Иллюзия греха

— Нет, юная леди! — устало воркует Ости. — Вики, пожалуйста, придержи её. Я предотвращаю падение миски с разведённой в ней краской для волос, удерживая Кристи за пухлую ручку. Она переводит глаза на меня и звонко хихикает, подтверждая, что точно понимает происходящее. Её улыбка настолько яркая, что я даже не пытаюсь сдержать свою. Сидя на стуле, вытягиваю ноги и легко тяну девочку к себе — она пользуется моими руками, чтобы забраться на мои колени. Ости за спиной облегчённо вздыхает. — Готова? Я перехватываю её взгляд в зеркале и твёрдо киваю. Многого не надо — Ости вооружается кистью и окунает ту в ёмкость с медной краской, которую я купила в магазине перед тем, как прийти сюда. Из-за довольно частого мытья насыщенный оттенок волос потерял часть яркости, я же в свою очередь решила, что хочу видеть что-то более натуральное на себе. До окрашивания в тон отрастающих корней ещё далеко — в этом я почти уверена, — но девушка в магазине назвала этот самым популярным в сезоне и пообещала, что он идеально впишется в мою внешность. Что бы это ни значило. Пока Ости старательно наносит смесь на волосы, я развлекаю Кристи, предоставляя ей возможность радостно верещать и бить своими ладонями по моим, напевая при этом неразборчивую мелодию и подпрыгивая в её такт на моих коленях. — У неё шило в заднице, — смеясь, бормочет Ости; она не выглядит и на долю обеспокоенной этим фактом. — Она так похожа на тебя. Я смотрю на её лицо, отражающееся в раме; Ости немного хмурится после этого заявления. Её брови сходятся к переносице, а сама она глубоко вздыхает. Ставит приспособления на каменную столешницу раковины, снова заходит за мою спину и, прикладывая силы, распределяет краску по полотну волос. По-прежнему молча. Обычно меня это совсем не смутило бы, но в случае с Ости тишина почти пугает — словно сказанное после долгого перекручивания в её голове мыслей мне не понравится. Однако я не чувствую себя достаточно… вовлечённой что ли. Мы находимся где-то в начале того, что может стать крепкой дружбой, учитывая мой переезд обратно в Асторию и близкие отношения Люцифера с семьёй Стивенсонов, но всё же я для неё никто. И мне не хочется лезть туда, где меня не ждут. С человеческими душами и головами обычно именно так и бывает. — Мама! — даже маленькая Кристи, кажется, не вполне довольна таким положением дел. — Мама-мама! Закрепив мои волосы пластиковыми зажимами на макушке, Ости стягивает перчатки, быстро ополаскивает руки и подхватывает дочь с моих колен, шепчет тихое «подожди» и исчезает за дверью. Решаю не тратить время зря, поднимаюсь к зеркалу, чтобы убрать излишки краски со лба и ушей подготовленным заранее ватным тампоном. Пока предполагаемый результат оценить сложно, но, кажется, цвет будет действительно неплохо оттенять бледную кожу и серые глаза… Я замираю. В моих действиях нет ничего необычного. Технически. Но сердце не перестаёт выстукивать рваный ритм на рёбрах. Странно жить, по-настоящему не представляя собственную внешность. Странно жить, выхватывая собственное отражение лишь в стеклянных витринах магазинов и искажающих пропорции зеркальных поверхностях. Странно жить, избегая саму себя. Но вот я здесь, спустя две недели, стою и почти преспокойно рассматриваю девушку напротив, не желая при этом пробить чужое имущество чем-то тяжёлым, чтобы резкая паутина превратила огромное зеркало в кучу осколков. Вау. И, да, теперь несложно понять те шутки о том, насколько убогим человек видит себя в кресле у парикмахера. Мысль об этом заставляет меня рассмеяться. Это хороший смех, исцеляющий. Он знаменует новую эру — делит жизнь на сегменты под названиями «до» и «после». Я смеюсь и часть напряжения исчезает, позволяя плечам распрямиться. Это немного, но уже что-то. Я всё ещё посмеиваюсь и тру уголки глаз, когда Ости возвращается в ванную. На её лице написана нерешительность, и это заставляет мою освобождающую истерику прекратиться почти вмиг. Она смотрит только на мои волосы и будто собирается с духом — я не тороплю. В тишине слышен лишь хруст пластиковой накидки, шуршащей на моих плечах. Ости снимает её, прохладные пальцы касаются моей шеи. — Осталось подождать минут тридцать, — сообщает она. — Мы можем выдвинуться на кухню. Нет смысла торчать здесь. Ости мне действительно нравится. Она стала тем необходимым человеком, кто принял странную девчонку в Астории и своей жизни безо всяких оговорок. Она не осуждала, помогала разговориться и тянула за собой в гущу событий, тогда как я была готова завернуться в угол и просуществовать в нём, пока не пришлось бы возвращаться назад. Нас нельзя назвать подругами — ещё нет, — но я бы хотела, чтобы мы к этому пришли. С годами. С разговорами, с пережитыми за долгое время жизненными трудностями. Пришла пора и мне сделать первый шаг? Я кладу свою ладонь на её руку, застывшую на моём плече. Зелёные глаза находят мои в зеркале на противоположной стене. Становятся заметны тёмные круги на её лице и осунувшиеся черты, которых минут пятнадцать назад я даже не видела. — Что случилось? Она вздыхает тихо и как-то рвано — словно кислород теряет путь к лёгким. — Ничего непоправимого, — уголок губ дёргается, но тут же возвращается в прежнее положение. — У меня бывают хорошие дни — их большинство. А случаются и плохие. Бывших наркоманов не бывает, Вики, кто бы что ни говорил. Наверное, стоит снова сходить на собрание и вылить душу на таких же, как я. — Я могу чем-то… — Можешь. Ости цепляется за моё предложение так, будто эти слова — рука, протянутая в бездну. Это пугает и настораживает, но мне необходимо выдержать вес её проблем. Пусть это будет шестым чувством, но я знаю, что обязана выслушать каждое слово. — В такие… плохие дни я склонна вспоминать прошлое, — она отпускает мою руку, прижав ладонь напоследок пальцами, и стягивает накидку, сминая в кулак; остатки цветной жижи окрашивают её ногти, покрытые алым цветом, но Ости явно не замечает такой мелочи. — Эти воспоминания легко заглушить, если честно. У меня есть дочь и муж, которых я люблю до смерти. Они — всё, ради чего я живу и двигаюсь дальше, ради чего встаю по утрам. Но… — она обходит меня и опирается бёдрами о тумбу с раковиной, складывая руки на груди. — Меня пугает будущее. Я становлюсь тревожной и подвергаю сомнению каждое своё действие и каждый выбор. Данность такова, что я не стабильна. Я боюсь, что в один момент семьи и работы станет недостаточно, чтобы держаться. Геральд справится, но с тем, что происходит сейчас в клубе… Много ты знаешь? Мне сложновато втянуться и подумать обо всём и сразу, но решаю ответить на вопрос: — Почти ничего. Папа рассказал, что клуб не активен много лет, но этот пожар в доме Сэма и нападение на Лилу… Ости хрипло посмеивается. — Мы с Геральдом похожи, понимаешь? — ладони упираются в холодный камень столешницы; Ости вытягивает ноги в ярких носках с мультяшными рожицами по полу, цепляясь за гладкий кафель. — Бывшая наркоманка и бывший преступник. Я люблю Кристи. Люблю свою дочь и так сильно старалась, чтобы она родилась. Иногда это кажется самым эгоистичным выбором за всю мою жизнь: привести её в этот мир. Я могу сдаться в чересчур тяжёлый день. Геральд может не взять трубку и Люцифер тоже, номер бывшего спонсора из «Анонимных наркоманов» может оказаться занят. И тогда случится, что мне не за кого будет схватиться. Я спокойно отношусь к прошлому Геральда, чёрт возьми, и не имею права на другую реакцию со своей историей… Но им угрожают. Вероятность, что через столько лет в Асторию заявится агент ФБР, крайне мала, но никогда не равна нулю. Если кто-то, кто не побоялся в городе, полном бывших байкеров, поджечь дом их лидера и оставить у бара девчонку при смерти, знает что-то важное для клуба… Кто-то может присесть и надолго, Вики. Но… это вряд ли будет Люцифер — он, наверное, самый защищённый из Грешников. Она выпаливает всё это сбивчиво, но останавливается и на последней фразе смотрит на меня. Прямо в глаза, тогда как раньше её взгляд обводил каждую деталь ванной. — Мне нужно всё предусмотреть и разработать план. На случай, если федералы наведаются к Грешникам. На случай, если Геральд окажется не в том месте, не в то время и пострадает. Я назначила встречу с юристом на конец недели. Мы обязаны составить завещание. Уже давно стоило, но нормальная жизнь умеет захватывать и смещать фокус на себя. Её голос дрожит, и теперь я встаю, чтобы обнять сгорбившуюся фигуру — вес тела мгновенно давит на меня, а я стараюсь на некоторое время стать камнем. Нерушимым, твёрдым, крепким. Ости продолжает говорить, но теперь совсем тихо, шепча на ухо: — Люцифер всё ещё отнекивается. Я уверена, что он сделает правильный выбор, но медлить нельзя. Мы точно укажем его опекуном Кристи. Может, всё обойдётся, я честно на это надеюсь, но… Меня практически сковывает ужасом. Стараюсь этого не показывать — аккуратно отстраняюсь, придерживая тонкие предплечья. Ости снова мягко улыбается, будто понимает всё, о чём я думаю в этот момент, будто прочитывает каждую мысль, что бегущей строкой транслируется в глазах. Видит ли она страх — вновь обнажившийся, расшатывающий совсем недавно устаканившуюся уверенность в завтрашнем дне? Или замечает искры решимости, тепло от которых ощущаю я сама? И самое главное: находит ли Ости ответный вопрос на этот монолог? — Что требуется от меня? — сдаюсь немедленно и задаю его сама. Она лишь пожимает плечами. — Я и сама не знаю. Возможно, слишком много значения придаю тому, что сейчас происходит между тобой и Люцифером, — Ости перехватывает мои ладони и крепко сжимает их, опуская наши руки к бёдрам. — Я люблю его, он так много сделал для нас… Для меня. И в другой ситуации я бы не стала принуждать его стать кем-то, кем он быть не хочет… Но свою дочь я люблю больше. Иначе. Эта любовь на совершенно другом уровне. Я испорчу жизнь кому угодно, но только не ей. Я обещала не торопить Люцифера, знаю, но ведь жизнь так часто меняется. Пытаюсь собраться с мыслями. Их до одури много — они громкие, чертовски раздражающие и навязчивые, что становится невыносимо. — Не понимаю, о чём ты переживаешь, Ости, — стараюсь сохранять голос ровным. — Люцифер тоже любит её и точно согласится с твоим решением. — Он любит отрицать всё до последнего. Я не хочу говорить ему о составлении завещания. Лишние раздумья ему сейчас не нужны, и всё-таки остаётся большая вероятность того, что оно никогда не будет зачитано. Мне нужно успокоить себя, и поэтому бумага будет составлена. Геральд ничего не скажет, пока не наступит острая необходимость, он понимает риски… Но если сейчас всё пройдёт гладко, всё уляжется… — Ости смотрит в мои глаза внимательно, с какой-то яростью. — Он всё равно должен стать… — Он уже отец, — говорю с уверенностью, которую и ощущаю. — Он ведь так и сказал. Сказал, что у него есть дочь. Ости застывает, и пламя в её радужках начинает тлеть. — Думаю, если бы Люцифер сомневался, то, во-первых, не стал бы рассказывать об этом мне. А во-вторых, не стал бы представлять её именно так. Я могла бы сказать ещё кое-что. Что Ости поступает несправедливо по отношению ко мне, ведь своими словами заставляет хранить секрет, тяжесть и важность которого ощущаю каждой мышцей тела. Что она явно преувеличивает моё значение в жизни Люцифера — потому что, иначе, чем я могу помочь? Успокоить его? Передать последние слова? Повлиять на решение признать Кристи перед собой, остальными и проводить с ней больше времени? Я не знаю ничего о том, что у них за отношения и какая выработана рутина. Опека будет поделена на словах? Кристи сможет иногда оставаться с Люцифером на неделю, а то и больше? Вес сложностей сдавливает, тянет вниз, но у меня выходит противостоять. По крайней мере пока. Мне также хочется обнять измученное тело той, кто, надеюсь, станет хорошей подругой и для меня. Обнять и пообещать что угодно, взвалить на себя каждую из несуществующих — пока — проблем и заняться их решением. Я почти ничего не знаю о зависимостях — серьёзных, которые разрушают тело и сознание, — но чувствую, что хочу узнать. Чтобы суметь помочь, если это понадобится. Чтобы не растеряться. Сама я прослеживаю у себя желание справиться. Ведь это я привыкла быть той, кто требует понимания и поддержки. Я привыкла не гнать прочь слабину, накрывавшую порой по самую макушку. И сейчас чувствую так быстро и стремительно прорывающийся внутри стержень, хребет, что его появление даже не успевает испугать. Стремление выздороветь, стать цельной, зашить образовавшиеся по периметру души бреши — оно наступает так неумолимо, что моё тело с трудом остаётся ровным. — Завтра я уеду, — произношу на выдохе. — Но должна буду вернуться совсем скоро. Нужно только собрать свои вещи, оформить доставку и передать ключи от квартиры соседу. Ости поднимает на меня глаза — покрасневшие, не скрывающие усталость. Она тянется рукой к лицу, замечает оставшуюся на ладони краску, усмехается и поворачивается к раковине, чтобы пролить водой и постараться оттереть застывшую жижу. В отражении зеркала я нахожу поджатые в тонкую полосу губы и спазмирующее горло — такое, словно Ости беззвучно рыдала всё то время, что мы здесь находились, и лишь сейчас начинает успокаиваться. Я делаю полшага и обвиваю руками её талию, становясь по левую руку от неё и укладывая подбородок на напряжённое плечо. — Потом я вернусь, и рассчитываю увидеть тебя одной из первых по возвращении. Мы с Мелани не договорились на точную дату, но… Думаю, какое-то время смогу помогать в баре после работы, даже если буду проводить дни в офисе. Возможно, это слабая речь — да и не речь никакая вовсе, а лишь сбивчиво произнесённые планы на ближайшее время. Но иногда и их достаточно. Я пытаюсь донести, что буду ещё одним человеком в её жизни — той, на кого можно опереться без сомнений и лишних переживаний. Я нуждаюсь в подруге, но и надеюсь стать той, в ком нуждаются так же крепко. Возможно, мне лишь кажется, но Ости сама живёт в Астории не так давно и ещё при первой нашей встрече — там, в супермаркете, — сказала об этом. Кажется, прошло столько времени с нашего знакомства, а на деле лишь пара недель. Ости виделась мне яркой, активной, заботливой и не устающей мамой — и даже пугающей этими самыми характеристиками, — но она показала и другую сторону себя: с трескающимся фасадом, с неидеально выровненными стенами, с сомнениями и тревогами. И это большое доверие — огромное. В её желании общаться не было отчаяния — оно сквозило искренностью, чем и зацепило. Ости всё ещё молчит. Но я замечаю, как на её лице расцветает крохотная улыбка, и ощущаю, насколько она хрупка и как много значит, а потому так же легко улыбаюсь в ответ.

𓆩♡𓆪 𓆩♡𓆪 𓆩♡𓆪

Люцифер замечает изменения в атмосфере. Внешне все кажутся вполне обычными — типичный ужин у Геральда и Ости, на этот раз сдвинувшийся с конца недели на её начало из-за отъезда Вики. Завтра утром он доставит её на машине в аэропорт Портленда и отправится назад, жить свою жизнь и решать проблемы, которые накопились за время его фактического отсутствия. Он знает, что делать так — херовая идея. Нельзя отключаться от одной сферы своей жизни, чтобы уделить время другой. Нужен баланс. Чёртов баланс. Люцифер совсем мало помнит о матери, но в те дни, когда та ещё была похожа на прежнюю себя и имела силы противостоять отцу, Лилит вечно орала о балансе. Просила Сэма его найти. Тот игнорировал просьбы — наверняка думал, что само по себе рассосётся, а старуха стерпит что угодно, ведь знала, за кого выходила замуж. Этого не случилось, разумеется. Всё развалилось, а его двое взрослых оставили стоять в руинах — ему нравится себя убеждать, что на него эта пыль разрушенного дома не осела. Но это то ещё дерьмо. Ещё как осела — и не припылила чёрные волосы, а забралась к лёгким. Он ею дышал — долго, упорно, самостоятельно. И справился ведь безо всяких там респираторных масок. Вот только иногда остаточный кашель достаёт — из-за него он рвёт глотку и порой плохо спит по ночам. С появлением Вики вбирать кислород в лёгкие стало проще. Но ведь это не говорит о том, что он полностью здоров. Вики сидит рядом, под самым боком. Снова на той же секции огромного дивана, что занимает место в гостиной Стивенсонов. На журнальном столе огромная миска с гуакамоле, а в такую ёмкость рядом насыпаны треугольные начос ярко-оранжевого цвета. Это может стать традицией. Сидеть и болтать о разных мелочах, из которых складывается жизнь. Люцифер пока не уверен, сможет ли довольствоваться таким покоем вечно, но ему всё же хочется попробовать. Ударившая по его бедру маленькая ладонь заставляет моргнуть, а вырисовывающееся в сознании будущее вновь потерять очертания. Люцифер переводит взгляд с бесформенной точки на серой стене вниз, к своим ногам. Кристи неловко опирается на диван и ударяет рукой по его телу, стремится обратить на себя… Его внезапно торкает. Так сильно, что он с трудом удерживает себя на месте, а ладонь, покоящуюся на плече Вики, заставляет не сжиматься. Однако он отводит её так, чтобы слегка наклониться и подхватить на руки маленькую девочку, которая смотрит на него своими зелёными глазами и хлопает длинными изогнутыми ресницами. Кристи так сильно повзрослела. Кажется, пролетела секунда между этим мгновением и тем, когда Люцифер впервые взял её на руки. Она была хрупкой, невесомой и такой важной — для каждого из троих взрослых, кто находился в той больничной палате. Тогда он и не думал о том, как это будет происходить — какие последствия понесёт его желание помочь одним из самых близких людей в жизни. Но Кристи с самого момента рождения была настоящим дьявольским младенцем — своими сияющими глазами и беззубой улыбкой околдовала каждого, кто имел удовольствие на неё взглянуть. Люцифер никогда не мог отследить момент, в который всё изменилось. Наверное, стоит признать, что это был именно тот день — начавшийся огромным страхом и увеличивающимся комом переживаний, а закончившийся обретением того вида спокойствия, о котором прежде ему и не было известно вовсе. Прямо сейчас Кристи занята любимым своим делом — цепкими пальчиками она хватается за маленькое кольцо в его левом ухе и тянет, тянет, пока Люцифер деланно не пожирает зубами воздух, клацая зубами с приглушённым рёвом. Маленькое тельце в его руках почти вибрирует от визга и смеха, которым заходится Кристи. У него получается ненадолго её успокоить — выходит это на удивление просто, и девочка замирает в его объятиях, увлечённая рассматриванием пуговиц его рубашки. Он переводит взгляд с неё на людей более взрослых и тут же замечает на себе два взгляда — более яркий из них, зелёный взирает со странной нежностью и каким-то смирением; серый, насыщенный и предгрозовой будто растерял всякую тяжесть и светится теперь самыми ослепительными звёздами. Люцифер только лишь хмурится и снова переключает внимание на Кристин. Наверное, это и есть баланс. У него был один только отец. У Кристин — пока — лишь трое взрослых, каждый из которых может назвать себя её родителем по той или иной причине. У него была названная семья — братство с общими тайнами и болью, выплеснутой на асфальт дорог Орегона из их стальных коней. У Кристин тоже может быть большая семья — как минимум ещё один дедушка, который, несомненно, избалует её так, как не смог бы никто другой. Люцифер прямо сейчас осознаёт, что не станет мудаком, который лишил Кристи семьи. Он должен быть тем, кто присоединится к ней. Лучше сейчас, чем позднее. Вики тянет руку к столу и хватает яркую чипсину, поддевает плотным краем слишком большое количество гуака и, подставив ладонь к подбородку, делает первую за вечер попытку поесть. Лишь сейчас — когда краска с её волос наконец смыта, Ости выглядит спокойной, а Люцифер задумавшимся, — она может вздохнуть полной грудью. День вышел донельзя особенным — важным, значимым. Ей хочется, чтобы таких дней было больше. Чтобы впустить будущее, ей нужно отпустить прошлое. И уезжать из Астории для этого совсем не обязательно.

𓆩♡𓆪 𓆩♡𓆪 𓆩♡𓆪

Винс Уокер той ночью спал очень плохо. Он вертелся с одного бока на другой, подкладывал руку под подушку и убирал, в конце концов укладываясь на спину — всё было не так. Его сердце колотилось громче и чаще обычного, а дыхание спирало от неизвестной тревоги, хотя для неё не было никакого повода. Вики ночует сегодня здесь, а Люцифер приедет рано утром, чтобы отвезти её в аэропорт. Там он проводит её до пункта осмотра и дождётся, пока та пройдёт через рамки металлоискателей. Его дочь совсем скоро вновь вернётся — на этот раз, надеется Винс, надолго. Но что-то было не так. Всё. Он лежит в кровати несколько долгих часов, мучаясь и перекатывая мысли в голове одну за другой, пока в покрытой мраком тишине дома не раздаются тихие шаги, а пол не скрипит. Тогда он садится, едва слышно шикая на ноющее ранение, и опускает ноги на холодное дерево. Винс открывает дверь и выходит, стремясь к горящему свету из дверного проёма на кухне. Вики, сияя новым цветом волос — медным, как потемневший и заржавевший от времени металл, — стоит у острова и тут же поднимает взгляд, стоит ему пересечь порог комнаты. Когда он смотрит на неё, биение сердца приходит в норму — словно одно присутствие Вики его успокаивает. Он дышит глубоко и свободно, а напряжение само слетает с тела, заставляя выпрямиться и стать выше на все, кажется, три дюйма. — Не спится, мышка? — интересуется Винс, подходя ближе. Зря, наверное, спрашивает: его дочь после сна не самый разговорчивый человек. Ему ведь это известно, однако он не позволяет себе промолчать, ведь в этом и есть суть родительства. Малая, незаменимая его часть. Она мотает головой, складывая руки на груди и округляя плечи. В доме холодно — осень вовсю стремится проникнуть сквозь прохудившийся утеплитель своим ветром, — но Винсу давно не было так тепло. С ней это место наполнилось звуками жизни, самой жизнью. Частый скрежет дверей, стук двух чашек о поверхность стола один за другим, льющаяся в ванной вода — с ней вернулось то, что прежде и без того наполняло стены, а одиночество теперь навсегда их покинуло. — Налить тебе чай? — спрашивает, оборачиваясь к плите. — У нас есть термос? — в свою очередь вопрошает Вики; и, когда он кивает, говорит: — Поставь воду разогреваться, пожалуйста, а потом оденься теплее. Хочу съездить кое-куда. Уже через каких-то десять минут Винс закрывает дом на ключ и забирается на переднее сиденье старого пикапа. Машина стара настолько, что должна помнить его молодым — тем, кто копил не пару месяцев, чтобы её приобрести, а не меньше года. Двигатель натужно ревёт, пока Вики крутит руль, разворачивая авто к дороге. Не проходит много времени, прежде чем он понимает, зачем нужна была эта поездка. Дорога туда знакома слишком хорошо — не счесть даже и малой части из тех раз, когда он приезжал туда. По праздникам, после работы и в выходные. Перед сменой или после — смотря когда было настроение. Кладбище Гринвуд находится в десяти минутах езды от города. В предрассветной прохладной дымке оно выглядит совсем не привлекательно, но и лицемерно не скрывает свою суть. Торчащие из-под земли надгробия и зарывшиеся в дёрн плиты образуют ровные линии. Глупый аккуратизм — мёртвым всё равно, ходите ли вы по их могилам. Когда Вики поворачивает ключ в зажигании, то не задерживается — разворачивается и выпрыгивает из машины, обходя её спереди. В тишине они двигаются неспеша — Вики следует за Винсом, а тот нацелен ровно на толстый многолетний дуб с развесистой кроной. Вики догоняет и вкладывает руку на его согнутую в локте, когда они огибают широкий ствол. За ним — спрятанный от чужих глаз камень. Тёмно-серый, как и все остальные, ничем не примечательный. У плиты не стоят нагромождённой кучей букеты цветов, да и мягких игрушек нет, какие привычно видеть на детских могилах. А это она и есть. Вики смотрит на неё с ужасающим спокойствием. Читает фамилию, имя. Перечитывает, сбиваясь разе на десятом — всё ещё кажется, что всё это — большая чёртова ошибка. Но и это неправда. — Давно знаешь? — спрашивает Винс; его хриплый голос разносится шёпотом по округе, гладя безмолвные изваяния. — Подслушала на барбекю, как Ади рассказывал, что перед возвращением заглянул в Гринвуд, — Вики поворачивается, привлекая к себе его внимание. — Ты мог сказать, пап. Её серые глаза слезятся, но он словно знает, что во всём виноват ветер. Голос не дрожит, словно наконец на Вики нашло смирение. — Тебя достаточное количество вещей отпугивало в Астории, милая. Это было нужно мне, чтобы… — …жить дальше? Винс кивает и откашливается через напряжённое горло. — Я всё ещё прихожу сюда часто, но уже куда реже, — продолжает он. — Теперь и ты знаешь, мышка. Их снова накрывает молчание — комфортное, успокаивающее. Винс приобнимает Вики и прижимает к себе, чувствуя лишь ответное напряжение мышц её рук. Вики медленно отходит от отца, присаживает рядом с гранитом и лезет в карман пальто, чтобы достать оттуда шоколад в яркой упаковке, купленный в самый первый день в магазинчике на заправке. Сощурив глаза, она тянется и достаёт ещё одну штуку, закатившуюся куда-то в выросшую траву. «Ади», — угадывает она. Эта догадка и произнесённое про себя имя друга делают необыкновенное: заставляют улыбаться во весь рот. Лучшего для Сэми она не могла даже представить с теми исходными данными, что у неё есть. В их родном городе, дома существует такой маленький клочок земли — несомненно пустой на несколько футов вниз, почти глупый по своему назначению, но всё же говорящий чётко и ясно, как строгие линии таблички: «Мы помним». Поездка сюда была ей необходима. Сейчас, видя, как фигура отца отдаляется, Вики вдыхает полной грудью, а после прожигает взглядом каменную плиту с выбитыми на мраморе своей фамилией и датой рождения. Она касается подушечкой пальца каждой выемки — как если бы не умела читать, и ей представлялась одна лишь возможность понять, до чего дотрагиваются её руки. Ладони касаются смерти. Ладони касаются жизни. Порыв ветра жжёт глаза, но Вики стоически удерживает в себе слёзы. Не потому, что хочет вновь закрыть на увесистый замок все эмоции, — просто сегодня и сейчас это не кажется ей правильным. Ей не кажется необходимым плакать здесь — вместо этого она решает поговорить: — Мне всё было интересно: почему? Каждый разговор с тобой начинала так. Это первое слово, которое я произнесла, когда решилась набрать твой номер. Это ведь ты всегда любопытствовал, Сэми, не я, но мне было так сложно заткнуться. Иногда я звонила и представляла, что могу переписать свою жизнь, и тогда я спрашивала у тебя: «А что, если?» Что, если бы мне не удалось сбежать или у нас обоих бы получилось? Но мама когда-то давно тебе сказала, что на некоторые вопросы ответ искать придётся долго. Мне потребовалось больше десяти лет, Сэми. Её ладони зачем-то приглаживают жёсткую траву рядом с плитой. Вики вновь оглядывается и видит, что отец стоит у машины, уперевшись здоровым плечом в дверь, и рассматривает мутную от утреннего тумана даль. — Чего я тебе ни разу не сказала, так это… Спасибо. Ты был храбр, изобретателен и так уверен во мне, как я никогда не была. Вики поднимается во весь рост. Она представляет себе парня, мужчину. У него тёмные волосы; серые, как грозовое небо, радужки глаз, сверкающие интересом. Ровные и тонкие черты лица — красивые, притягательные в особой манере. Он был бы выше её на пару дюймов, а может, и на все пять. Его улыбка осталась заразительной, а сверхспособность располагать к себе каждого встречного — ещё более интенсивной, чем раньше. Порыв осеннего ветра — свежего, закручивающего и несущего с собой по траве запах влажного леса, — развевает блёклый образ несуществующего человека вместе со словами, произнесёнными шёпотом: «Я всегда буду тебя любить, Сэми».

𓆩♡𓆪 𓆩♡𓆪 𓆩♡𓆪

Через несколько часов Вики будет стоять в терминале портлендского аэропорта, сжимая ладонью заброшенную на плечо лямку рюкзака. В нём нет ничего, кроме больших наушников, документов и пачки сигарет, взятых скорее по привычке, чем по необходимости. Её губы будут гореть от поцелуя — страстного, яркого и такого нужного. Оставивший его человек продолжит наблюдать за ней через стекло, ограждающее зону посадки. Телефон в кармане пальто напомнит о себе ощутимой вибрацией. Люцифер: Напиши, когда приземлишься.

Вики:

Помню. Созвонимся уже завтра?

Люцифер: В любое время. Она оторвёт взгляд от дисплея, когда толпа рядом двинется по телескопическому трапу к самолёту, и быстро бросит его на возвышающийся над большинством людей в аэропорту силуэт. Растрёпанные ещё уличным ветром волосы, шея, покрытая плотным рисунком, лукавая ухмылка; и эти руки, развязно засунутые в карманы джинсов. Она должна идти — двинуться в поток, влиться с остальными в салон, — но не может не смотреть на него. Даже моргать отказывается — так внимательно разглядывает. Запоминает? Или пытается насмотреться на будущее? Кто знает. Вики уже будет сидеть в своём кресле у окна, когда решит написать последнее сообщение, — она лихорадочно станет нащупывать смартфон во всех карманах, но найдёт его снова в заднем. Стук пальцев по экрану никого раздражать не должен, однако её сосед — взрослый мужчина в чёрном костюме-тройке — начнёт цокать языком и преувеличенно громко вздыхать. Она не переведёт телефон в автономный режим, пока рядом с отправленным ею сообщением не появятся две галочки. Эти две синие графические птички успокаивают отчего-то беснующееся сердце в клетке рёбер. Они показывают, что Люцифер увидел, что теперь знает и он, а не только одна Вики.

Вики:

Мы даже не успели подняться в небо,

а я уже хочу вернуться домой