмахивается от него Миша, — У меня ребятни полный дом да две девчонки, что есть и спать не будут, если им не напоминать. Куда мне умирать то? Пропадут же без меня. А что до здоровья моего — так они меня и лечат. Честное слово, дрянью всякой поят, но я не спорю. Не дозволено с целителями пререкаться. — Отлично, — кивает Назар, — Я рад, что у вас здесь все в порядке. — Ты то сам как? — любопытствует Миша, присев, наконец, рядом, — Сынишка как? Освоился при дворе? Такая тема для разговора приходится Назару по душе, потому он не без удовольствия рассказывает о Роме и о том, как ему живется в Пальмире, после повествует о свадьбе Лии, что внезапно стала ему духовной дочерью, о Диане, найденной на мосту, и об обряде имянаречения, разрешение на которое получить вышло лишь через обман и подделку документов. Когда Назар озвучивает тот факт, что духовной матерью Ромы стала Анна, Миша мигом оживляется, смотрит с интересом и играет бровями. — Это то, о чем я думаю? — Понятия не имею, о чем ты думаешь, но жениться на ней я не намерен, — фыркает Назар, — Во-первых, она держит траур по мужу и сыну, во-вторых, она не интересует меня, как женщина, и в-третьих, я зарекся вступать в брак еще в прошлой жизни. Так что не фантазируй и, будь так добр, избавь меня от глупых вопросов. Я уже устал отвечать на них в Пальмире. — Жаль, конечно, — уныло тянет Миша, а поймав предупреждающий взгляд, спешно добавляет, — Но дело твое. Раз не хочешь, то и не надо, никто заставить не посмеет. Главное, что с сынишкой твоим все хорошо. Ему сколько уже? — Без недели год. — Большой, однако. Ходит хоть? — Бегает, — усмехается Назар, — Хрен с улицы обратно загонишь, каждый раз уговаривать приходится. — А мои, наоборот, все сидят, как сычи, — вздыхает Миша, а затем, опомнившись, спрашивает чуть взволнованно, — Мальчишки то мои как? Хорошо все у них? Вместо ответа Назар достает из своего дорожного мешка несколько писем и протягивает их Мише. Тот берет их в руки, словно самую драгоценную вещь на свете, и в глазах его вспыхивает тихая радость, будто воодушевляет его мысль, что мальчишки о нем помнят. Он не читает отправленные ему послания, наверное, хочет сделать это, когда будет один, потому и прячет куски пергамента за пазуху и благодарит Назара за помощь. — Не знаю, что бы я делал без тебя, — заявляет он вдруг, — Ты и мальчишек моих пристроил, куда они захотели, и Полинку с Дашкой мне привез. Если так подумать, ты жить меня дальше заставил и от смерти спас. Потому что теперь я ей так легко не сдамся точно. — Ерунда, — машет рукой Назар, — Это не спасение было, а выгодная сделка. — Выгодная сделка, как же, — усмехается Миша, вновь поднимаясь на ноги и направляясь к печи, — Дурак ты, Назар. Столько добра делаешь, а благодарности принимать не умеешь. — Так не учили ведь. — Такому учиться не надо, такое само по себе быть должно. Миша вынимает из печи чугунок, ставит его на железный стол и, натянув рукавицу, открывает крышку. Тут же начинает валить пар, но горелым не пахнет, пахнет картошкой, морковью, мясом, тимьяном, немного розмарином. Пахнет домашней едой, будто в детстве, и на секунду Назар представляет себя на кухне в Летуме, где его мать так же готовила еду, а после звала всех за стол. Пахнет в общем чем-то родным, очень знакомым. И Миша говорит кое-что родное и очень знакомое. — Звать всех пора, — объявляет он, помешав содержимое чугунка, — Трапезничать будем. Ты же не торопишься? — Не тороплюсь, — качает головой Назар, — Тебе помочь, может, чем? — Ребятню спусти сюда, — просит Миша, принимаясь раскладывать еду по тарелкам, — Даша если не проснулась, то не буди, пускай спит. Потом поест, я ей отдельно положу. — Я проснулась, — возникнув неожиданно на кухне, говорит Дарья. Она кивает Назару в знак приветствия, ничуть не удивившись его присутствию, подходит к Мише и с интересом заглядывает в чугунок, — Пахнет чудно. Давай я сама разложу, ты пока выпей. Она сует ему какую-то склянку, Миша морщится (наверное, это и есть та дрянь, о которой он говорил), но послушно все же выпивает содержимое, пока Дарья раскладывает рагу по тарелкам. Вслед за ней на кухню забегает, судя по всем Леша, что принимается помогать накрывать на стол, а за ним уже осторожно входит Жасмин, которую Миша мигом сажает на самый высокий стул. Он вручает ей стопку салфеток, и она принимается класть их возле тарелок, на каждого эльфа отдельно. Ощущение, будто он вернулся в детство, не покидает Назара всю трапезу. Проходит она, кстати, довольно шумно, потому что Леша активно убеждает Дарью, что отвар полыни можно настаивать поменьше, пока та отбрыкивается и объясняет, что нет, нельзя, ведь свойства какие-то будут утеряны. Пока они сцепляются в словесной баталии, Миша, держа на коленях Жасмин, вполголоса рассказывает Назару, что такое происходит у них день да через день, и предлагает остаться на ночь. — Комната свободная наверху есть, — сообщает он, — Так что если хочешь, ложись там. Надолго ты в Морталисе вообще? — Вот завтра как раз отбываю в Интеритус. — отзывается Назар, — А остаться останусь, если никто не против. Все равно идти особо некуда. — Ну и правильно, — с одобрением кивает Миша, а затем, строго посмотрев на Лешу, говорит, — Лешка, ну-ка хватит языком молоть, ешь лучше. И Дашу мне не донимай, она и так устала. — Да все со мной нормально, Миш, я уже отдохнула, — успокаивает его Дарья, — Это тебе бы прилечь, ты тут у нас за семерых крутишься. Может, помочь чем надо? Пока Полина в больнице, я и по хозяйству сделать что-нибудь могу. — Да брось ты, сам я что ли не справлюсь? — машет рукой Миша, — Ты лучше ребятней займись, Леша вон заскучал уже. Тимур то когда вернется? — Завтра, — вместо Дарьи отвечает Леша, — А мы с Дашей пойдем в больницу. Она обещала к осмотру допустить, если задания все выполню. — А меня возьмете? — с надеждой спрашивает Жасмин, отвлекаясь от своей тарелки, — Я тоже в больницу хочу! — Жасмин, — начинает было Дарья, но, поймав просящий взгляд Миши, вздыхает и сдается, — Хорошо, поедем вместе. Но во всем слушаться меня, уяснили? Дети переглядываются и спешно кивают, мол, конечно, будем образцами для подражания, на что Дарья качает головой и едва слышно бормочет. — Разбалуешь ты их так. — Ничего-ничего, — так же тихо шепчет Миша, — Кто ж, если не я? Он неожиданно встает, объявляя, что сейчас они будут пить чай, Жасмин, что все это время сидела на его коленях, кочует против воли к Назару. Тот теряется на мгновение, и не потому что ему девчонку вручили, а потому что ей самой может быть неприятно это, но она своего недовольства не выражает никак, а лишь устраивается поудобнее, поворачивается лицом и заглядывает прямо в глаза. — Вы тоже глава Легиона, да? — любопытствует она, — У нас в гостях недавно был дядя Федор, Миша сказал, что он тоже управляет армией. Вы знаете дядю Федора? — Знаю, — подтверждает Назар, — Он мой очень старый друг, и мы вместе стоим во главе Легиона. — Здорово, — кивает Жасмин, — А мы с Лешей и Тимуром учимся целительству. Недавно у нас отвар сбежал, Тимур накрыть котел забыл, а Леша полынь неправильно приготовил. Я им говорила, что ее мыть надо, но они меня не послушали, и Полина нас поругала. — За что поругала? — Что отвар сбежал. Но она не кричала, она никогда не кричит. Полина хорошая. — А кто кричит? — очень тихо уточняет Назар, — Дарья? — Даша? — сморщив свой крохотный нос, удивляется Жасмин, — Нет, вы что, она тоже никогда не кричит. И Миша не кричит, он только разговаривает громко иногда. У нас обычно Тимур ругается, когда кто-то вещи его берет. Он недавно трубку потерял. Ну такую длинную, ею дыхание слушать надо. Потерял и кричать начал, думал, что мы у него ее взяли, а оказалось, что он ее сам в коробку с сухоцветами положил. А еще нас с Лешей обвинял, что мы без спросу вещи его трогаем. Чудной он. — Дурак он, — ворчит услышавший эти слова Леша, собирая попутно пустые тарелки, пока Миша и Дарья возятся с самоваром, — Взял да выбросил календулы пол мешка, мол сгнила, а она просто в земле была. А я ее на опушке все утро собирал вообще-то. — Зато он кровь пускать умеет, — с восхищением тянет Жасмин, — И стрелу из раны вынимать. — А сколько Тимуру лет? — любопытствует Назар. — Двенадцать, — отвечает Леша, — А мне десять будет через месяц. — А мне семь исполнилось, — деловым тоном сообщает Жасмин и шепчет Назару на ухо, — Но старушке в овощной лавке мы сказали, что мне пять, чтобы она меня внуку своему не сватала. — Не рановато ли сватать тебя? — Миша так же сказал и велел говорить, что мне пять. Назар улыбается, качая головой. Кажется, в Мише проснулся отец, которого он в себе давно похоронил и который от Жасмин готов будет гонять женихов еще добрых пятнадцать лет. Он сам вряд ли ожидал такого исхода, но от судьбы не сбежишь, как не пытайся. Впрочем, от хорошей бегать и не нужно. Подумав об этом, Назар ненароком вспоминает о словах Федора и о своем решении, которое озвучил Марку, и тяжело вздыхает. Неважно. Он уже сделал все, поздно что-либо менять. После вечернего чая Дарья собирается было начать мыть посуду, но Миша гонит ее прочь вместе с детьми, чтобы они вышли прогуляться недалеко от дома, и кое-как отбирает у нее горсть грязных тарелок. Дарья пытается спорить, даже руками всплескивает в возмущении и поворачивается к Назару, ожидая от него поддержки, но тот лишь пожимает плечами. — Не я хозяин в этом доме. — Сговорились, значит, — недовольно говорит Дарья и снова обращается к Мише, — Ну так не пойдет, давай я хоть немного помогу. Что же, ты один все делать будешь опять? — На улицу идите, — повторяет Миша, — Я тут сам справлюсь, не развалюсь. Ступай, ступай. И мелюзгу с собой возьми, весь день дома сидят, пускай хоть воздухом подышат. — У нас такое часто, — доверительным тоном сообщает Жасмин Назару, так и продолжая сидеть на его коленях, — Миша с Дашей и Полиной нередко спорят. Они ему помочь пытаются, а он все сам делает. — И чем заканчивается обычно? — любопытствует Назар, — Руганью? — Сейчас увидите. — Творец с тобой, — вздыхает Дарья, устав спорить, — Леша, Жасмин. Берите плащи и пошли на улицу. Нашу помощь тут не ценят. — Только надолго не уходите, — просит Миша. — Темнеет уже, мало ли чего. Смерив его недовольным взглядом, Дарья выходит с кухни, Леша тут же следует за ней. Жасмин спрыгивает с коленей Назара, идет к Мише и, задрав голову, манит его к себе. Когда он присаживается на корточки, она обнимает его за шею и благодарит за трапезу. — Было очень вкусно, — заявляет она, — Спасибо большое. — Да не за что, Цветочек, — отзывается Миша, ласково погладив ее по спине, — Беги на улицу, пока без тебя не ушли. Жасмин покидает кухню, и когда Назар с Мишей остаются одни, последний опускается на стул и предупреждающе вытягивает руку в воздухе. — Ничего не говори. Ни слова, Назар, иначе я дам тебе по голове. — Я и не собирался ничего говорить, — усмехается Назар, — Но отец и наставник из тебя получился отличный. — Я им не отец и не наставник. — Хорошо, из тебя вышел отличный хранитель очага. — Я точно стукну тебя, — ворчит Миша, а затем, посмотрев на Назара, предлагает, — Выпьем за встречу? Разумеется, они выпивают. Не сразу, сначала Миша моет посуду, а Назар, взяв на себя смелость помочь, вытирает ее насухо чистой тряпкой и убирает в шкаф. Потом они подметают пол, прячут чугунок в пока еще не до конца остывшую печь, чтобы Полина и Тимур, вернувшись из больницы, могли поесть теплой еды, и лишь закончив со всеми этими делами, падают на стулья и разливают по бокалам эль. Когда Назар чувствует, что немного захмелел, неожиданно звучит вопрос. — А рожа то чего такая кислая у тебя? — интересуется Миша, деля руками на две части спелый персик прямо по центру, — Что стряслось? — Да ничего вроде, — пожимает плечами Назар, — Хорошо у меня все. С чего ты вообще взял, что у меня что-то случилось? — Так на лице у тебя все написано, — усмехается Миша, — Уж мне то можешь не врать, я тебя много лет знаю. Признавайся, что тревожит? Если бы даже у Назара был ответ, он бы не смог его озвучить. Хотя кому он врет, есть у него ответ, но озвучить не может все равно, и не потому что не доверяет, как раз тут он доверяет, а потому что нет никакого смысла. Его несколько тяготит мысль о принятом им самим решении, и он вовсе не жалеет, но опасается — вдруг поспешил? Назар ничего не боится после всего, что ему довелось пережить, не боится убивать, не боится вершить чужие судьбы, не боится брать на себя ответственность, но вот допустить ошибку все же боится. И не потому что она может отразиться на нем самом, на себя ему по большому счету давно уже плевать, а потому что последствия могут настигнуть других. Однако же выбор он сделал как раз для того, чтобы этих самых последствий избежать, и это значит, что он поступил правильно. Но тогда почему ему беспокойно? Знал бы Назар сам. — Федор на уши присел перед отъездом, — все же признается он, чтобы не оставлять Мишу без ответа, ведь не отстанет же все равно, — Все убеждал, что я до сих пор боюсь и сбегаю, хотя давно пора бы прекратить. — И кто она? — невозмутимо спрашивает Миша, надкусив половинку персика, — Няня твоего сына? Назар даже почти не удивляется тому, что Миша понял все без лишних объяснений, все же они правда много лет знакомы. А еще похожи — не характерами, не принципами, а историями, путем, потерями. Это у них, увы, общее, хоронить ближних вошло в привычку, нести груз вины сквозь года стало данностью, и неправильно, наверное, все это, но тут уж чем богаты. На поприще мнимого счастья Назар лично нередко чувствует себя нищим. — Нет, речь не про Анну, — качает он головой, — В целом неважно, кто это. Я просто знаю, что мне не дозволено. — А кто запрещает то? — вопросительно гнет бровь Миша, — Закон или ты сам себе? — И то, и другое. — Ну и дела. Замужняя что ли? — Не совсем, — уклончиво отвечает Назар, — Но в ближайшее время будет, это неизбежно. А роль любовника мне не прельщает, я слишком чистоплюй. — Сноб, — фыркает Миша, не прекращая жевать, — Хотя с замужней и я бы крутить не стал, нехорошо это. А чего сам замуж не позовешь? Не твоего поля ягодка? — Совершенно не моего. Да и не хочу я ничего, просто… Некрасиво вышло как-то. Я не обещал ничего, ушел, чтобы сберечь, а все равно чувствую себя так, будто допустил ошибку. Хотя, казалось бы, я ее как раз предотвратил тем, что прекратил все. Глупость какая-то. — А от чего ты ее сберег то? От наказания за грех что ли? — От себя. Миша смотрит на него, как на круглого идиота, проглатывает пережеванный персик, отпивает эля и, со стуком поставив бокал на стол, вновь подает голос. — Я, конечно, в таких делах не помощник, но мне кажется, что ты сейчас бред несешь, — говорит он, — Чем ты опасен то для дамы своей? Коли поймают, понятно, что накажут, но, откровенно говоря, ты любого запугаешь до смерти, так что никто разглашать не посмеет. А если это не брать в расчет, то никакой угрозы ты не несешь вовсе. С замужней роман крутить идея не из лучших, тут ты прав, однако ж бояться и бежать от этого в целом нет никакого смысла. Никому ты хуже не сделаешь, Назар, если найдешь себе кого-то. Уж поверь мне на слово, если даже Федору не веришь. — Я свой выбор уже сделал, — вздыхает Назар. Он отпивает эля, наливает себе еще и, немного помолчав, добавляет, — Неважно все это. Вернусь в Пальмиру, сына воспитывать буду. Что мне все эти пустые тревоги, если у меня Рома есть? — Дети — это хорошо, — кивает Миша, — Но вот что ты не понимаешь. Ты ж бежишь, не потому что так защитить сможешь, а потому что боишься, что защищать придется, а не получится. Я не называю тебя трусом, ты, черт возьми, две войны выиграл, но страх в тебе остался. Знаешь, почему? Потому что до сих пор не отпустил. И не простил себе, а простить надо. И понять надо, что не опасен ты ни для кого и от себя тебе беречь не нужно. — Я попробовал однажды. Чем это закончилось, ты знаешь сам. — Так это когда было то? Сколько лет прошло с тех пор? Ты же сотню раз изменился, и мир вокруг тебя стал другим. Раньше ты был наемником, а теперь ты глава Легиона. С нынешним статусом тебе никто навредить не рискнет, а если и попытается, ты сможешь предотвратить это. — Вот именно, я глава Легиона, — соглашается Назар, — И меня по-прежнему ненавидят те, чьи семьи погибли по моей вине, только теперь меня еще и в лицо знают. И сына моего тоже. — Ты параноик, — подводит неутешительный итог Миша, — А еще прошлым живешь, хотя давно пора прекратить. Я тебе сейчас, может, глаза открою, но в смерти Валерии и Зои ты не виноват. И никогда не был. Да, сына Маскуратова ты убил, но ему не тебе мстить надо было, а заказчику твоему. Ты всего лишь заказ выполнял, по чужому приказу действовал. Ответственность не на тебе была, но Маскуратов от горя своего с ума сошел, вот и поступил, как безумец. А пострадали в итоге невинные, и не по твоей вине. — Если бы я не убил его сына, он бы не пришел за Валерией и Зоей. — Да не в этом же дело. Я бы понял, если бы он по твою душу сразу явился, так он же перед этим женщину твою загубил. И ты не виноват, что он решил поступить подобным образом. Это его вина, не твоя. — Миш, я сына его убил, — устало напоминает Назар, — А он мою семью взамен в могилу свел. И в том, что я их не защитил, есть моя вина, как ты не убеждай меня в обратном. — Око за око, и мир ослепнет, — важно изрекает Миша, — Опять же, приди он только по твою душу, я бы понял, но на кой черт он семью твою загубил, мне невдомек. И хоть убейся, твоей вины я в этом не вижу. Ты не мог знать, что он домой к Валерии заявится, потому и защитить ее от этого не мог. Такое предусмотреть нельзя. — Я был обязан. — И ты сделал все, что было в твоих силах. Ты почти увез ее из Нижнего Города, и это как раз доказывает, что ты ее защищал до последнего. А теперь тебе надо простить себя и отпустить. Чтобы не думать больше, будто ты для кого-то опасен. — Вот именно — почти. Миша награждает его тяжелым взглядом, подливает им обоим еще эля, пьет, молчит, а затем, будто прощупав тот рычаг, на который можно надавить, говорит. — Ромку же ты не побоялся из приюта забрать. Значит, для него ты не представляешь угрозы, не так ли? — Это другое, — возражает Назар, — Рома мой сын, его я смогу защитить. Потому что это будет законно. — А как по мне это одно и тоже, — усмехается Миша, — Загвоздка в том, что тебе проще признать, что ты своего сына любишь, и оправдать это тем, что как отец обязан, а вот чувства к кому-то еще ты от самого себя прячешь. — Там нечего прятать, Миш. Я просто ушел, потому что так правильно. — Если бы нечего было прятать, ты бы не сбежал. Назар упрямо поджимает губы, не найдя, чем парировать. Не солгал — поступил правильно. Правду не сказал тоже — прятать было что. Но не чувства, а саму связь, потому что вот как раз она опасна. Один вопрос остается: почему тяготит то? Ответа Назар не находит, зато находит кровать, на которую ложится, слушая, как за стеной Миша укладывает Жасмин спать. Убаюканный элем, он довольно быстро засыпает, и снится ему почему-то плачущая Валерия, повторяющая словно мантру одну и ту же фразу. «Дай же себе хоть один шанс, раз уж все остальное у тебя отняли».

***

По утру Назар, проснувшись одним из первых и спустившись на кухню, встречает там Полину и мальчишку лет двенадцати, что трапезничают за столом, ведя тихую беседу. Завидев гостя, они оба замирают, смотрят на него с удивлением, а затем Полина выдыхает, кладет руку себе на грудь и улыбается с явным облегчением. — Вы меня испугали, — честно признается она, — Я уж думала, что это Миша идет читать нам нотации. Какими судьбами здесь? — Решил заглянуть в гости, — отзывается Назар, присаживаясь на свободный стул, — Вы только вернулись из больницы? — Полчаса, как приехали, — невозмутимо отвечает мальчишка, протягивая ему ладонь через стол, — Тимур Беседин. А вы граф Вотяков, верно? Вы забирали нас из приюта с Жасмин и Лешей. — Можно без графа, — пожав руку, говорит Назар, — Как обстоят дела в больнице? Все в порядке? — Не жалуемся, — улыбается ему Полина, — Работы много, но мы неплохо справляемся. Все знахарки и повитухи, что принимали больных на дому, теперь тоже работают в больнице. К тому же к нам приехал господин Шилов с двумя своими учениками, потому рук у нас хватает. Того гляди, через месяц другой откроем двери для всех жителей Морталиса. — И не только, — добавляет Тимур, — Я слышал, что в Интеритусе целителей не хватает тоже, к нам и оттуда ездить станут скоро. Еще близ Гены лесоповал работать начал, помяни мое слово, толпами прискачут. Успевай койки готовить. — Не ворчи, — миролюбиво просит его Полина, — Это же наша работа — помогать ближним. Это наш долг. — Долг, не долг, но еще одна такая бессонная ночь, и я с ног свалюсь. — Как поешь, иди отдыхать. — Отдыхать, как же, — усмехается Тимур, — Жасмин как проснется, прибежит допрашивать, с ней не вздремнешь. — Дарья сказала, что заберет ее в больницу вместе с Лешей, — вспоминает Назар, — Если, конечно, она не передумала. — Не заберет, — качает головой Полина. — Уехали они уже с Лешей. Вчера в больницу привезли больного одного под вечер, его нога… Не для глаз Жасмин эта картина. Мы поэтому и задержались, всю ночь у койки его сидели. — Я, уходя, проверил его, горячка так и не прошла, — вздыхает Тимур, — И культя все кровоточила, хотя повязку трижды сменил. Мне кажется, что… — Тебе кажется, — прерывает его Полина, а затем, переведя взгляд на Назара, оживляется, — Ой, вы не голодны случаем? Вам наложить рагу? — Да я и сам могу. — Бросьте, вы же в гостях. Полина подрывается к печи, игнорируя все попытки остановить ее, пока она крутится над чугунком, Назар наклоняется к Тимуру и тихо спрашивает. — Думаешь, тот больной не выживет? — Думаю, что нет, — шепотом отзывается Тимур, исподтишка наблюдая за передвижениями Полины, — У него от ноги одной обрубок остался, в капкан кабаний угодил. Неделю еще дома лежал, за помощью не обращался, а зараза уже в кровь попала. Горячка у него, не проходит она. Умрет не сегодня, так завтра, я подобное уже видел раньше, когда отцу в больнице помогал. Но Полина хочет верить в лучшее. Это, знаете ли, всегда тяжело — знать, что ничем помочь не можешь, когда должен. Не всякий вынесет. — А ты? — любопытствует Назар, — Ты сам то вынесешь? — А что я? У меня отец с матерью на руках моих померли от отравленных стрел, — пожимает плечами Тимур, — Я их один выхаживал все две недели, пока не отмучились. И сестру старшую следом, когда ее мятежники кинжалом ранили. Пять дней от койки ее не отходил ни на шаг, глаз не сомкнул, но все без толку. Ушла, так и не придя в себя. Меня учить уже не надо, как вынести такое. Жизнь сама научила. — Я соболезную твоей утрате, — несколько растерявшись от подобного ответа, глухо отзывается Назар, — Пусть Творец упокоит души твоих родных. — Аминь. Полина вскоре кладет перед Назаром тарелку с рагу и бокал с водой, Тимур же, поблагодарив ее за трапезу, уходит с кухни. Как только его шаги стихают на лестнице, ведущей на второй этаж, Полина, протерев лицо ладонями, вновь подает голос. — Он отличный ученик и в будущем станет отличным целителем, но меня пугает его привычка предполагать только худший исход, — заявляет она, намекая на удалившегося в свою комнату Тимура, — Он будто… Не знаю. Не верит в то, что все может закончиться хорошо. — Он реалист, — говорит Назар, роясь вилкой в своей тарелке, — К тому же в свои годы успел похоронить всю свою семью. Его отношение оправдано опытом. Во всяком случае он не обманывается, даже если смотрит на все через призму скепсиса. Так лучше, чем слепо верить в благополучный исход, когда он невозможен. — Откуда… — удивленно тянет Полина, кинув на него ошарашенный взгляд, а затем осекается и, не озвучив свой вопрос, вздыхает, — Неважно. Я понимаю, что его опыт был тяжелым, но всегда и во всем видеть только плохое — не лучший вариант. Даже в самые темные времена нельзя забывать обращаться к свету. Так нас с Дашей учил наш отец. — Это работает не всегда. Некоторые понятия не имеют, что есть тот свет, к которому можно обратиться, потому что не знают ничего, кроме тьмы. — Не бывает так, что в жизни нет ничего хорошего. — Это вы так думаете. Если бы вы оказались тут десять лет назад, вы бы считали совсем по-другому. Полина снова вздыхает, принимая поникший вид, и Назар мысленно ругает себя за то, что вообще рот открыл. Конечно, он не соврал, во времена еще его юности жизнь в Нижнем Городе напоминала скорее борьбу на выживание, чем мирное существование, и отчаяние, витавшее в воздухе, можно было почувствовать порами, но все осталось в прошлом, и нечего его воскрешать. Они тут все вроде как стараются смотреть в будущее и верить в лучшее, потому о днях минувших речи заводить не стоит. Ни к чему хорошему это точно не проведет. Прокашлявшись, Назар осторожно задает тот вопрос, что интересует его еще со вчерашнего дня. — Как обстоят дела у Миши с его здоровьем? — Вполне прилично, — заверяет его Полина, — Яд все еще отравляет его тело, но мы готовим для него специальные отвары, благодаря которым его состояние становится лучше. Когда мы с Дашей только пришли в этот дом, Миша мучился от горячки по ночам, и это был очень дурной знак, но сейчас он уже хорошо чувствует себя. Настолько, что умудряется сам вести все хозяйство, а нас даже близко не подпускает к домашним заботам. За возможность вымыть посуду приходится побороться. — Это я успел заметить, — беззлобно усмехается Назар, вновь подумав о том, что Миша превратился из бывшего наемного убийцы в домохозяйку, — Он и правда стал очень… Инициативным. По твоим предположениям сколько еще он проживет вот так? — Откуда ж мне знать? — удивляется Полина, — Я не Творец и годы Мише не отмеряю. Быть может, через пару месяцев у него снова начнется горячка, и он умрет, но не исключено, что он проживет еще лет пять без всяких недомоганий. Когда дело касается яда, невозможно предугадать, каков будет итог. Что смерть, это понятно, но сколько времени понадобится, чтобы яд отравил тело целиком, неизвестно. Я могу только приложить усилия, чтобы это случилось не так скоро. — Но прошлый целитель сказал Мише, что ему осталось всего пять лет. — И при этом он прожил еще целых шесть. — Что же, нет вообще никаких сроков? — не сдается Назар, — Даже примерно сказать невозможно? — Я, конечно, целительница, но я не всезнающий наш Творец, — отвечает Полина, — И я не возьму на себя смелость предполагать, сколько Мише отведено времени. Одно сказать могу — за его жизнь мы с Дашей будем бороться до последнего и делать все, чтобы продлить его дни, чего бы нам это не стоило. Ответом Назар остается удовлетворен, потому более вопросами такого рода не донимает и обсуждает с Полиной другие вещи. Спустя четверть часа она поднимается со стула и хочет было начать мыть посуду, но Назар мягко намекает, что ей стоит уйти отдыхать в свою комнату, пока не явился Миша и не принялся читать нотации, и забирает горсть грязных тарелок, игнорируя возражения. Полина, впрочем, возмущается недолго, немного подумав, она все же сдает позиции и соглашается с тем, что поспать ей после беспокойной ночи все же стоит. — Только не говорите Мише, что мы вернулись утром, — просит она, — Пусть думает, что приехали еще вчера. А то переживать будет. — Не скажу, — обещает Назар, — Иди отдыхать, пока он сам не прискакал сюда. Прыснув в кулак, Полина благодарит его и тихо удаляется к себе, Назар же, осмотрев беспорядок на кухне, вздыхает и, от чего уже, если признаться честно, отвык, принимается за уборку. В былые времена ему это давалось легко, мать его всему научила, да и осиротел он рано, но вот в последние несколько лет занятиями такого рода он себя не обременял. Впрочем, сноровку он не растерял, потому уже через полчаса посуда оказывается чистой и спрятанной обратно в шкаф, а чугунок — в печь. Именно в тот момент, когда Назар опускается на стул, на кухню заглядывает сонная Жасмин. — Доброе утро, — здоровается она, — А вы всегда так рано встаете? — Всегда, — кивает Назар, — Миша еще спит? — Да, я заходила к нему, он храпел. Жасмин, не обращая внимания на тихий смех Назара, хватает невысокую табуретку, тащит ее ко второму столу и залезает на нее. Затем она наливает себе чистой воды из графина в бокал, пьет большими глотками и лишь после этого спрыгивает обратно на пол, озираясь по сторонам. Назар предполагает, что ее стоит накормить. — Есть будешь? — прямо спрашивает он. — Буду, но Миша в печь лезть запрещает, — отзывается Жасмин и, заглянув в глаза, просит, — Поможете? Как Назар может отказать столь чудному ребенку? Пока Жасмин без особого энтузиазма ест, сидя на самом высоком стуле, Назар исподтишка рассматривает ее, думая о том, что очень непросто будет Мише в будущем гонять женихов. Девчонка внеземной красоты — волосы густые и длинные, черные, как смоль, с синеватым отливом, глаза ярко-зеленые, словно трава в лесу, нос аккуратный и крохотный, взмах ресниц и вовсе еще через пару лет будет сводить юнцов с ума. Еще ведь смышленая, сообразительная, ласковая к тому же, спокойная. Загляденье одним словом, и сторожить придется денно и нощно, чтобы не умыкнул кто. Такое раньше бывало в Нижнем Городе, Назар сам нередко выполнял заказы, заключающиеся в том, чтобы вернуть чью-то украденную дочь домой. К нему обращались и с тем, чтобы как раз своровать невесту, но за подобное он никогда не брался. Лишать свободы для него было непозволительно. Впрочем, ему это не мешало лишать жизней. Такой вот абсурд. — А вы надолго к нам приехали? — интересуется Жасмин, болтая недостающими до пола ногами в воздухе. — Сегодня уже нужно уезжать, — отвечает Назар, — Но через месяц другой я загляну к вам снова. — А через сколько вы уедете? — Да вот уже скоро. К чему ты спрашиваешь? — Ясно, — как-то грустно вздыхает Жасмин, — Я думала вас попросить со мной сходить до леса, там багульник у болота был, собрать бы, пока кто не нашел. Миша пока проснется, времени пройдет много, а одной идти мне нельзя, заругают. Я бы Полину позвала с Тимуром, но спят они после больницы, а Даша с Лешей ускакали уже, их до вечера не ждать. Жалко, что меня с собой не взяли. Опять обманули. — Я думаю, в следующий раз они тебя обязательно возьмут с собой, — заверяет ее Назар, — А в лес с тобой схожу я. Только дорогу ты показывать будешь, я плохо эти места знаю. Договорились? Просияв, Жасмин спешно кивает, спрыгивает со стула и уносится наверх. Пока она где-то бродит, Назар успевает снова прибраться на кухне, а когда заканчивает, девчонка уже стоит перед ним с плетеной корзинкой в руках, из которой достает перо, пергамент и чернила. — Записку оставить надо, чтобы не потеряли, — объясняет она, — Только напишите вы, чтобы Миша точно знал, что я с вами пошла. Назар просьбу выполняет, послание оставляет на столе и, прихватив меч, вместе с Жасмин выходит из дома. Она ведет его к самой окраине, где заканчивается жилой квартал и начинается лесок, у протоптанной тропинки замирает, повязывает на голове платок и, вскинув голову, смотрит на Назара. — Можно взять вас за руку? Мне так спокойнее. — Конечно, — кивает Назар, протягивая ей ладонь, — А платок тебе зачем? — Чтобы волосы в лицо не лезли, — говорит Жасмин, — Я заплетаться сама не умею, а Полину будить не хотела. У нее красиво всегда получается и удобно очень, а у меня все распускается быстро. Я так все ленты свои растеряла, но Миша мне новые подарил, из шелка. Он тоже косы плести не умеет, только корзинки. — Корзинки? — Да, — подтверждает Жасмин, демонстрируя корзинку в свободной руке, — Эту он для меня сплел, чтобы я травы в нее могла собирать. Красивая, правда? — Не знал, что Миша плетет корзинки, — усмехается Назар, — И правда красивая. А что еще он умеет? — Еду готовить, печь топить. Лошадей подковывать тоже и дерево стругать. Он недавно Даше шкаф сколотил в комнату, большой такой… Пока Жасмин продолжает рассказывать о навыках Миши, Назар внимательно следит за тем, куда они идут, и держит ухо востро. Конечно, вряд ли кто-то нападет на них, мало кто вообще в курсе, что глава Легиона прибыл в Морталис, но осторожность на навредит. В лесу, куда они забрались, она особенно важна, потому что ориентироваться в пространстве здесь в разы сложнее, и совсем неясно, куда и как отступать, если вдруг отступать придется. Впрочем, Назару хватает уверенности в своих силах, чтобы не тревожиться впустую, потому он не особо напрягается, а только следит за дорогой и запоминает их путь. Дается ему это, само собой, просто. — А у вас есть дети? — неожиданно спрашивает Жасмин, — Дядя Федор сказал, что у него есть сын и что его зовут Гриша. У вас тоже сын? — Да, у меня есть сын, — кивает Назар, — На самом деле у меня их два, просто один из них, как раз Гриша, духовный, а другой, его зовут Рома, земной. Еще у меня есть дочь. — А как ее зовут? — На… Наверное, ты о ней даже слышала. Маркиза Лия Евстигнеева, она моя духовная дочь. — Здорово, — восхищенно тянет Жасмин, — А у Миши детей нет. Он говорит, что ему нас хватает, куда ему еще дети. А еще, что у него раньше жили мальчики, но они уехали в Верхний Город и стали солдатами. Они правда стали? — Не все, но да, четверо из них стали солдатами. Костя, например, как ты, Леша и Тимур учится целительству, а Вова — ювелирному делу. — Это получается шесть. Где еще трое? — В витражной мастерской, конюшне и при дворе, — отзывается Назар, — Вроде никого не забыл. — Девять ровно, — заключает Жасмин, — Миша говорил, что их было девять. А почему они уехали в Верхний Город? Назар не сразу находится с ответом. Ему кажется жестоким объяснять этому чудному ребенку нового мира, что Миша отравлен и проживет не так долго, потому ему пришлось сослать своих мальчишек куда подальше, лишь бы были пристроены. Все же не для ушей Жасмин такие рассказы, рано ей еще узнавать, что смерть куда ближе, чем кажется, что она по пятами бродит и подстерегает каждого из них. Разумеется, ей придется столкнуться однажды со старухой с косой, тем более если она станет целительницей, но пока все же пусть живет в счастливом неведении. Пусть остается ребенком, а не взрослым в теле дитя. — После войны они решили, что им будет лучше уехать, — обтекаемо объясняет Назар, — Они так захотели, а Миша не был против, поэтому я забрал их в Верхний Город. — Понятно, — кивает Жасмин, — А я вот никогда не была в Верхнем Городе. Знаю, что мой папа там родился, но меня он туда ни разу не брал. — Твой отец родом из Верхнего Города? — Да, он светлый. — А мать? — Она родом из Магнумарума. — Она темная? Жасмин смотрит на него, как на круглого идиота, задумчиво и удивленно, улыбается чуточку насмешливо и вздыхает так тяжело, будто беседу ведет с глупцом. — Я темная, — напоминает она, — У двух светлых эльфов темный ребенок родиться не может. — Действительно, — хмыкает Назар, — Извини, не подумал. А братья или сестры у тебя есть? — Мама ждала дитя, когда началась война, — говорит Жасмин, — У нее уже был большой срок, папа не выпускал ее на улицу, а потом на наш дом напали, и папа отослал меня к госпоже Ярцевой вместе с мамой. Мы выбежали на улицу, но там нас схватили какие-то эльфы, и один из них ударил меня по голове. Я думаю, он попал мне в висок, потому что я потеряла сознание, а папа объяснял, что сознание теряют как раз от удара в висок. Когда я проснулась, рядом со мной был королевский солдат. Его звали Егор Барханов, он сказал, что отвезет меня в безопасное место, и так я оказалась в Монсе. А потом в приют приехали вы. Назар вовремя прикусывает язык, чтобы не спросить, что стало с ее родителями, и тяжело вздыхает. Проклятая война, проклятый Савченко со своей жаждой власти, проклятый Хинтер со своими амбициями. Сколько судеб было загублено, сколько жизней отнято, и ради чего? Чтобы дети вроде Жасмин остались сиротами, чтобы города были сожжены, чтобы страну в руины превратить? Конечно, в таких делах без разрушений и потерь не обходится, но смысла во всей этой авантюре не было вовсе. Никаких приобретений, сплошные жертвы. А последствия налицо. — Тебе нравится жить у Миши? — спрашивает Назар, стараясь перевести тему. — Нравится, — подтверждает Жасмин с улыбкой, — Миша хороший и очень добрый, а еще много что умеет и всегда знает, как меня развеселить. И готовит он очень вкусно. Замолкнув, она замедляет шаг, озирается по сторонам, что-то высматривает вдалеке, а затем, уверенно прокладывая себе путь через кусты лещины, приводит Назара к болоту, сплошь усеянному цветущим багульником. — Пришли, — объявляет Жасмин, опуская свою корзинку на землю, — Видите кустики по бережку? Это багульник, нам он нужен. — Вот эти белые цветочки? — интересуется Назар. — Да, но нам не цветочки нужны, от них толку мало. — А что нам нужно? — Побеги. Отвар из них кашель хорошо унимает. Хотите, я покажу, как нужно собирать? Разве Назар может отказать? Все еще нет. Потому они с Жасмин принимаются общипывать кусты, у нее получается это довольно ловко, и она, орудуя перочинным ножиком, и впрямь учит еще и Назара, умудряясь и показывать, и рассказывать, и что-то еще объяснять. Корзинка ее постепенно наполняется, ветви постепенно пустеют, солнце постепенно встает в зенит. Когда они заканчивают и идут обратно, оно уже и вовсе слепит своими лучами, освещая все вокруг. Жасмин решает это прокомментировать. — Дожди нужны, — вздыхает она, — Без дождей пшеница не взойдет, так Миша говорит. — Будут еще, — заверяет ее Назар, не понаслышке зная о переменчивости погоды на западных землях, — И зерно будет тоже вскоре. Подождать немного надо. — Надо, — соглашается Жасмин, — Терпением будем награждены. Назар улыбается едва заметно. Чудной ребенок, ничего не скажешь. Взрослый не по годам. Домой к Мише они возвращаются через полчаса, тот встречает их на пороге, глядя на Назара с толикой снисхождения, велит мыть руки и идти на кухню, мол обеденной трапезы время пришло, а вы бродите, черт знает где. Жасмин на такие слова обижается. — Мы багульник собирать ходили вообще-то, — недовольно сообщает она, указывая на корзинку в руках Назара, — Делом занимались, а ты ворчишь. — Не дуйся, — примирительно просит Миша, снимая с ее головы платок, — Я ж не со зла. Заждался вас просто, все утро двери стерегу. — Пить поменьше эля надо, — усмехается Жасмин, — Тогда и спать не до обеда будешь. Возмутиться ее словам Миша не успевает, девчонка, подхватив свою корзинку, учесывает к лестнице, не обращая внимания на недовольный бубнеж вслед. Назар же не выдерживает и заходится смехом, за что чуть тут же не получает оплеуху, от которой, впрочем, успевает увернуться. — Ловко она тебя, — подмечает он, кое-как успокоившись, — Сразу видно, за словом в карман не полезет. — А ты не слишком веселись, пили то мы вместе. — Так я то раньше встал. — Да иди ты к черту. К черту Назар, само собой, не идет, но вот необходимость уехать все же озвучивает, на что Миша отрезает, что сначала трапеза, а потом хоть на все четыре стороны. И время вообще-то поджимает, за сегодня хотелось бы в Интеритус успеть и в Тимор заодно, но соглашается Назар все равно, потому что знает — не скоро еще вернется. Так он и оказывается на кухне, Жасмин снова сидит у него на коленях, пока Миша спорит о чем-то с Тимуром, а Полина просит их вести себя спокойнее. — Даши на вас нет, — заявляет она насмешливо, — Вот уж она бы вас угомонила быстро. — Врет, — шепчет Жасмин на ухо Назару, — Даша сама часто с Мишей спорит, не замолкая. Полина только и может всех успокоить. — А ты, Цветочек, жуй давай, а не шепчись, — обращается к ней Миша, — Иначе вечером не приготовлю твой любимый пирог. — Ты и пироги печешь? — глумливо любопытствует Назар, — Не знал, что ты умеешь. Прямо невеста на выданье. Взглядом, который на него кидает Миша, можно было бы убить, если бы смерть ведала, как добраться до Назара. Вскоре Полина, попрощавшись с ним заранее, уводит детей наверх, чтобы провести им урок, Жасмин ненадолго задерживается, обнимает его крепко за шею и говорит. — Приезжайте еще. — Я постараюсь, — обещает ей Назар. Удовлетворенная и таким ответом, Жасмин благодарит Мишу за обед и уходит на второй этаж дома, Назар провожает ее долгим взглядом и ловит себя на мысли, что был бы не прочь задержаться. Глупо, наверное, но здесь, с чужими по сути эльфами он чувствует себя так, будто вернулся в детство, о котором уже успел забыть. Это неуловимое ощущение чего-то родного, знакомого, близкого, его поймать не выходило уже много лет, а сейчас вышло. Словно так и было нужно, Назар не знает, какие выводы он должен был сделать, не знает, что он должен был понять, лишь испытывает внезапно тоску по своим детям и вздыхает. Наверное, она как-то отражается на его лице, потому что Миша вдруг хлопает его по плечу, заглядывает в глаза и улыбается непрочно. — Ты и правда приезжай, как сможешь, — говорит он, — И о словах моих подумай. Нечего груз вины за собой тащить и от мирского открещиваться. Ни к чему хорошему это не приведет. — Ты себя то простил? — вопросительно гнет бровь Назар, — За Свету и сыновей. Отпустил? — Отпустил, — кивает Миша, ничуть не смутившись, — Как Жасмин в дом завели, в ту же минуту понял, что все, баста. Жизнь, она же вот, рядом совсем, продолжается и на месте не стоит. Так чего я тогда на месте стою? Это знаешь, как прийти к дому своему, которого нет давно, и делать вид, что он есть. Безумие же в чистом виде. Назар улыбается одними уголками губ. И правда безумие. Жаль лишь, что недостаточно близко к истине такое сравнение. На прощание Миша просит его приглядывать за мальчишками, сует аж девять писем, каждому отдельное, и провожает до двери. Там он еще раз крепко обнимает, желает разобраться со всеми заботами как можно скорее и в своей привычной манере толкает в спину, на что Назар уже даже не возмущается. Он, забрав свою лошадь, взбирается на нее, бьет поводьями и уносится к выезду из города, направляясь туда, где его, быть может, и не ждут, но где ему появиться все же стоит.

***

Ожидая хозяйку дома, что куда-то ушла, раз уж калитка закрыта, Назар, присев на корточки, гладит черную кошку по спине, пока та ластится и мурлыкает, не без удовольствия подставляя мордочку под ласковую руку. Говорят, что черные кошки — это к несчастью, а если уж они дорогу перейдут, то пиши пропало, но на скромный взгляд Назара все это бред и глупые предрассудки. Животные как раз не могут быть к несчастью (если речь, конечно, не идет о голодных волках или бешеных псах), к несчастью частенько эльфы с их дурными намерениями, провальными планами и привычкой рушить то, что другими возводилось кропотливо изо дня в день и из года в год. От них вот ждать беды и можно, ведь нередко так случается, что думают они лишь о себе и своих интересах, не допуская даже мысли, что в погоне за личной выгодой могут кому-то навредить. Назар лично постоянно размышляет над тем, а не приведет ли какое-либо из его решений к беде. Он и сейчас размышляет об этом, невольно крутя в голове слова Миши, Федора и Андрея, и настолько пропадает в этом безобразии, что не сразу замечает появления той, кого ждал все это время. — Добрый день, господин Вотяков, — окликает его Пелагея, застыв напротив, — Какими судьбами? — Добрый день, — отзывается Назар, выпрямившись в весь рост, — Хотел поговорить с вами. Надеюсь, вы не против, если я отниму у вас немного времени? Пелагея улыбается ему, давая понять, что ничего против не имеет, и приглашает войти в дом, где, как и в прошлый раз, предлагает побеседовать на тесной кухне. Назар опускается на тот же стул, заранее отказавшись от еды, и, когда Пелагея садится напротив, говорит то, ради чего приехал. — Я хотел поблагодарить вас, — объявляет он, — За то, что выполнили мою просьбу, касающуюся документа о заключении брака. Конечно, его подделка была незаконной, но вы представить себе не можете, как сильно мне это помогло. Спасибо. Если я могу сделать что-то для вас взамен, то не стесняйтесь и говорите. Я с радостью помогу вам всем, что будет в моих силах. — Это лишнее, — качает головой Пелагея, — Я всего лишь помогла одному ни в чем неповинному ребенку обрести духовных родителей и не нуждаюсь ни в какой ответной услуге. Ваш сын заслужил того, чтобы быть посвященным в таинство, как и любое дитя, пришедшее на этот свет. Для Творца неважно, были его отец и мать обетованы или нет. Он все равно любит его и оберегает и всегда будет. Таков закон небесный. — Его Высокопреосвященство считал иначе и отказывался проводить обряд, пока не удостоверится, что родители моего сына были женаты, — пожимает плечами Назар, — Потому ваша помощь много для меня значит. Если есть что-то, что я могу сделать для вас, дайте знать. Я буду лишь рад в качестве благодарности оказать вам ответную услугу. — Столько лет прошло, а Влади все не меняется, — беззлобно усмехается Пелагея, — Вы уж не обижайтесь на него, господин Вотяков. Он просто свято верит, что лишь строгое соблюдение законов верно, а все остальное от лукавого. Но он не всегда таким был. — Вы знакомы с ним? — Когда-то давно была. Еще до того, как он встал во главе духовенства Верхнего Города. — Хотите сказать, что раньше он был другим? — неверяще спрашивает Назар. — Был, — кивает Пелагея, — А потом умер его отец. Казнили его без суда и следствия по приказу павшего короля. Он требовал брак свой аннулировать, а Валерий Лешкевич, отец Влади, отказался делать это. Оснований не было. Королева закон не нарушала, долг свой супружеский выполняла, детей на свет приносила и на развод согласия своего не давала, вот Валерий и встал на ее защиту. Тогда его обвинили в ереси и обезглавили за то, что против воли короля пошел, а новым главой духовенства назначили Юрия Лешкевича, брата его. Он долго не прожил, через пару годков от недуга какого-то умер, и на его место пришел уже Влади. С тех пор он свято чтит законы и не позволяет их никому нарушать. Потому что отца от беззакония потерял. Назар тяжело вздыхает. С одной стороны, теперь он отчасти может понять Влади и это стремление соблюдать законы, какими бы абсурдными они не были, но с другой, он не видит ничего разумного в том, чтобы делать хуже другим от собственной боли. Даже если не хуже, то очевидно сложнее, а в жизни и так хватает трудностей и испытаний, и кто, если не Старейшины, должны приносить хоть немного покоя и света? И Влади вроде поступает так, как того требуется, Влади придерживается правил, и это нельзя назвать ошибочным, однако он забывает о важном — о милосердии и понимании. Именно они способны спасти этот мир, не Творец, не армия, не уставы, а только они в совокупности со справедливостью и порядком. Назар вот лично в этом убежден, и хоть он сотворил немало зла, в его голове заложена простая, черт возьми, истина — сила не только в правде, сила нередко в умении сострадать. Есть ли оно у Влади? Наверное, когда-то было, но потеря, скорбь, обида за бесчестно вынесенный приговор его отцу сыграли свою роль, и он стал тем, кем является — принципиальным козлом. Назар ему, конечно, сочувствует, но большой приязни, как и прежде, из-за услышанной истории не испытывает. Не потому что он бесчувственный чурбан, лишенный всякой гуманности, а потому что смотрит правде в глаза. Это был выбор Влади — глушить свою боль через строгое соблюдение законов, и никому он лучше не сделал этим. Он мог бы поступить иначе, мог бы свою горечь утешить через сострадание к тем, кого тоже ранила жизнь, однако он склонился к иному варианту, и этот самый вариант все усложняет. Назар вовсе не осуждает, у него нет такого права, он сам не лучше так-то, но он делает определенные выводы. Вывод у него простой — правила не всегда равны порядку. Иногда они всего лишь существуют и пихают палки в колеса. — Мне жаль, что с отцом Его Высокопреосвященства обошлись подобным образом, — говорит он, — Но это все еще не оправдывает его стремления упираться в закон даже тогда, когда того не требуется. Не то, чтобы я осуждаю, но понять не смогу точно. — Влади не делает ничего, за что его можно было бы осудить, — пожимает плечами Пелагея, — Ему было необходимо выжить после большой боли любой ценой, и он выбрал для себя тот метод, который смог. Стоит признать, что зла он своим решением никому не причинил. Назар на пару секунд глохнет будто бы и сам не знает, почему. В его голове крутится «выбрал тот метод, который смог», и оно какого-то черта отзывается. В чертогах разума, между ребер, в глубине сущности, словно что-то знакомое и применимое, хотя причин считать это самое что-то личным нет вовсе. Или, может, все же есть, иначе бы в груди ничего не зашевелилось, а там, между прочим, теперь какая-то суматоха, Назар сипло втягивает воздух и давится им. Он давится пониманием — кажется, он сам тоже выбрал для себя метод, благодаря которому не только выжил, но и продолжает жить дальше, ведь иных объяснений, с чего вдруг Федор, Андрей и Миша твердят, что он бежит, нет. Назар не трус, никогда им не был, не боялся ни убивать, ни умирать, хоть и не сумел встретиться со смертью до сих пор, но он действительно имеет некоторые опасения. Что все, кого он любит, обязательно умрут, ведь он в их жизнях подобно дамоклову мечу, нависает над головой угрозой и несет своим присутствием сплошные риски. Так ли оно на самом деле? Да черт разберешь, Назара все убеждают в обратном, он же стоит на своем, но не из-за принципиальности, а потому что одного подтверждения ему хватило. С лихвой, на годы вперед — ничего не переиграть и не изменить, он знает, потому пытается теперь хотя бы предотвратить. Пытается защитить от самого себя. Но есть ли в этом необходимость? — Господин Вотяков? — зовет его Пелагея, — С вами все в порядке? — Да, конечно, — кивает Назар, смаргивая наваждение, — Прошу прощения, я немного задумался. О чем вы говорили? Пелагея не отвечает ему, она окидывает его пристальным взглядом, неожиданно кладет свою ладонь поверх его лежащей на столе, слегка сжимает ее и улыбается одними глазами, отчего на веках ее выступают глубокие морщины. — Я не знаю, что мучает вашу душу, какие тревоги лишают ее покоя, но знайте, что вы заслуживаете прощения и любви Творца нашего, — объявляет она, — И сколько бы зла вы не совершили, какую бы вину не испытывали, вы уже платите немалую цену за свои грехи. Не казните себя еще больше, ни к чему это. Прошлое вы не можете изменить, но вы в силах повлиять на будущее. И это куда важнее, чем линчевать себя за то, что уже не вернуть. — Я сгубил слишком много невинных душ, — едва связывая слова, отвечает Назар, — Больше, чем следовало. Хуже только то, что я мог их спасти, но не сделал этого. Они все умерли по моей вине. — Вы думаете о том, скольких вы сгубили, и забываете про то, скольких спасли, — отзывается Пелагея, — Конечно, невозможно сравнивать, когда речь идет о жизни. Потеря остается потерей, смерть остается смертью, и неважно, кого больше — погибших или уцелевших. Но то, что вы, имея большую силу, не обращаете ее в зло, и является спасением вашей души. Вы несете свет, хоть и были рождены во тьме. Помните об этом. — Это не искупит мои грехи. — Быть может. Но это позволит понять вам, что вы способны творить добро, которое нужно нам всем. — Ничего из того, что я делаю, не избавит меня от вины, — невесело усмехается Назар, — От нее нет исцеления. — Есть, — уверенно возражает ему Пелагея, — Вам нужно всего лишь признать ее и попросить прощения. Но не у Творца, а у самого себя за те ошибки, что вы совершили. А еще понять — не вся вина, которую вы испытываете, действительно принадлежит вам. — Что вы имеете в виду? — Что порою мы казним себя за том, в чем невиновны. На такое способны лишь те, кто сохранил свою душу. А ваша, какой бы сломанной не была, все же на месте. Замолкнув, Пелагея убирает руку, улыбается теперь уже чуть ярче и встает со своего места. Пока она наливает себе воды в бокал, Назар гипнотизирует взглядом ее опустевший стул и пытается понять, а не были ли случаем друзья правы, когда говорили, что не вся вина за смерть Валерии и Зои принадлежит ему одному. Быть может, он и впрямь зря казнит себя, ведь не его рукой они были загублены, а рукой убитого горем Маскурова, потерявшего сына. Назар не мог знать, что он придет по души его семьи, он не мог предугадать. Он пытался защитить их, и у него почти вышло. Это самое почти и отрезвляет. Обязан был вообще-то, но не справился, и ценой стали две жизни, две ни в чем неповинные души. Такой грех не отмолить, да и молитв Назар не знает. Только проклятия, и одно из них на нем самом. Не клеймо убийцы даже — опасность, которую он за собой несет. И которую он ни за что на свете не притащит к тем, кто того не заслуживает. К Марку в том числе. — Подумайте о том, действительно ли ваша вина оправдана, — будто прочитав его мысли, вновь подает голос Пелагея, — И действительно ли вам следует так казнить себя за то, что вы когда-то сделали или не сделали. — Я не казню себя, — качает головой Назар, — Но и прежних ошибок не допускаю. Я всего лишь защищаю то, что мне дорого, так, как могу. — Попробуйте иначе. И вы увидите, что ваш метод не единственно верный. — А если окажется, что он все же был верным? — Вы запросто вернетесь к нему. Если будут живы те, кого я защищаю, после такого рискованного маневра, думается Назару. Он вовсе не консервативен и не упрям, он не отрицает альтернативы, но опыт ему на то и дан, что позволяет осознать — некоторые способы лучше не менять. Если они доказали свою эффективность, то их и стоит придерживаться, иначе можно заплатить слишком высокую цену за попытку выбрать другой путь. Но Назар ведь уже допустил то, что допускать не собирался, когда забрал Рому из приюта, и это как раз стало отклонением от маршрута. К беде это решение, как ни странно, не привело, так, может, и любые другие не станут ошибкой? А что если он и правда попробует иначе? Не превращаться же ему в Влади, упаси Творец, это даже для Назара слишком. Он может избрать нестандартный метод, отличающийся от привычного. Он может дать себе шанс. Может ведь? — Дайте себе шанс попробовать иначе, — озвучивает вслух Пелагея то, что он едва прокрутил в голове, — Вы заслужили этого. Хотя бы за то, что немало сделали для других. — Хотелось бы верить, — вздыхает Назар, а затем, прокашлявшись, переводит тему, — Наверное, я должен объяснить, почему попросил вас подделать документ? — Было бы неплохо. Назар, разумеется, не говорит правду, а пересказывает ту легенду, которую выдумал еще в тот день, когда забрал Рому из приюта. Пелагея ему верит или же делает вид, не столь важно, во всяком случае она не ставит под сомнение прозвучавшие слова, кивает понимающе и сообщает, что в таком случае даже рада, что смогла помочь. Мол ребенку не стоит оставаться без духовных родителей, даже если рожден он был не в законном браке, ведь любовь и защита Творца не от этого зависят, они есть, и все тут. Назар с нею соглашается, думая про себя, что старый дурак давно уж разучился и любить, и защищать, и собирается было попрощаться, чтобы поехать дальше по делам, как Пелагея вдруг задерживает его следующим вопросом. — Народ в Нижнем Городе успокоился, — заявляет она, — Эльфы увидели, что Его Величество готов им помогать, и медленно отпускают свои страхи. А это значит, что скоро у них появятся требования. Вы ведь понимаете, о чем я? — Понимаю, — подтверждает Назар, — Но повлиять не могу. Советы такого толка раздавать я не имею права. — Слова — не ваше оружие, — улыбается Пелагея, — Ваше оружие это знание и деяния. И как раз вы, я уверена, знаете, кому можно довериться в таком деле. — Вы предлагаете мне найти жениха Его Величеству? — смеется Назар, — При всем уважении к вам и вашей мудрости, извините, но нет. Я не сваха, и мои обязанности не заключаются в том, чтобы проводить смотрины. Пусть этим занимается Парламент. — Я не говорю, что вы должны искать. Я лишь прошу вас сделать так, чтобы народ доверял тому, кто будет выбран Его Величеством. — И как я могу повлиять на народ? — Ваша благосклонность много значит, не так ли? Назар вдруг задается вопросом, кто перед ним: мудрая Старейшина или старая плутовка? Откуда вот ей, посвятившей свою жизнь учениям Творца, быть столь разборчивой во всех этих закулисных играх? Потому что права же, как ни крути — если сам глава Легиона проявит благосклонность к жениху короля, то народ даже сомневаться не станет, точно ли он достоин чести стать мужем Марка. Эльфы подхватят эту благосклонность, пронесут ее через земли Верхнего и Нижнего Города, поселят в своих сердцах и не возразят никогда. Они уверенностью Назара будут успокоены, а если уж кандидат окажется красивым, молодым и желательно с трудной судьбой, то признание окружающих он завоюет быстро. Любят что темные, что светлые, что молодые, что старые грустные истории вышедших лицом юнцов. Романтику в этом видят, печаль, свой какой-то шарм. Что-то вроде «не мы одни страдаем, вон как бывает у других». Ничто так не заставляет проникнуться, как чужое горе. Назар сам видел, как это работает, когда Марк якобы держал траур. Но вот чего он не понимает, так это двух вещей. Кого в итоге тащить к алтарю и с чего вдруг от Пелагеи исходит такая просьба? Последняя, впрочем, решает объясниться. — Я люблю свой народ, — говорит она, — И хочу, чтобы он жил в покое и мире, зная, что будущее ему уготовано. Но для покоя и мира недостаточно веры и молитв, ведь всегда нужны стабильность и уверенность в завтрашнем дне. Вы их можете дать, потому что в вас не сомневается никто. Только поэтому я прошу об услуге. Как и прежде, здесь нет личных целей и корысти. Только желание успокоить души тех, кто вкусил достаточно страданий. — Я и не думал, что вы преследуете какие-то свои цели, — качает головой Назар, — Вы не создаете такого впечатления. Но, увы, я не могу обещать вам, что точно выполню вашу просьбу. Слишком много переменных может возникнуть. — Я понимаю, — кивает Пелагея, — Но если вдруг у вас будет такая возможность, пожалуйста, вспомните о моих словах. Это нужно не мне, это нужно народу. И самому Его Величеству. — Я сделаю все, что будет в моих силах. — Благодарю. — И я вас. От Пелагеи Назар уезжает и прокладывает свой путь к югу, закончив, наконец, с личными делами и взявшись за выполнение своих прямых обязанностей. Пока он скачет в Цворик, чтобы взглянуть, как там идет процесс открытия казарм, он думает о том, что месяц, наверное, будет тянуться бесконечно долго. И, разумеется, ошибается в своих предположениях.

***

О просьбе Идана найти ему детей на обучение Назар вспоминает совершенно случайно, когда, оказавшись в Калкулусе, куда отправился для открытия очередного по счету подразделения Легиона в Нижнем Городе, натыкается на лавку с ювелирными изделиями с примыкающей к ней мастерской. Он долго смотрит на вывеску, пытаясь понять, почему у него такое ощущение, будто он забыл о чем-то важном, и едва сдерживается, чтобы не хлопнуть самого себя по лбу, когда в голове воскрешаются слова Марка, сказанные в последний день в Пальмире. А он как раз говорил, что Идан не прочь мелюзгу к себе забрать, и как Назар мог упустить это из внимания, совсем неясно, но справедливости ради, он так умотался с этими делами армии, что поблагодарить Творца стоит, раз помнит еще, как его вообще зовут. Впрочем, от обязанности помочь его это не освобождает, потому он подзывает к себе Ивана Шабашова, одного из более менее сносных солдат из сопровождающих его в разъездах, и просит его заняться вопросом. — Двадцать детей, желательно, чтобы из семей ювелиров, — объявляет Назар, — Девочки или мальчики, не столь важно, но не слишком маленькие. Скажем, лет от десяти. Как найдешь, отправь всех в Претиоз к герцогу Залмансону, он будет предупрежден. И солдат в сопровождение выделить обязательно, по меньшей мере пятерых. Узнаю, что дети ехали одни — голову откручу. Все ясно? — Так точно, — бодро отзывается Шабашов и, чуть стушевавшись, спрашивает, — А родителям как объяснить, почему я их детей забираю? Приказ главы Легиона? Наверное, с выводами о том, что солдат этот сносный, Назар поспешил. — Из приютов детей забрать надо, — устало вздыхает он, думая про себя, и вот как тут делегировать полномочия то, если без него делов натворить рискуют, — Сирот и беспризорников. У родителей никого отнимать не нужно. — А, — растерянно произносит Шабашов, — Прошу прощения, не так понял. Приказ ясен. Разрешите приступать к выполнению? — Иди, — кивает Назар, а когда Шабашов, отдав честь, разворачивается и собирается было уйти, бросает ему вслед, — Срок неделя. Как управишься, пришли мне гонца. Самому Назару, впрочем, времени дают меньше. Дарио отправляет ему письмо в тот же день с напоминанием, что пора бы уже возвращаться в Далорус на именины Иды, а иначе последствия будут страшные, и вообще, капитан, побойтесь Творца и пожалейте нервы окружающих. Он не оставляет никакого выбора, потому Назар, мысленно удивившись тому, как быстро, однако, пролетел месяц, сначала посылает гонца к Идану с предупреждением о предстоящем прибытии детей и уже потом едет в столицу, едва ли осознавая себя от чудовищной усталости. Недели выдались сложные. Новые подразделения по всему Нижнему Городу, на которые были выделены деньги из казны, какие-то личные поручения Марка, завершение набора сирот в Легион, помимо прочего и свои мелкие дела, и все это с минимум сна, потому что некогда спать, задач полно. Назара еще и попросили явиться на свадьбу графа Константина Молахова и герцогини Светланы Авдеевой, поскольку проходила она не в Пальмире, а кто-то из статусных лиц присутствовать должен был, и он еще целый день потратил на сушку десен и попытки выглядеть уместным. После его чуть не затащили на обряд имянаречения сына барон и баронесса Кособуцкие, которые финансировали реконструкцию стекольного завода в Форамене, но Назар все же сумел увильнуть, сославшись на свою занятость. В целом то он ничего не имел против, подумаешь, пару часов потратить, тем более что повод неплохой, однако все эти светские мероприятия все еще были не для него, вот потому он и отказался принимать участие, а вместо себя отправил Лазина с мужем. Они же тоже дворяне, к тому же молодые, им подобные события больше по душе, они к ним привыкшие. Да и в стране, можно сказать, не последние эльфы, Лазин так точно в Легионе известен. Примерно такой логикой руководствовался Назар и не прогадал — Кособуцкие остались довольны визитом гостей и ничего не сказали на тему того, что глава армии посмел проявить пренебрежение или неуважение по отношению к тем, кто помогает восстанавливать страну. И вот весь этот круговорот событий, масса вопросов, требующих скорого, а то и срочного решения, головная боль то с одним, то с другим, то с вообще третьим, все это так страшно изматывает, оказывается, что Назар удивляется, как ему раньше на все сил хватало то. У него закрадывается страшное подозрение, что это старость близится, но он от него отмахивается, как от навязчивой и определенно дурной мысли, и приказывает себе собраться. Столько всего еще предстоит сделать, что не время расклеиваться, вот совсем не оно. Лет двадцать еще надо быть в строю — как раз до момента, пока Рома не сможет взять под свое крыло Легион, а потом уже можно и на покой. И сын на ноги встанет, и управление армией передано, а что еще Назару то нужно? Разве что дочь замуж выдать, когда вырастет, но это вообще другая история, там придется считаться не только с мнением Марка, но еще и с северными, которые наверняка потребуют брака с кем-то из представителей их народа. Оправдано ли это? Само собой, по их мнению то Надя дочь Кирилла, и у них есть основания просить заключения союза. Незборецкие, вероятно, будут так и вовсе настаивать на этом, но их понять можно. Говоря о Наде, они имеют в виду не только принцессу, но и внучку, а желание держать рядом родную кровь вполне себе объяснимо. Что необъяснимо, так это то, почему Назар вообще думает об этом всем, если оно произойдет в далеком будущем, но он причину понимает и даже признает. Тоска по своим детям — вот что на него напало, пока он гонялся по всему Нижнему Городу, и избавления от нее нет. Хотя один вариант имеется, и он гласит, что пора бы уже возвращаться в Пальмиру. К счастью, срок почти на исходе, пару дней, и будет во дворце. Но для начала праздник, о чем ему, едва он пребывает утром в резиденцию, говорит Дарио. — Ида еще не проснулась, так что мы успеем сделать ей сюрприз, — тараторит он, суя Назару в руки маленький букет желтых кустовых роз, перевязанных розовой лентой, — За завтраком подарите ей цветы, а потом, заклинаю вас, уведите ее куда-нибудь. В сад или город, да хоть в штаб, но чтобы в резиденции до вечера ее не было. Иначе мы не успеем все подготовить. — Прошу прощения, подготовить что? — любопытствует Назар, — И что ты мне прикажешь делать с Идой весь день? — Да хоть из лука стрелять учите, мне то какое дело? — чуть ли не возмущенно восклицает Дарио, подталкивая его в спину и уводя к лестнице, — От вас требуется, чтобы Ида ни в коем случае не зашла в зал, пока мы все не организуем к празднику. Отвлекайте, как хотите, капитан, но если наш план провалится, я вам голову откручу. — Виейра, — строго окликает его Назар, — Не забы… — Так, — Дарио, остановившись, тычет пальцем ему в грудь и говорит, — Меня вообще не волнует, чем вы там собрались запугивать и угрожать. Здесь я хозяин, и вы сейчас не мой капитан, а приглашенный на именины моей дочери гость. А еще мой помощник, потому не дай Творец Ида что-то узнает, мой гнев вы почувствуете на себе сполна. Так что свой капитанский тон оставьте при себе, идите переоденьтесь, а потом спускайтесь в столовую поздравлять Иду. — С каких пор ты указываешь, что мне делать, а не наоборот? — С тех самых, как выяснил, что устроить сюрприз такой любопытной дочери, как Ида, за гранью возможного без содействия третьих лиц. — Почему ты просишь меня? В резиденции что, слуги закончились? — Капитан, — с нажимом говорит Дарио, — Имейте совесть. Если я прошу вас, значит, так надо, и нечего задавать лишние вопросы. Ну помогите вы мне, от вас требуется всего то развлечь именинницу до вечера, а после вы сможете отдохнуть. Даю слово, что это в первый и последний раз. — Уму непостижимо, — ворчит Назар, — Я твой капитан, а не няня твоей дочери. — Пожалуйста. Дарио складывает ладони вместе и принимает самое жалобное выражение лица, на которое только способен, что с учетом его широких плеч, темной бородки и довольно устрашающего вида выглядит довольно комично, даже брови сводит домиком, и Назар, поторговавшись с собой, все же кивает. — Ладно. Давай по порядку, куда именно нельзя пускать Иду и когда мне нужно ее вернуть? Назару дают четкую инструкцию, четверть часа на то, чтобы привести себя в порядок, и массу наставлений, как управиться с пятилетним ребенком, если он генерирует энергию быстрее, чем она расходуется. Дарио шутливо подмечает, что это станет такой своеобразной тренировкой перед возвращением в Пальмиру, где придется денно и нощно проводить время с не менее активным Ромой, на что получает лишь уничтожающий взгляд. Жаль лишь, что последний работает не так, как раньше, и должного эффекта не производит. В столовой Назар, завидев виновницу переполоха, одетую в платье светло-зеленого цвета, подходит к ней и вручает букет, чем вызывает очень бурную реакцию. — Это мне? — с восхищением спрашивает Ида, — Спасибо вам большое! Я поставлю их в вазу и буду любоваться ими каждый день. — Пока не завянут, — бормочет себе под нос Назар. — Что? — Ничего. Поздравляю тебя. Ида, просияв ярче солнца, прижимает цветы к груди и с деловым видом шествует к столу, где в самом начале его для нее поставили высокий стул. Она усаживается на него, болтая в воздухе ногами, недостающими до пола, и приглашает всех присутствующих разделить с ней трапезу. Назар, не выдержав, усмехается, и Дарио, стоящий под боком, тут же кидает на него предупреждающий взгляд. — Ведите себя соответствующе, — просит он шепотом, — Не забывайте, что она сегодня именинница. — Да, конечно, — кивает Назар, даже не пытаясь скрыть широкую улыбку, — Я буду образцом для подражания. После утренней трапезы служащие резиденции расходятся якобы по своим делам, Эдда отлучается на осмотр к целителю, а Дарио передает ожидающую невесть чего Иду в руки Назара. Последний, оставшись с девчонкой в столовой, мучительно размышляет, что ему с ней делать, и не придумывает ничего лучше, кроме как предложить ей то, что умеет сам. — Хочешь, я научу тебя стрелять из лука? — Из лука? — удивляется Ида, — Из настоящего? — Конечно, — отвечает Назар, мысленно предполагая, убьет ли его Дарио за то, что его дочери дали в руки оружие, и тут же отмахивается от всяких опасений. А нечего было оставлять его с ребенком на весь день без всякого предупреждения, это же и есть карт-бланш на любые способы развлечения, — Так хочешь? Разумеется, Ида хочет, потому они собираются и покидают резиденцию, дабы обитатели ее могли подготовить то, ради чего Назара и вынудили играть роль няни. И он честно старается соответствовать, но после того, как битые полчаса уговаривает девчонку переодеться во что-нибудь другое, более удобное, на что получает отказ, аргументированный тем, что имениннице положено быть нарядной, машет рукой и решает, что он будет очень лояльным воспитателем. Настолько лояльным, что если бы солдаты увидели его таким, глазам бы своим не поверили и подумали, что они успели что-то натворить, за что их обязательно вскоре накажут. Поскольку в саду стрелять оказывается особо негде, Назар везет Иду в штаб, где Лазин, проводящий собрание с основным составом командования в кабинете, завидев их, забавно округляет глаза, стоит столбом пару секунд и лишь затем, опомнившись, отдает честь. Все присутствующие вскакивают со своих мест и спешат поступить так же. — Вольно, — командует Назар и, подозвав Лазина к себе, тихо говорит, — У меня тут нарисовалась юная дама, которую нужно научить стрелять. Есть лук и стрелы размером поменьше? — Но я хочу стрелять из большого, — возражает Ида, — Из настоящего! — Боюсь, такой лук будет больше тебя самой, — улыбается ей Лазин, — Давай ты возьмешь тот, что поменьше, а как только научишься им управлять, я дам тебе размером больше? — Давайте, — легко соглашается Ида, а затем, скомкав в руках ткань на своем чудном платье, добавляет, — А у меня именины сегодня! Мне шесть исполнилось. — Ничего себе, — отдав команду одному из солдат принести лук и стрелы, притворно удивляется Лазин, — Да ты уже почти взрослая. Поздравляю тебя. Что тебе подарили? Пока он забалтывает девчонку, принести успевают и лук, и стрелы, Назар подхватывает их, берет Иду и, извинившись перед Лазиным за столь внезапное вторжение, уводит ее на стрельбище, где как раз один из младших отрядов мальчиков проводит тренировку. Чтобы не отвлекать их особо, Назар занимает место чуть поодаль, ставит три мишени, которые ему любезно одолжили, на небольшом расстоянии и принимается за то, что умеет лучше остального — учить делу. — Это лук, — присев на корточки напротив Иды, объявляет он, демонстрируя ей ее оружие, — У него есть рукоять, два плеча, верхнее и нижнее, и тетива. Чтобы правильно стрелять из лука, тетива должна быть хорошо натянута, но не слишком сильно, иначе она может лопнуть. Помимо этого, держать лук нужно правильно, если хочешь попасть в цель. Ты когда-нибудь видела, как пускают стрелы? — Видела, — кивает Ида, — Папа и господин Логвинов, ой, то есть граф Логвинов стреляли в саду. Граф Логвинов выиграл. — Ни разу не удивлен, — усмехается Назар, — Что ж, раз ты видела, как это делается, давай попробуем. Пробует Ида с неисчерпаемым энтузиазмом. Разумеется, держит лук она неправильно, стойку тоже принимает не ту, которую нужно, да и в целом мало понимает, как все это должно работать, но Назар и не требует от нее ничего выдающегося. Он прекрасно осознает, что она совсем еще ребенок, которому по большому счету наплевать, а какая должна быть техника, потому он только исправляет совсем уж грубые ошибки и помогает включиться в процесс. Критикует он, что ему несвойственно, ласково и в основном в виде советов, сам несколько раз показывает, что именно необходимо сделать, и, в конце концов, пустить стрелу у Иды все же получается. Та пролетает пару ярдов и, не добравшись до мишени, падает на землю. — Очень даже неплохо, — комментирует Назар, — Ты молодец. Еще раз? — Почему она не долетела? — спрашивает Ида, — Я что-то сделала не так? — У тебя рука ходуном ходит, — объясняет Назар, — Она дрожит, из-за этого сбивается прицел и ослабляется натяжение тетивы. Заметив, что Ида смотрит на него с непониманием, он вздыхает, перестает быть капитаном и пробует по-другому. — Смотри, — Назар садится позади нее, сразу разворачивает ее корпус, помогая ей принять правильную стойку и, положив свои руки поверх ее, говорит, — Держи крепче рукоять, так сильно, как только сможешь. Держишь? — Да. — Тяжело? — Да. — А теперь попробуй держать крепко, но не сжимать со всей силы, — советует Назар, — Немного расслабь пальцы. Легче? — Легче, — отзывается Ида, — Можно стрелять? — Натягивай тетиву и пробуй. Следующие попытки оказываются удачнее, чем предыдущие, но стрелы по-прежнему не попадают по мишеням и падают на землю. Одна из них вонзается в место очень близкое от конечной цели, о чем Назар говорит, дабы приободрить Иду, но та упрямится, повторяя, что ей обязательно нужно выстрелить так, чтобы прямо в центр. — Раз в центр, то давай так, — вздыхает Назар, перетаскивая мишень ближе, отходит от нее и призывает действовать, — Пробуй. Ида пробует. Еще и еще, пока у нее не получается попасть в самый краешек, но зато не в землю, затем ближе к цели и, наконец, в центр с довольно близкого расстояния. Она очень старается, щурит один глаз, как ей объяснял Назар, принимает очень сложное и сосредоточенное выражение лица, долго прицеливается, даже язык от усердия высовывает, и все ее труды не обходятся даром. В тот момент, когда стрела все же попадает в красную точку на мишени, Ида еще пару секунд стоит, приглядываясь, точно ли получилось, а затем подскакивает на своем месте, бросает лук и обнимает Назара за ноги. — Получилось! — восторженно пищит она, — Я попала! — Ты молодец, — смеясь, хвалит ее Назар и гладит ладонью по волосам, стараясь не испортить ее прическу и не выдернуть случайно ленту из волос, — У тебя отлично выходит стрелять. Хочешь попробовать с более дальнего расстояния? — Хочу, — с готовностью кивает Ида, воодушевленная первыми успехами, — Только обещайте помогать. — Обязательно. Впрочем, запала Иды на обучение в таком формате хватает ненадолго, и Назар, помня о том, что возвращаться в резиденцию до вечера им нельзя, вносит некоторое разнообразие в их занятие, предлагая устроить турнир. Он клянется не поддаваться, дабы не задевать гордость своей юной соперницы, обещает состязаться честно и устанавливает мишени на относительно небольшом расстоянии. По результатам жеребьевки, которую им проводит подошедший к ним чуть позднее Лазин, первый выстрел остается за Идой. — Стреляет графиня Ида Виейра, первый круг, — объявляет Лазин важным тоном, — Прошу. Она вся собирается, концентрируется, беря прицел, замирает в статичной позе на несколько долгих секунд, будто бы даже дыхание задерживает и отпускает тетиву. Стрела, пролетев несколько ярдов, вонзается ровно в центр. Назар, нисколько не кривляясь, хлопает. — Превосходно, — заключает Лазин, — Граф Вотяков, ваша очередь. Чтобы уж совсем не выдавать себя, Назар не стреляет мимо, а попадает в мишень рядом со стрелой Иды, но чуть дальше от цели. Дается ему это непросто, и не потому что он не умеет поддаваться, а потому что управлять луком он умеет с шести лет и навык свой отточил давно уже до идеала. Но игра на то игра, чтобы придуриваться, этому Назар тоже научился, потому он только разводит руками и абсолютно спокойно принимает поражение в первом круге. — Не мой день, — вздыхает он. — Это все ветер, — успокаивает его Ида, — Видите, листья шевелятся. Не переживайте, в следующий раз у вас обязательно получится. Лазин едва успевает подавить усмешку, Назар кое-как сдерживает улыбку и кивает, принимая поддержку. Ему забавно слышать это, но справедливости ради Ида хочет как лучше, сочувствует и приободряет, и разве это не славно? Славно, конечно, потому высмеивать нельзя ни в коем случае. Во втором круге Назар на всякий случай выигрывает, чтобы все это выглядело правдоподобно, чему Ида совсем не расстраивается, а с азартом приступает к заключительному, решающему этапу их состязания. К тому моменту вокруг них скапливается толпа из солдат младшего отряда, они все, затаив дыхания, ждут итога и ни за кого не болеют, поскольку выбирать в таком случае для них чревато. Назар — глава Легиона, тот, кому они все подчиняются безоговорочно, Ида — дочь Дарио, управляющего всем Нижним Городом. И как тут выразить благосклонность, если благосклонным надо быть к обоим? Да никак, потому ребятня и не выступает особо, лишь галдит и внимательно наблюдает за происходящим. В третьем круге Назар стреляет первый, поскольку выиграл во втором, дожидается ощутимого порыва ветра и лишь тогда выпускает стрелу, что, пролетев нужное расстояние, вонзается в самый край мишени. Ида сочувствующе улыбается ему, мол, не расстраивайтесь, встает на свое место и судорожно вздыхает, определенно точно испытывая некоторое волнение. Она окидывает взглядом толпу зевак, принимает очень решительный вид и, встав в стойку, делает свой последний выстрел в турнире. Само собой, она выигрывает, с чем ее хором принимаются поздравлять все подряд. — Ты умница, — одобрительно кивает Назар, хлопая ее по спине, — Стреляешь в первый раз, а уже победила меня. — Новичкам везет, — пожимает плечами Ида, вертя в руках свой лук, — Так папа говорит. Что мы будем делать дальше? Занятие ей находится быстро: она все так же истязает мишени, но уже в компании ребят из младшего отряда, которые по возрасту старше ее от силы на года три. Назар далеко не уходит, остается присматривать, новобранцев у их командующего он отпрашивает под предлогом того, что один раз можно, и занимает место чуть поодаль, откуда наблюдает за Идой и другими детьми. Лазин решает задержаться тоже. — Чудная девочка, — улыбается он, — Очень чуткая и открытая для своих лет. Каждый раз, когда вижу ее, удивляюсь, насколько она похожа характером на графа Виейру. — Что-то общее и впрямь есть, — соглашается Назар, а затем, прокрутив в голове еще раз услышанные слова, осторожно уточняет, — Своих хочешь? — Само собой, — невозмутимо кивает Лазин, — Но, наверное, не сейчас. Мы едва поженились, нам бы свыкнуться тут, а потом уже можно и детей заводить. Того гляди и обстановка улучшиться в Нижнем Городе. — Хотите пожить для себя пока? — Вроде того. Дети — это замечательно, но торопить Глеба я не хочу. Да и сам торопиться тоже не особо горю желанием. Мне бы принять до конца тот факт, что мы вообще обетованы. — Два с лишним месяца прошло, — напоминает Назар, — До сих пор не свыкся? — А до того, как я смог назвать его своим мужем, я год ждал окончания его траура и еще столько же времени потерял на войне, — вздыхает Лазин, — Мне порой казалось, что не суждено, что весь мир против, а значит, мне надо просто смириться и перестать идти против ветряных мельниц. Глеб, он ведь заслуживает чего-то большего, чем брака с солдатом, что может умереть в любой момент. Не подумайте, я люблю Легион, он вскормил меня и поставил на ноги, и за него я умру, но это ведь всегда риск. Военное дело не дает гарантий, сегодня ты жив, завтра мертв, и это не изменить одним желанием. Я поэтому думал, что, может, мне стоит освободить Глеба, я даже предлагал ему разойтись, а один раз и вовсе прогнал, но все без толку. Ему было наплевать на любые препятствия, он даже судей был готов подкупить, чтобы лишиться титула. Он был согласен и до сих пор не против таскаться по гарнизонам, только бы со мной. И меня, если честно, это до сих пор удивляет. — Почему? Лазин отвечает не сразу. Он какое-то время молчит, наблюдая за тем, как Ида объясняет какому-то мальчишке, как принять правильную стойку, закусывает нижнюю губу и, вздохнув, вновь подает голос. — Не знаю, — пожимает плечами он, — Наверное, потому что меня не покидает ощущение, что я ничего не могу дать взамен. Глеб добился дарования титула для меня, отдал дела в Верхнем Городе кузену, перебрался ко мне в Нижний Город, отказался от пышного торжества, согласился жить со мной здесь, мотаясь из подразделения в подразделение. Он постоянно чем-то жертвует, постоянно что-то делает для того, чтобы мы могли быть вместе, а я… Ну что я могу ему предложить? Я даже прямо спросил его об этом, когда он только прибыл в Далорус, потому что испугался, что лишаю его всего того, что у него могло бы быть, не будь меня. А он обиделся. — Обиделся? — вопросительно гнет бровь Назар, — На что? — На абсурдный, как он сказал, вопрос, — усмехается Лазин, — Мол я совсем сдурел такое спрашивать. Как выяснилось, я могу дать ему то, что он не смог бы никогда получить ни при помощи денег, ни при помощи титула. — И что же? — Защиту, верность и любовь, — раздается позади знакомый голос. Назар даже головы не поворачивает, потому что через мгновение сбоку от Лазина возникает Глеб, что протягивает ладонь для приветствия и, поздоровавшись, смотрит на мужа взглядом, полным нежности. — Ты можешь дать мне то, что не измерить ценой, — продолжает он, — И то, ради чего я бы отказался не только от титула, но и от всего на свете. — Это неразумно, — качает головой Лазин, — Я рад, что этого не понадобилось. Лишать тебя того, что принадлежит тебе по праву рождения, верх эгоизма. — Пытаться выдать меня замуж за престарелого эльфа — вот что такое эгоизм, — возражает Глеб, — Манипулировать мной, грозить мне тем, что тебя посадят в тюрьму, запирать меня дома, лишь бы не позорил семью, заставлять принимать чужие условия, ломать мою волю. Это все — эгоизм. А то, что ради брака с тобой мне всего лишь нужно было отказаться от всякой мишуры — это выгодная сделка. И я бы без раздумий пошел на нее, если бы не было иных вариантов. Ответить Лазин не успевает, его кто-то окликает из солдат, он отходит изучить какие-то бумаги, и, когда Назар остается с Глебом один на один, последний тяжело вздыхает, глядя куда-то вдаль. — Окажите мне услугу, будьте так добры, — просит он, — Убедите Максима, что я ничем не жертвую, находясь здесь в качестве его мужа. Я уже устал смотреть, как его мучает беспричинная вина, и не иметь ни малейшей возможности хоть что-то сделать. Прикажите ему не переживать. — Боюсь, приказы такого рода я не имею права отдавать, — качает головой Назар, — Но вы правы, его вина не имеет никаких оснований. Вы не пробовали объяснить ему, что вас все устраивает? — Пробовал, конечно, — кивает Глеб, — Я прямо говорю ему, что счастлив с ним. Все эти деньги и статусы ничего не значат на самом деле, но он продолжает считать, что заставил меня пройти через путь лишений, чтобы мы были здесь и сейчас. А это ведь совсем не так. Если бы не было другого способа добиться брака, я бы без раздумий отказался от титула, потому что титул мне не дал ничего в этой жизни. С Максимом мне все кажется чистым, светлым и правильным. Я как будто… Не знаю. Окружен тем, чего у меня не было раньше при наличии немалого количества денег, дорогих одежд и огромного дома. С ним я цельный, а без него… Без него мне просто не надо. — Дайте ему время, — советует Назар, — Рано или поздно он поймет, что все так, как должно быть. Он неглупый и даже не такой черствый, как я. Ему просто нужно свыкнуться с мыслью, что он ничего у вас не отнимает. — Вояки сложные создания. — Служба у нас такая. Глеб мягко усмехается, и лица его касается будто бы яркий свет, когда он смотрит на Иду, деловито демонстрирующую тактику правильной стрельбы из лука. Назар прослеживает за его взглядом, улыбается следом и думает, что странные какие-то эти юнцы. Вроде хотели брака, вроде рвались к созданию семьи, вроде добились желаемого, а все равно беспокоятся. И ладно бы по делу, так они на пустом месте тревоги взращивают и зазря тяготят себя глупыми мыслями. Все ведь у них есть, все они получили, к чему так стремились. И чего ради волнуются и спорят? Один Творец, наверное, знает. Впрочем, Назар особо не переживает, думается ему, что все наладится спустя время. А его, к счастью, много, целая вечность впереди. Спустя час отряд, с которым Ида устроила турнир по стрельбе, забирают на обед, а ей самой надоедает возиться с луком, и она принимается издалека следить за тем, как новобранцы бегают по полигону под строгие окрики командующих. От Назара это не скрывается. — Интересно? — спрашивает он, встав позади Иды. — Очень, — кивает она, вскинув голову, — А можно мне тоже? — Ты в платье, — напоминает Назар, — Перепачкаешься вся, а нам еще обратно ехать. Повесив нос, Ида грустно вздыхает, проводит руками по ткани своего платья на юбке и поджимает губы, силясь сдержать слезы. Она выглядит настолько расстроенной, что у Назара сердце екает, он морщится и, немного подумав, протягивает ей ладонь. — Пошли, мы что-нибудь придумаем. Сначала он ведет ее пообедать, после размышляет, как им быть дальше. Выход находится быстро: в прачечной, стоящей позади главного здания штаба, Иде выдают штаны и рубаху почти по размеру, в которые она ловко переодевается, сложив после свое платье аккуратно и передав его Назару. Туфли на ее ногах тоже не особо подходят для беготни по полигону, потому они выпрашивают еще и сапоги, клятвенно пообещав вернуть позже, и следуют к тренировочному полю. Там Ида неуверенно топчется, не спеша присоединиться к ребятне, и вскидывает на Назара просящий взгляд. — А вы можете, пожалуйста, собрать мне волосы? — Куда ж мне деваться, — вздыхает Назар, — Ну давай попробуем. Гребня под рукой, разумеется, не оказывается, ровно как умения сооружать прически, но Назар, собрав мысли в кучу, осторожно принимается плести косу, вспоминая, как это делала его мать. Он делит волосы Иды на три части, аккуратно и поочередно перекручивает их, а на конце все это безобразие перевязывает лентой. Получается вроде сносно. — Так лучше? — Просто замечательно, — отзывается Ида. Она коротко обнимает его за плечи и добавляет, — Спасибо вам большое! Не дождавшись ответа, она уносится к полигону, где ее останавливает командующий младшим отрядом. Ида указывает рукой на Назара, тот кивает в знак того, что ее нужно пустить, и усаживается прямо на землю под дубом. Его немного клонит в сон, он мало спал и почти не отдохнул, но он не позволяет себе провалиться в дрему и какое-то время наблюдает за тренировкой. Ида, что удивительно, наравне с новобранцами бегает по полигону, не просит поблажек или послаблений, громко и заливисто хохочет, когда проваливается в небольшие ямки, спотыкается, но отряхивается, встает и мчится дальше. Будучи, между прочим, графиней, дочерью не последнего эльфа в стране, она ведет себя точно так же, как и остальные дети, и не задирает нос из-за своей принадлежности к дворянству. Дарио с Эддой очень правильно воспитывают ее, думает Назар, раз Ида не строит из себя важную особу и относится к другим, как к равным. А, может, дело в возрасте, мелюзге зачастую плевать, у кого и какое происхождение, их вообще такие вещи мало интересуют. Это взрослые делят друг друга на богатых и бедных, знатных и плебеев, титулованных и безродных. Ходят при этом по одной земле, под одним Творцом. Глупость такая, смешно даже. Ведь на тот свет не забрать с собой деньги и статус, только душу свою, а она у всех одинаковая в самом начале. Потом она, разумеется, претерпевает изменения, ломается или, напротив, становится крепче, пачкается, очищается, наполняется злобой или добром и всегда становится отличной от той, которая была раньше. Хорошо, если она сохраняется, но, увы, порою ее и лишаются тоже. Назар вот остался без души. В первый раз оторвал кусок, когда хоронил мать, во второй раз у него ее отняли, когда умерли Валерия и Зоя, а на третий не осталось ничего. Вернее, были какие-то крупицы, но он их все растратил, пока шел к Пальмире и вел за собой своих солдат. Скольких смерти отдал — не сосчитать, помнит, разумеется, числу давно уже не удивляется, но сожалеет по сей день. И раскаивается тоже, потому что от вины нет избавления. От вины за то, что не уберег, тем более. Но Миша сказал, что себя надо простить, Пелагея велела хотя бы попытаться дать себе шанс, и сейчас, сидя в тени дуба и наблюдая за Идой, Назар думает, что, может, они отчасти правы. Может, не так далеки они от истины, когда говорят, что не нужно открещиваться от всего мирского и казнить себя за то, что давно осталось в прошлом. Миша же тоже жену и сыновей похоронил, и пусть не пошел к алтарю во второй раз, все равно впустил в свою жизнь сначала мальчишек, а потом уже Дарью с Полиной и троих детей. И выглядит он довольным, не пустым, нашедшим хоть какой-то смысл. Что до Пелагеи, она мудрая женщина и много с чем столкнулась на своем пути, так что, наверное, и нет необходимости ставить ее слова под сомнение. Не исключено, что они, все те, кто пытался вдолбить в голову Назара, что ему надо отпустить, не ошибались. Не исключено, что ошибается как раз он. У него ведь получается воспитывать Рому, получается оберегать и его, и Надю, и пока даже все в порядке. Так, может, ему пора прекратить бегать от самого себя и считать, будто он опасен? Загвоздка в том, что он уже прекратил, но прекратил другое. Эта мысль почему-то отзывается тяжестью в груди, Назар вздыхает, прикрывает глаза и упрямо вертит головой. Он ушел, он сделал свой выбор, поздно что-то менять и нечего вообще метаться. Это будет жестоко и неправильно — вновь заявлять о себе, пусть уж лучше Марк, как и сказал Федор, переломается да забудет, чем будет вечно ждать невесть чего и теплить надежду. У него есть шанс на что-то нормальное с кем-то другим, и с Назара не убудет, если он просто перестанет давить на больную мозоль. Он будет рядом и бесконечно далеко. Он и не такое переживал. Переживет и это. В конце концов, иных вариантов у него больше нет. Или все же есть? В своих идиотских сомнениях он пребывает ровно до вечера. После тренировки Ида подбегает к нему вся растрепанная, перемазанная грязью и травой, восторженно щебечет о том, как ей все понравилось, и спрашивает, а можно ли ей в довесок еще и поужинать с солдатами. Назар решает не отказывать. — Только сначала надо умыться, — говорит он, озираясь по сторонам, — Вон стоит колодец, пойдем. Уставшая Ида волочится за ним следом, чтобы она совсем уж не выдохлась, ведь в резиденции ее ждет еще празднование именин, Назар сажает ее к себе на спину и несет к колодцу. Там она обстоятельно и тщательно моет руки, лицо и шею, наплевав на манеры, пьет прямо из ведра студеную воду, а после, все так же заняв очень удобное место, позволяет дотащить себя до столовой, где мигом оживляется и несется к столу, за которым сидят новобранцы, с которыми она и носилась по полигону. Их командующий (его зовут Дмитрий Лукичев, он сторицей отслужил Легиону шесть лет и все шесть лет возится с младшими отрядами) подходит к Назару и хочет было отдать честь, но Назар только машет на него рукой. — Ладно тебе, — говорит он, — Не на собрании же. Как дела у вас тут? — Да справляемся вроде, — отзывается Лукичев, спрятав ладони в карманы штанов, — Но заколебался я, господин глава Легиона, будь здоров. Неуправляемая нынче мелюзга, глаз да глаз за ними нужен. Пацаненок один на днях на спор в рот яблоко засунул целиком, вытаскивали всем штабом. Криков было, весь Нижний Город слышал. А потом еще говорят, что мы тут над новобранцами измываемся. Они и сами вон себя не щадят. — Во дает, — смеется Назар, — Вытащили хоть яблоко то? — Да вытащили, конечно. В глаза их теперь видеть не может, зато послушным сразу стал. Нет лучше метода воспитания, чем собственные ошибки. — Оно и верно. А ты чего опять младших то взял? Давно пора со старшими возиться, опыта у тебя хоть отбавляй. — Ни за что, — отрезает Лукичев, — Старшие головой не думают, у них на уме одно. Давеча Лазин из женской казармы пинками гнал двоих, в карты они там играли на раздевание. Спасибо, мне такого счастья не надо. Пускай вон Шатохин отдувается, он громче всех орал, что из старших сносных солдат вылепит. Если, конечно, они всю одежду свою в карты не проиграют. — Никакой дисциплины, — усмехается Назар, — Ну а средние чем не угодили? Уж всяко спокойнее младших и старших будут, да и девчонок там не так много. — Бумагин не отдаст отряд. Он раньше всех прочухал, что со средними возни меньше всего, и прибрал их к рукам. Я его как только не просил поменяться, он ни в какую, скотина такая. А я ведь его из реки вытащил пацаном еще, и что взамен? К черту посылает, неблагодарный. — Вот так и заводи друзей, а они тебе даже отряд на дадут. — И не говори, — вздыхает Лукичев, перейдя ненароком на «ты». Впрочем, Назар и не против, они вместе весь Нижний Город обошли, пока искали Савченко, так что формальности можно и отбросить, — Хотя ладно, чего там. Мне и с мелюзгой нормально, славные они. Устаю с ними, конечно, и возни много, но в целом жаловаться не на что. Стабильно все у нас. — Ты бы увольнительную взял, — советует Назар, — На неделю хотя бы, иначе совсем замаешься. После войны то дома был? — Не был, — качает головой Лукичев, а поймав на себе недовольный взгляд, пожимает плечами, — Да и некогда было. Пока мятежи подавляли, пока армию выводили, пока детей собирали. А сейчас и не уедешь особо, Лазину помощь нужна. Он малец сносный, все делает, как надо, и нос не задирает, но опыта у него пока маловато. Старается, слов нет, советуется, мнение спрашивает. И порядок держит тоже, командование с ним не пререкается. Но и не оставишь же, поддержка то нужна пока. А кто ж, если не мы? — Тоже верно, — соглашается Назар, мысленно радуясь тому, что о Лазине отзываются подобным образом бывалые солдаты, — Но увольнительную взять надо. Так что думай, Дима. Либо сам попросишься, либо силой выгоню. — Господин глава Легиона, побойтесь Творца. Мелюзгу я на кого оставлю? — Уж на кого-нибудь да оставишь, не пропадут. — Вот так всегда: командование приехало и началась пляска с их нововведениями, — ворчит Лукичев с улыбкой, едва успевая увернуться от оплеухи, — Еще и руки распускают. Беспредел! — Будешь острить, под трибунал отправлю, — шутливо грозит ему Назар, — За неповиновение и дезертирство. — Эльфы добрые, помогите, судят без вины! На голос Лукичева его же отряд, обедающий за столом, реагирует мгновенно, и все девчонки и мальчишки принимаются вертеть головами, пытаясь понять, что происходит. Назар, едва успев стереть с лица шальную улыбку, велит им не отвлекаться от трапезы и все же отвешивает Лукичеву подзатыльник. Тот закатывает глаза. — За что? — Чтобы неповадно было себя вести так с командованием, — отвечает Назар. — Будто я с эти командованием не квасил под Цвориком у костра, — усмехается Лукичев и поспешно добавляет, — Но понял, понял. Увольнительную возьму, домой на недельку съезжу. Приказ будет выполнен, господин глава Легиона! Он в довесок отдает все же честь, на что Назар только фыркает и машет рукой, мол что с дурака взять. Довольным однако от этой беседы он себя чувствует настолько, насколько это вообще возможно, потому что нечасто в Легионе ему приходится быть расслабленным и не главнокомандующим. Статус все же обязывает. Вскоре Назар, забрав Иду и сходив с ней до прачечной, где она обратно переодевается в платье и туфли, скачет с ней же в резиденцию. Они уже задержались на полчаса, но ему это не кажется особой проблемой, как не кажется проблемой то, что внешний вид именинницы совсем не такой, какой был с утра. Платье помялось, от прически не осталось ни черта, на локтях и коленях ссадины, но сама Ида довольна, и что еще нужно то? Назар вот думает, что ничего, но мысленно он уже представляет шок Эдды, когда она увидит дочь, потому и пытается хоть немного исправить положение вещей. — Давай сходим до твоих покоев, — предлагает он Иде, когда они выходят из конюшни, — А потом я отведу тебя на праздник. — Давайте, — соглашается Ида, — А зачем? — Расскажу на месте. На месте, впрочем, Назар ничего не рассказывает, а сразу просит гребень и новую ленту, потому что старую Ида потеряла, пока бегала по полигону. Она находит ему и то, и другое, садится на стул, распустив волосы по плечам, и смотрит на него через отражение в зеркале. Назар теряется. — Я не умею плести косы, — честно признается он, — Но обещаю постараться. Извини заранее, если получится плохо. — Все хорошо, — успокаивает его Ида, —Думаю, у вас получится красиво. Назар, не будучи уверенным в этом, все же осторожно расчесывает довольно длинные волосы гребнем, а после мучительно вспоминает, как выглядела прическа до того, как Ида попала на полигон. Разумеется, воспроизвести точь-в-точь у него не выходит, но что-то похожее примерно вырисовывается, когда Назар заплетает две косы из тонких прядей и скрепляет их между собой по центру лентой, основную длину оставив распущенной. Иде результат даже нравится. — Очень красиво, — заключает она, посмотрев в зеркало, поворачивается к Назару и, заглянув ему в глаза, добавляет, — Спасибо. Это мои лучшие именины. — Да не за что, — отзывается Назар, поправив плечико ее платья, — Пойдем праздновать? Они вместе спускаются на первый этаж, идут в зал, где готовится сюрприз для именинницы, и едва входят, Назар понимает — сюрприз был не только для Иды. За дверьми их встречают слуги, Дарио с Эддой, обитатели резиденции и Андрей, держащий за руку Рому. Последний стоит с букетом белых лилий в руках. — Рома! — восторженно восклицает Ида, — Ромочка! Игнорируя всех и все, она подлетает к нему и обнимает так крепко, будто не видела его целую вечность по меньшей мере. Рома теряется, но все же позволяет схватить себя и своего недовольства никак не выражает. Назар же впадает в ступор. — Что тут делает мой сын? — спрашивает он у Дарио, подошедшего к нему, — Какого черта вообще? — Сюрприз? — неуверенно предполагает тот, — Вы разве не рады? — Я тебе голову откручу, — серьезным тоном объявляет Назар, — Ты отослал меня с Идой, чтобы я ничего не узнал, верно? — И чтобы не узнала она, — добавляет Дарио и, хлопнув по плечу, просит, — Да ладно вам, капитан. Здорово же все вышло. Андрею как раз по делу одному нужно было в Далорус, вот я и подговорил его взять Рому с собой. И Ида рада, и вы сына пораньше увидели. Разве не прекрасно? Стремление надавать тумаков за такую идейность почти претворяется в реальность, но Назар предпочитает оставить его на потом и, заметив, что Ида, наконец, забрав свой букет, выпустила Рому на волю, сам подходит к нему, присаживается на корточки и обнимает, крепко прижав к себе. В первый раз за месяц, понимает он, уму непостижимо. — Ну здравствуй, — шепчет Назар, отодвинувшись назад, — Как твои дела? — Хорошо, — кивает Рома, сложив руки на его плечах и растянув губы в широкой улыбке. Назар улыбается в ответ не в силах сдержать эмоций, приглаживает волосы на его темной макушке и вздыхает. Ладно, он простит Дарио эту выходку, потому что действительно рад видеть сына. Наверное, как никогда. — Прошу всех к столу, — объявляет Эдда, — Дарио, дорогой, помоги всем рассесться. Когда Назар уже занимает свое место за столом, пристроив Рому на коленях, он принимается расспрашивать Андрея, как так вышло вообще, что они оказались в Нижнем Городе, и слышит довольно занимательный ответ. — Помнишь, я говорил, что у меня был дядя по материнской линии? — спрашивает он, попутно накладывая Роме в тарелку овощи, изготовленные на пару, — Так вот, его единственный сын умер от тифа пару недель назад, и городские власти отправили мне гонца, чтобы я приехал и вступил в наследство. У него не было детей, поэтому можно сказать, что я — его единственный родственник, имеющий право претендовать на его дом и земли. За этим я и прибыл. Изначально я не планировал брать Рому, но потом Дарио написал, что было бы здорово привезти его на именины Иды, и я не стал отказывать. Мне показалось это неплохой идеей. — А как ты оставил Гришу? — удивляется Назар, — И как долго ты вообще собираешься быть в Нижнем Городе? — Пару дней, не больше, — отзывается Андрей, — Мне всего лишь нужно съездить в Ачис, подписать некоторые документы, осмотреть дом, а потом уже можно возвращаться в Пальмиру. А что до Гриши, я оставил его с Федором. Он такой же отец, как и я, так что ничего не с ним не случится, если он присмотрит за нашим сыном в мое отсутствие. Почувствует себя на моем месте. — Полагаю, возвращаться мы будем вместе? — Если ты не прочь подождать, пока я со всем разберусь, то да. Но если тебе очень нужно в Пальмиру, то езжайте хоть завтра. — Я дождусь тебя, — решает Назар, — Одного тебя я тут точно не оставлю. Да и Роме будет нужен кто-то в пути. — И правильно, — кивает Андрей, — Хоть побудешь здесь с сыном. Он страшно скучал по тебе между прочим. Пока мы ехали в Далорус, Рома всю дорогу юлой по карете вился. Невтерпеж ему было. Как узнал, что скоро увидит тебя, все, никакого покоя. На вопрос, когда мы доедем, я перестал отвечать уже в середине пути. У тебя очень неугомонный сын. Назар, ничего не ответив, тычется носом в макушку жующего Ромы и прикрывает глаза. Его душит пропащая нежность от мысли, что сын скучал по нему, и от нее нет спасения. От нее и спасаться не хочется вовсе. Пока идет трапеза, Андрей рассказывает, что в Пальмире все хорошо, что Рома вел себя просто отлично и вообще был самым настоящим образцом для подражания. На вопрос, почему Анна не приехала с ними, он объясняет, что она в последние дни чувствовала себя не очень хорошо, но никаких недугов Евгения у нее не обнаружила, сказав, что это обычное недомогание, и посоветовав все же остаться при дворе. На подобные новости Назар лишь хмурится, опасаясь, что это все же может быть что-то серьезное, и решает сам расспросить обо всем Анну, когда будет в Пальмире, а пока старается разузнать о другом. — У вас с Федором как дела? — уточняет он, наливая Роме воды в бокал, когда тот просит пить, — Как Гриша? — Все в порядке, — заверяет его Андрей, — Федор с утра до ночи носится со своим Легионом, проводит отбор в Верхнем Городе. Иногда даже, ты не поверишь, отдыхает и присматривает за Гришей, когда мне нужно отлучиться. У них вошло в привычку поздно ложиться спать в мое отсутствие, потому я стараюсь никуда не уезжать надолго. Да и Гриша пока еще мал, чтобы брать его куда-то с собой, так бы мы приехали вместе. Хотя растет он не по дням, а по часам. Недавно вот сидеть начал. Я когда увидел, глазам своим не поверил. Скоро, наверное, и ползать научится, помоги нам всем Творец. — Сидеть? — переспрашивает Назар, — Не рано ли? — Да откуда мне знать, я тоже впервые отцом стал, — усмехается Андрей, — Но Евгения сказала, что это нормально. Некоторые дети садятся и в пять месяцев, но большинство — в полгода. А Грише уже почти и стукнуло столько. — Разве? Андрей награждает его насмешливым взглядом. — Гриша родился чуть раньше Ее Высочества, — напоминает он, — На две недели. Потом еще две недели мы разбирались с Савченко и Тимарцевым, затем вы уехали на месяц с Его Величеством сюда. После ты сам пропал еще на месяц в Нижнем Городе, а как вернулся в Пальмиру, мы праздновали свадьбу Лии. Федор уехал, приехал обратно, ты его сменил и скоро отправишься в Верхний Город. Вот и считай сам, почти шесть месяцев и выходит. — Ничего себе, — искренне удивляется Назар, — Я даже не заметил этого. Получается, ее Высочеству уже пять месяцев? — Именно так, — кивает Андрей, — Видел бы ты, как она переворачивается. Уже катается по постели, что успевай приглядывать, как бы не свалилась. Быстро растет. — И правда быстро. С болтовней вскоре приходится закончить, потому что Ида объявляет танцы и тащит Рому за собой в центр зала. Назар отпускает его и, как полагается на подобных праздниках, прибивается к взрослым, развлекающим себя элем и разговорами. Правда прибивается с умом: чтобы не беседовать с кем попало, он занимает место у окна рядом с Эддой, что по понятной причине не пьет. — Утром я заплетала Иду по-другому, — подмечает она, — Вы что же, сами ее причесывали? — У меня не было выбора, — пожимает плечами Назар, — Она набегалась в штабе, волосы у нее растрепались. Пришлось проявить ловкость рук и хоть как-то исправить положение вещей. — Вам бы дочку, — добродушно усмехается Эдда, — У нее был бы отличный отец. И причешет, и из лука стрелять научит, и любой каприз исполнит. Росла бы принцессой. Есть у меня уже дочь, думается Назару, принцесса по праву рождения даже, вот только ни причесывать ее, ни из лука учить стрелять он ее не будет. Не потому что не хочет, он как раз не прочь, а потому что не дозволено, как ни крути. Хотя с капризами дело обстоит иначе — им он как раз потакать скорее всего будет, потому что отказывать Наде просто не умеет. Уж больно умело она вьет веревки. — Мне хватает Ромы, — почти честно отвечает Назар, — Его бы на ноги поставить было неплохо. — Поставите, конечно, — заверяет его Эдда с мягкой улыбкой, — Уж кто-кто, а вы точно сможете. Беседуют они недолго, вскоре Ида утягивает Назара танцевать, и он, не имея права отказывать имениннице, соглашается. Пляшет он, кстати, все еще паршиво, но Иду это не волнует, потому она с сияющим видом кружит по залу, наплевав с высокой колокольни на такт, ритм и остальную ерунду. Утолив свою жажду оттоптать ноги партнеру, она уходит играть с Ромой и другими детьми, живущими при резиденции, и Назар с чувством выполненного долга все же выпивает с Дарио и Андреем, предполагая, что на завтра дел у него особо нет. Вечер продолжается. Когда Ида в конец выдыхается и уже откровенно клюет носом, Эдда уводит ее спать, и Назар решает, что Роме тоже пора бы уже укладываться. Потому он желает всем доброй ночи, подхватывает сына на руки и в компании Андрея идет в покои, которые были подготовлены слугами еще днем. Там Назар расстилает постель, переодевает Рому в ночную рубаху, заботливо оставленную кем-то на спинке стула, и опускает его на кровать. Он было собирается что-то спросить, но едва открывает рот, замечает, что мальчишка уже сопит, спрятав лицо в подушке. — Устал, — объясняет Андрей, — Дорога дальняя, еще и набегался с детьми. Поверь моему слову, завтра встанет поздно. — И пускай, — кивает Назар, накрыв Рому одеялом, — Ему нужно отдохнуть. — Поговорить не хочешь? Назар хмурится, не понимая, к чему этот вопрос. Они весь вечер языками чешут, наговорились же уже. Но Андрей спрашивает не просто так, с каким-то двойным смыслом, и догадаться в целом нетрудно, на что он намекает. Трудно как раз поднимать эту тему, но Назар пересиливает себя и кивает. — Не здесь. Пошли ко мне. Идти далеко не приходится, буквально до смежных покоев, где Андрей, обнаружив на столе бутылку вина, открывает ее, разливает содержимое по двум бокалам и, присев на край кровати, спрашивает. — Зачем ты это сделал? — Что именно? — уточняет Назар, отпив вина, — Я много чего сделал за последнее время. Будь конкретнее, пожалуйста. — Зачем ты уехал, оставив Марка в таком состоянии? — вняв просьбе быть конкретнее, спрашивает Андрей, — Неужели ты не мог еще немного подождать? Хотя бы до момента смотрин, пока он не начнет искать себе мужа. К чему эта спешка? — Это не спешка, — возражает Назар, — Я всего лишь сделал то, что должен был сделать давно. Так не могло продолжаться вечно, все это понимают. И Марк понимает тоже. Ты сам сказал, скоро он начнет искать себе мужа, потому я там уже не нужен. Мешаться только буду. Поморщившись, Андрей делает глоток, какое-то время молчит, вертя бокал в руках, и, в конце концов, произносит вслух то, что у Назара в глотке встает костью. — Ты его поломал, — объявляет он, — Не тем, что было раньше, а вот этим своим решением. Я понимаю, что так не могло продолжаться вечно, но тебе стоило быть мягче. И не сейчас, Назар, не сейчас надо было. Повременил бы, подождал, пока не начнет мужа искать, и ушел бы спокойно. Или посоветовался бы со мной, я бы тебе объяснил, как лучше сделать. А так вышло, что Марк совсем поник. Я стал замечать, что он мало спит и плохо ест. С Надей постоянно возится, в любую свободную минуту к ней бежит. Сразу он, конечно, не признался, пришлось напоить и разговорить, только тогда сказал, что ты ушел. Мол насовсем ушел, еще и в момент, когда нужен очень. Он не жаловался и ни в чем тебя не обвинял, напротив, повторял, что понимает все прекрасно. Что держать тебя не будет, потому что права не имеет, что благодарен тебе за все. Но он прямо… Не знаю, Назар. Тяжело ему очень, он нуждается в тебе страшно, а ты с ним вот так. — Как? — севшим голосом спрашивает Назар, — Жестоко? — Честно, но грубо, — поправляет его Андрей, — Я все понимаю, правда. И я знаю, что на самом деле заставляет тебя бежать. Но ты мог подождать еще немного. Сам же видишь, насколько Марку нужна опора, он же буквально держался за тебя как за того, кому может доверять. А ты ему даже времени не дал примириться с новой реальностью, где ты как бы есть, но тебя как бы нет. Взял, перед фактом поставил и уехал. А что делать ему теперь, не объяснил. Марк тебя… — Что ты мне предлагаешь? — перебивает его Назар, — Что, Андрей? Я не могу быть вечно подле него и делать вид, будто все это нормально. Когда дело касалось северных и Хинтера, я еще мог понять. Все же это была моя идея — отсрочить свадьбу путем рождения ребенка. Но потом мне нужно было уйти, потому что так нельзя было продолжать. Марк обязан заключить брак и принести на свет законных наследников, и я там ни к селу, ни к городу. Сейчас, может, ему и сложно привыкнуть к нынешнему раскладу вещей, но это пройдет. Он свыкнется и сфокусирует свое внимание на ком-то еще. И этот вариант будет самым правильным, что бы ты сейчас не говорил. Потому что иных нет вовсе. — Я не говорю о том, что ты должен был остаться рядом с ним навсегда, — качает головой Андрей, — Я всего лишь пытаюсь донести до тебя, что не нужно было так спешить. Разве Марк виноват в том, что не лишен чувств? — Я его ни в чем не обвинял. — И при этом все равно наказал. А он, между прочим, дочь тебе подарил и в честь твоей матери назвал. Рому позволил забрать, титул даровал. Всем солдатам твоим жизнь наладил, да Творец знает, сколько всего сделал. Ты мог повременить хотя бы ради того, чтобы не выбивать почву из-под ног. Чтобы он хотя бы был готов к такому исходу. — Он бы в любом случае не был. — Был бы, — упрямится Андрей, — Когда пришло бы время смотрин, он бы сам понял, что дальше так нельзя. Марк не глуп и далеко не наивен, он бы сумел убедить себя, что так нужно, и отпустил бы тебя сам. Но ты сбежал раньше. Не знаю, почему. Вернее знаю, но не понимаю, что стало поводом, однако это и неважно. Важно только то, что наш король по кускам себя теперь собирает, и дай Творец, чтобы он выдержал это. Если вдруг он сдастся, в чем я, конечно, сомневаюсь, в этом будет и твоя ответственность тоже. Вот тогда твой страх и будет обоснован. А сейчас это просто горсть предрассудков в твоей голове, из-за которой лучше никому не стало. Даже тебе самому. — Я имел право уйти. — Имел. Но не так. — А как, Андрей? — устало вздыхает Назар, — Как я должен был уйти, чтобы ничего не сломать, если Марк меня не отпускал? — А вот не надо, — осекает его Андрей, — Ни черта он тебя не держал, ты сам оставался. И раз уж оставался, уйти надо было нормально. Вовремя, а не без объявления войны. — Когда бы я не ушел, итог был бы одинаковый. — Тешь себя этой мыслью, если тебе так проще. Но я тебе вот что скажу — Марк, в отличии от тебя, какую бы ошибку не совершил, честен хотя бы перед собой. А ты все врешь себе, что тебя держали, хотя на деле все иначе. И ты это знаешь. Назар упрямо поджимает губы и молчит. Ему нечего сказать, потому что принятое решение не изменить уже никак, остается только довольствоваться итогом и пожинать плоды. Горькие плоды — потому что Марк подавлен, Марк не был готов расставаться с привычными вещами, Марк чувствует себя лишенным опоры, в то время как Назар снова испытывает вину, но теперь уже по другому поводу. Возможно, Андрей прав, и не надо было так спешить, но иначе было никак. Это был вынужденный выбор, это был единственный правильный выбор, даже если сделан он бы не вовремя, его сути это не переиначивает. Есть ошибки и их цена, есть последействия, есть статусы, обязанности и долг. Все это — даже не малая часть того, о чем нельзя забывать и что вынуждает поступать именно так и никак иначе. Но почему тогда то, что казалось точным выстрелом, сейчас ощущается, как промах? Если бы Назар знал. — И что ты предлагаешь? — Я? — вопросительно гнет бровь Андрей, — Я ничего тебе не предлагаю, Назар. Я всего лишь пытаюсь донести до тебя, что ты рано всполошился. — Но ты ведь не только это хотел сказать, — не сдается Назар, — Ты хочешь о чем-то попросить, не так ли? — Допустим, я бы хотел тебя попросить больше так не сбегать, — отвечает Андрей, а услышав тяжелый вздох Назара, кидает на него сложный взгляд и невесело усмехается, — Это не то, о чем ты подумал. Я не прошу тебя явиться к Марку и сказать, что ты изменил свое решение. Поздно. Но хотя бы о Наде не забывай. Ему будет достаточно и этого, чтобы не сойти с ума. — В самом деле? — А ты думал, я буду уговаривать тебя вернуть все? Ты уже сделал все, что мог, дальше будет только хуже. Раз выбрал уйти, то уходи достойно и не корми его пустыми надеждами. И не смей пытаться снова что-то начинать, слышишь? — Разве как раз это не исправит ситуацию? — Ее уже поздно исправлять, — вздыхает Андрей, — Вернее, спасти там что-то еще можно, но я бы не советовал тебе снова лезть в эту реку. Ты прав: Марк переломается и забудет, однако только в том случае, если ты не будешь ему напоминать. Оставайся рядом в качестве отца его дочери, этого должно хватить, чтобы он не боялся хотя бы за нее. А потом уже Марка, надеюсь, отпустит. Так будет лучше для всех. — Я всего лишь хотел сберечь его, — на грани слышимости шепчет Назар, и у него такое ощущение, будто слова эти произносит не он, — Я не хотел причинять ему боли. — Я знаю, Назар. Ты просто не смог никуда деться от своей. В порыве каких-то странных эмоций Андрей хлопает его по плечу, по-дружески обнимает одной рукой, а затем, отодвинувшись, заглядывает в глаза и говорит. — Надеюсь, ты поймешь однажды, что ты заслуживаешь шанса и никому не несешь опасности. — Я даже уходя причинил вред, — отзывается Назар, — О чем вообще тут говорить? — Ты и правда имел право уйти, просто сделал это не совсем вовремя, — пожимает плечами Андрей, — Впрочем, это не было ошибкой, потому что совсем скоро Марк заключит брак. Твое решение, судя по всему, сподвигло его к действиям, вот он и начала задумываться о свадьбе, лишь бы отвлечься. Не хотел говорить, но, кажется, я знаю, кто станет его будущим мужем. Пока что я не уверен, что правильно все понял. Но повод думать именно так есть. — И кто это? Андрей разводит руками, мол, пока я говорить ничего не буду, рано, и Назар не пытается выпытать правду, потому что сталкивается с ней сам спустя время. Когда через несколько дней он возвращается в Пальмиру, первое, что он узнает из сплетен слуг, это то, что Его Величество объявил начало смотрин, которые продлятся три месяца. Ровно до момента, пока в Нижнем Городе не будет первый урожай, ровно до момента, пока Надя (если верить словам повитух и целителей) не сделает первые шаги. И ровно до момента, пока не закончится траур Идана, понимает Назар, что должен завершиться точно в срок — через три месяца.