Иллюзия греха

Приветственный свет аэропорта Джона Кеннеди никогда не был для меня увлекательным. Наблюдать за мигающими сигнальными огнями значило только одно: я нахожусь где угодно, но не дома. Первый полёт в Нью-Йорк мне удалось пропустить, проспав глубоким сном всю дорогу. Сейчас я поспала совсем немного и к снижению самолёта даже не чувствую себя разбитой. Теперь я гляжу сквозь замутнённое стекло иллюминатора и понимаю, что наблюдаю за каждым цветным огоньком внимательно, ведь знаю: ещё не скоро увижу их вновь. До квартиры решаю добраться на метро — у терминала сажусь на трамвай и делаю пересадку, прежде чем спуститься под землю. Мне приходится довольно долго разбираться: в последний раз я была здесь давно и уже плохо помню путь, но всё же, влившись в поток людей, поддаюсь течению и оказываюсь ровно там, где необходимо. В вагоне настоящая давка — со всех сторон меня облепляют чужие тела, вынуждая задерживать дыхание, тянуться лицом вверх и сильнее стискивать в ладони лямку рюкзака, который держу на уровне колен. Различия Астории — небольшого городка, где почти всё находится в шаговой доступности, — с Нью-Йорком, громадным и многолюдным, становятся всё более ощутимыми. И я чувствую их каждой клеткой тела, каждым дюймом кожи, на который оседает плотный слой из пыли и отвратительных запахов. Стараюсь как можно быстрее добраться до когда-то уютных стен квартиры, прежде обеспечивающих убежище для потерянной меня. Улицы сверкают неоновыми вывесками, гул толпы сбивает с толку. Раньше во всём этом я чувствовала себя невидимкой — тенью без чётких границ, прозрачной субстанцией, подстраивающейся под происходящее; гонимой ветром в любом угодном ему направлении. Сейчас мне кажется, что впервые двигаюсь против стихии, даю отпор, продираясь к поставленной цели сквозь любые препятствия. Уставшая и замёрзшая, поднимаюсь по лестнице трёхэтажного таунхауса, параллельно с этим ищу в основном отделении рюкзака связку ключей от квартиры. Мне требуется меньше трёх минут, чтобы оказаться в относительно тёплом помещении. Не успев раздеться, бросаю рюкзак на столешницу кухонного острова и на ощупь включаю обогрев пола, чтобы ко времени, когда я уже выйду из душа, воздух успел прогреться основательнее. Стоит мне снять пальто, как чувствую кожей вибрацию мобильного, и меня пронзает осознание. Жмурюсь, вытаскивая смартфон из кармана и прислоняя его к уху, попутно зажимая зелёный кружок в левом нижнем углу экрана. — Да? — Ты не отвечала на сообщения. Сообщи отцу о возвращении, я перезвоню через несколько минут. Не успеваю ответить — звонок прерывается. Для нас это новый способ взаимодействия — я бы предпочла связываться через сообщения, а Люцифер, как тот, кто не привык долго подбирать слова и выражается вполне твёрдо и прямолинейно, вряд ли хочет тратить на это время. Это одно из тех различий между нами, которое уже удалось выявить. Выбираю среди недавних номер папы, и проходит лишь пару недолгих гудков, прежде чем он берёт трубку. Разговор с ним выходит быстрым: «Да, я добралась, всё в порядке. Сообщу, когда куплю обратный билет. Как твоя рука?». Он ворчит, но всё же отвечает на последний вопрос, приглаживая моё беснующееся беспокойство, а также сообщает о планах поужинать завтра у Мисселины. Не удаётся сдержать улыбку — она прорывается, заставляя губы растягиваться, и делает мой голос для пожелания хорошего сна каким-то чересчур бодрым. Мне это нравится. Нравится, что папа нашёл — или, скорее, заметил — кого-то, кто пробуждает в нём желание жить дальше. Возможно, это также спровоцировал мой приезд, но… Ещё одна вещь, в обсуждении которой с Люцифером я не согласна. Теперь не согласна. Он справлялся — в одиночку, но всё же справлялся, как мне кажется. Наша поездка на кладбище этим утром только подтвердила эту догадку — папа нашёл выход из бесконечного лабиринта скорби; своим способом, исключительно своими силами. И с Мисселиной они стали контактировать раньше, чем я появилась в городе. Скорее всего, рано или поздно их взаимоотношения привели бы к тому, что имеется сейчас. И даже если бы я не решила вернуться обратно в Асторию, мне бы пришлось легче переживать это расстояние и отсутствие контроля, зная что у папы есть компания. Телефон в моей руке снова вибрирует, оповещая о звонке. Я жму на зелёную кнопку и тут же тараторю: — Знаю, прости, — прохожу в свою комнату и включаю телефон на громкую связь, прежде чем уложить его на тумбу рядом с кроватью. — Я вышла из самолёта и сразу спустилась в метро, очень устала и хотела поскорее добраться. Чем занимаешься? Я стягиваю с ног джинсы, которые за столько часов в поездке едва не оставили следы от швов на бёдрах, где больше всего облегают тело. Голос Люцифера прорывается сквозь грохот музыки в Цербере, но он будто прикрывает динамик ладонью и уходит куда-то, где шум ненадолго стихает. — Где ты? — уточняю, подхватывая подол лонгслива и поднимая его вверх по телу. — В кабинете, — теперь его слышно куда лучше, но всё же я ловлю себя на мысли, что такой вид общения не приходится по нраву ни мне, ни Люциферу. — Кажется, сегодня на заводе дали внеплановую премию, у нас грёбаный аншлаг. Остаюсь в одной тонкой майке и белье, вытаскиваю с верхней полки шкафа пушистое полотенце. — Тогда, может, тебе лучше пойти и помочь Ости? — интересуюсь, роясь в комоде и ища для себя чистый комплект пижамы. — С ней Геральд и Ади. Слышу, как Люцифер замолкает. Звук скольжения закрывающегося ящика почти оглушает. Фоном грохочет бас, уверена, что он слышит сейчас только моё дыхание. Оставив приготовленные вещи в изножье кровати, подхожу к небольшому окну в комнате. Вид оттуда — небольшой сад за таунхаусом. Если смотреть через стекло, то можно почти отключиться от громких звуков улицы с другой стороны. Мне это по душе. С Люцифером молчать комфортно, но сейчас наша тишина звенит громкой недосказанностью — даже, скорее, возможностью что-то сказать. Было бы легче подойти и поцеловать его, улучив тихое мгновение наедине, а может, и не только поцеловать. К хорошему привыкаешь слишком быстро — сейчас моё тело чувствует себя несправедливо лишённым грубых касаний и постоянного присутствия Люцифера слишком рядом. От мысли, что придётся спать в постели одной и так далеко от дома, содрогаюсь, а мурашки оставляют след своего колючего поползновения даже на коже головы. — Ты не передумала? — Нет, — отвечаю чётко, твёрдо, уверенно; по правде, давно не чувствовала правильность принятого решения так ярко, как сейчас. — Как раз размышляю о том… Странно, что прожила здесь так долго. Не так уж мне и нравится Нью-Йорк. Когда-то я его по-своему любила. Этот город дал мне убежище, когда я в нём так нуждалась. Он увлекал своим неугомонным шумом, отвлекал от созерцания чёрных дыр в тонкой материи собственной души, цеплял фокус туда, где угол зрения не позволил бы мне упереться во что-то куда более тревожное и тёмное. Я благодарна всему, что произошло здесь, но так же… Готова двигаться дальше. Глубже. Узнавать себя, а не пытаться сбежать и спрятаться подальше. — Какие планы на завтра? Вопрос кажется механизированным. Как будто сгенерированным умным, но всё же искусственным интеллектом. Напоминаю себе, что это всего лишь особенность невербального общения, и отвечаю ровно так, как задумывала ещё в самолёте. Мне нужно сходить в свой офис, номинально попрощаться с боссом и забрать несколько мелочей, которые заполняли свободное пространство на рабочем столе. Нужно попытаться позвонить маме и договориться о встрече в каком-нибудь кафе, зайти в магазин и купить коробки, прикинуть количество, в которое войдут мои вещи, и связаться с менеджером транспортной компании, чтобы заказать переброс вещей. Дел довольно много. И сейчас мне хочется закончить с ними куда быстрее, чем до конца недели. Может, у меня получилось бы вернуться в Асторию уже к пятнице? — Не буду тебя задерживать, детка, — голос Люцифера становится мягче. — Я не спросила, чем будешь заниматься ты, — сбивчиво перебиваю его прощание. — Завтра и вообще. — Знаешь, я ведь как-то находил варианты себя занять, — теперь он будто мурчит: в голос пробиваются нотки флирта; это что-то новое для меня и настолько странное, насколько и увлекательное. — У меня есть работа. Дино уехал сегодня к отцу в Вашингтон, и мне придётся съездить в гараж, чтобы его открыть. И нужно закончить с некоторыми клубными делами. Я почти рвусь расспросить подробнее, но в последний момент передумываю. Кое-что, сказанное мне Ости в нашу последнюю встречу, не даёт покоя. Она говорила как знающий человек; как та женщина, которой известен каждый угол в душе своего мужчины — именно поэтому они так близки, как и кажется на первый взгляд. Нежелание Люцифера посвящать меня в своё прошлое объясняется многими факторами, но в душе бьётся настойчивое нетерпение. Он олицетворяет собой мою тихую гавань, и мне хочется быть готовой к тому, чтобы стать кем-то… Но до этого ещё далеко, это очевидно. Незнание меня не трогает и не обижает, но оно мешает по-настоящему разобраться в человеке, который становится для меня слишком важным. Отсутствие друзей и близких знакомых в прошлом дало неприятный результат: я чертовски плоха в сохранении социальных связей. — Ну, думаю… Тогда до завтра? Жмурюсь, увядая от глупости, которой и является этот несуразный разговор. — До завтра, Вики. Так быть не должно, но я рада положить трубку. Наверняка это с непривычки. Стоит почаще это повторять. Наскоро ополоснувшись под душем, возвращаюсь в спальню и укладываюсь в постель в надежде на то, что опоясывающая тело усталость поможет уснуть быстрее. И тем не менее правдой это не оказывается. На протяжении получаса я лежу, глядя в потолок спальни, разглядываю однотонные белые стены. Я чувствую себя вымотанной, но отдых в беспамятстве по-прежнему не оказывается доступным. В голову лезут миллионы мыслей сразу. Понимаю, что отвыкла жить одна в самом прекрасном смысле — бывшее обыденным «засыпать в одиночестве» за какие-то пару недель стало отвратительно нежеланным делом. Более развитой частью мозга осознаю, что это лишь вопрос времени, а также того, что в Астории я каждый день уставала в физическом смысле. Дома постоянно было чем заняться, и так же я чаще бывала на свежем воздухе — действительно свежем. В попытке изгнать всё лишнее сначала поворачиваюсь лицом к окну — через полупрозрачную сетку длинных штор с улицы проглядывают редкие тёплые лучи света фонарей. Когда-то я находила этот свет тёплым, но сейчас он кажется иллюзией солнца, которую сама себе придумала. Отворачиваюсь от окна, желая быть поглощённой темнотой комнаты. Но внезапно мой взгляд находит установленную на прикроватной тумбе фоторамку. Она обычная, гладкая — тёмно-бирюзового цвета, что выглядит почти инородно, потому как обстановка комнаты стремиться стать монохромной из-за отсутствия декора и деталей. В этой рамке два маленьких лица — такие похожие разные одновременно, с глазами, полными детской беззаботности и искр. Я смотрю на неё долго и едва засыпаю, когда осознаю важную вещь. Моё сердце совсем не болит.

𓆩♡𓆪 𓆩♡𓆪 𓆩♡𓆪

Они выехали из придорожного мотеля ранним утром вторника и к концу дня успели добраться до границы Миссисипи и Теннесси. Город Абердин привычно мал, но в начале осени, видимо, становится ещё и беспроглядно серым. Даже появляющиеся на редких деревьях жёлтые листья лишены способности добавить цвета в это чёртово место. Сэму Абердин незнаком, но за несколько дней он и двое Всадников преодолели долгое расстояние, и такие небольшие городки почти начисто смазались в сплошное нечто. Одинаково грустные номера в мотелях и дешёвых гостиницах, где они выбирали проводить ночи; одинаково жирная пища в захудалых кафе на трассах — Сэм Кристи теперь понимает, почему когда-то давно решил: Орегон — единственное место, который он всегда будет называть домом. Его отец не учил останавливаться, всегда говоря: «Жить — значит быть в движении. И наоборот, сопляк». Сэм верил ему слишком долго. Незаслуженно. Будучи тем, кто не спорил со старшими — в особенности с Презом, который руководил не только его жизнью, но и всех своих мемберов, — он не хотел проявлять неуважение, а потому каждый раз затыкался в тряпочку, когда его негодование грозилось вырваться наружу непрекращающимся поток матерных слов и оскорблений. Сэм предоставил Люциферу такую свободу, что и не снилась ему самому в самых сладких снах. Плевать он хотел, что подобное невмешательство могло восприниматься как равнодушие — зато его сын вырос по-настоящему свободным. В том смысле, который Сэму никогда не откроется. Ему порой кажется, что в голове на самом деле ни одной мысли, что действительно принадлежала бы ему, а не была кем-то туда вложена. Но теперь он слишком стар и чувствует себя слишком уставшим, чтобы пытаться измениться. Он даже никогда не считал себя хорошим отцом и теперь, находясь в компании Всадников, понимает, что ни за что бы и не приблизился к такому уровню. Сэм впервые в жизни вспоминает о бывшей жене не клеймя ту зазря — хвалит себя за то, что не был согласен на второго ребёнка, хоть Лилит грезила о маленькой девочке. На мгновение его пронзает боль, и Сэм даже не знает, почему. Он потирает область над сердцем в стремлении избавить себя от этого ощущения и параллельно осознаёт, что в одиночку бы точно не справился с двумя оболтусами, которые то и делают, что ссорятся по любому пустяку. — Хватит, — его кулак приземляется на столешницу, из-за чего та слегка накреняется. — Будьте тише, чёрт бы вас побрал. Завсегдатаи бара в центре Абердина поглядывают в их угол через плечи — они съёживаются от взгляда, который Сэм бросает с другого конца помещения. Казалось бы, такие доброжелательные, а боятся, словно у него в руке не вилка, а холодное оружие. Чума откидывается на спинку стула, противно скрипящего под её незначительным весом, и складывает руки на груди. Её лицо ненадолго приобретает то глупое выражение и становится похожим на сморщенный фрукт, а губы нелепо надуваются. — Нет ничего плохого в том, чтобы ненадолго смениться, — бормочет она. — Я устала. Потягивая крепкий кофе из кружки, Чума стреляет лазерами глаз в брата. Сэм только вздыхает, глядя на бессмысленные препирательства. Нокс не теряет самообладания — смотрит в ответ ей, не смея отвести взгляд и на секунду. Это привычно между ними — брат и сестра слишком похожи и ненавидят друг в друге то, что прорывается за пределы давно выкованных характеров. Нокса раздражает непоследовательность, а Элоизу — чрезмерную докучливость. — С утра поедем в церковь, — вбрасывает Сэм. — Раз уж в божьем доме в Миссури Тоби отметился, то и тут должен. Конечно, в планах не только это — с церквей они начнут. Если придётся, прочешут улицу за улицей, пока не найдут след Чума ворчит что-то о хреновых фанатиках себе под нос. Не у неё одной подобные мысли — Сэм до поры до времени ровно относился к церкви, — он хорошо знал Фенцио ещё до его переезда с семьёй из Астории, но никогда не посещал служб: вряд ли ему были бы рады. Когда Сэм был очень и очень молод, то считал совершенным идиотизмом, что кто-то берётся учить людей жизни в соответствии с заповедями. А потом он провёл совершенно очевидную параллель: Грешники делают едва ли не то же самое. У них были свои законы, были наказания. Зато прощения бесполезными покаяниями в будке с отверствиями не заслужить — приходилось выгрызать благосклонность Преза с кровью. — И что ты будешь делать потом, Сэм? — вопрошает Чума. — Мы гоняемся за призраком, мать твою. Сэм отмечает резонность замечания, но объясняться не считает нужным — в нём бурлит настоящее предвкушение. Чем южнее были дороги, по которым они пробирались, тем больше признаков закипания он отмечал. Настоящий внутренний компас, стрелка которого перестаёт двигаться начисто, когда направление выбрано верно. Они шли по следу из съеденных птицами крошек — почти наобум, на ощупь. В Индепендесе, штат Миссури, им удалось найти нескольких бедняг, кому не повезло когда-то узнать о существовании Тобиана Найтингейла. Странно, что его вообще запомнили, но, видимо, случилось это лишь потому, что кто-то из тех бедняг жил по соседству с Тоби. Тот не высовывался, как и было завещано Сэмом, жил тихой жизнью и даже посещал церковь. На самом деле почти фанатично, если верить словам обрюзгшего выпивохи Митчела Дэвиса. Он всегда приходил к церкви за пятнадцать минут до начала службы. Изредка Тоби уезжал из города на пару дней — этого хватило бы на путешествие в соседний штат максимум, — но на этом всё. Он не был активным гражданином, но и отшельником тоже — мог даже навестить местный бар в одну из тёмных ночей. Так продолжалось почти два года, а потом… А потом Тоби пропал. Резко и насовсем — оказалось, даже не сообщил о выселении: собрал вещи одним днём и исчез из города, словно его и не было. Для таких немногочисленных сообществ исчезновение кого-то, кто стал туда вливаться, подобно из ниоткуда взявшемуся шторму в пресном озере. Полицейский — знакомый знакомого Макса — даже пытался пробивать по своим каналам, однако всё быстро закончилось, когда выяснилось, что Тоби купил билет на автобус в Абердин самостоятельно. Пусть это и было поспешно, но никаких криминальных нитей, — значит, таков его выбор. — Мы должны встретиться с Дино утром, — объявляет Сэм. — Если так устала, Элоиза, то можешь вернуться в Асторию. Мы закончим и двинемся туда же. Чума снова хмурится на своё имя и пожёвывает губу, сложив руки на груди. — В этом нет необходимости, — сообщает она дерзко; для Чумы немыслимо, что кто-то может вот так отодвинуть её на второй план. — Но если и здесь нет Тоби, то в следующем городе я сниму нормальный номер в гостинице с мягким постельным и ванной, на мотели у меня скоро аллергия начнётся. И зачем тебе этот молчун? В конце концов это не её забота. С другой стороны он делает это, чтобы не запутаться окончательно, — Дино планировал навестить отца, но Сэм выдёргивает это желание с лёгкостью — потому, что может. У Сэма нет никакого желания подвергать пыткам священнослужителя, а у Дино есть обширный опыт в общении с подобными людьми. Ну, и то, что он так молчалив — в этом есть свои плюсы. Дино ни за что не пойдёт против Сэма, не станет делиться тем, что должно оставаться в секрете от Люцифера и остальных. Эта зацепка — единственное, что у них есть. Когда Чума понимает, что ответа так и не дождётся, то продолжает болтать в пустоту: — Люцифер занят поисками чёртового фургона, — говорит, чем заслуживает внимание Сэма. — Лилу, прежде чем уехать, сказала ему про серый фургон. Его водит тот, кто поджёг твой дом, През. А мы ездим по поясу чёртовых святош вместо того, чтобы вершить правосудие. Смешно. — Это не наше дело, Элли, — закатывая глаза, произносит Нокс. — Это наше дело, если мы влезли в него, Нокси, — ехидно замечает она. — Ладно, пусть так, — тот соглашается, разрезая стейк на тарелке. — Но сначала ублюдка нужно найти, не так ли? Чума цокает. — Тогда какого чёрта мы ищем его здесь? Вдруг в Орегоне мы нужнее? — её голос постепенно набирает силу, и Сэм отчётливо слышит обращённый к нему вопрос, выстроенный по кривой, вскользь. — Сэм, почему ты думаешь, что это может быть Тоби? Его же выгнали лет двадцать назад, с чего бы ему столько выжидать? — Потому что сейчас этого никто бы не ожидал, сестра? — приборы лязгают о тарелку, когда глаза Смерти приобретают стальной блеск. — Послания были слишком похожи на те, что вполне мог написать обиженный, обратившийся в веру чудак. Так что пока всё вполне резонно. Заткни свой рот едой, а то снова ночью будешь шариться по мотелю в поиске автомата со снэками… Он отключается от их спора. Пока всё так и должно быть. Через двадцать минут они покидают бар, заводят свои байки и двигаются в сторону мотеля, который приметили по пути. Ночь холодна и темна, пустынные улицы успокаивают своим молчанием. Сэм с удивлением понимает, как сильно устал. Не только сейчас, в этом коротком — относительно тех, что у него были, — путешествии. А в целом. Силы покидают его куда быстрее, чем раньше, вес кожаной куртки дико давит на плечи. Не самое удобное время для осознания собственной старости, но всё же это происходит. Наверное, все эти нападки на клуб стали последней каплей — стоит окончательно отпустить прошлое. И сейчас Сэм собирает остатки сил, распрямляет спину и крепче вцепляется в прорезиненные ручки руля. На этот раз он завершит всё так плавно, что никакие призраки не станут гоняться за ним и его семьёй.

𓆩♡𓆪 𓆩♡𓆪 𓆩♡𓆪

Люцифер с хмурым видом суёт телефон в карман джинсов. Он разминает шею, сгибая ту в одну сторону и в другую; прислоняет пальцы к опущенным векам и надавливает, пока глаза не расслабляются. Сегодня он провёл в машине больше времени, чем за последнее время. Высадив Вики в аэропорту Портленда, Люцифер вернулся в Асторию и провёл несколько часов в офисе Цербера, разгребая накопившиеся завалы документации, графиков и счетов. Когда выносить заключение в бюрократическом аду стало невозможным, он отправился в полицейский участок, чтобы выудить у Винса информацию о соседе Вики — пусть Мальбонте они исключили из пустого списка подозреваемых, Люциферу необходимо было узнать фамилию этого Маля. «Стоунер», — так сказал ему Винс, вздыхая. И это всё, ничего больше. Он тут же вынимает телефон снова и отправляет одно сообщение для Дино с именем и фамилией. Чёрт его знает, насколько долго детектив, к которому обратился Винс, будет составлять свой отчёт и когда его предоставит. Зачем Дино эта информация, ещё один вопрос, но задавать его сейчас незачем — он знает, что тот обязательно поделится, если найдётся чем. После посещения участка Люцифер отправился на пожарную станцию — с начальником службы он знаком только номинально, но Дино не стал бы добровольцем, если бы станцией заправлял совсем уж отпетый мудак. Грей Беннет живёт в Астории добрых лет тридцать и заслужил должность честно. Он всё ещё поглядывал на Люцифера с едва заметным неодобрением, словно тот — зажжённая спичка, готовая спалить все постройки в радиусе нескольких сотен миль, но всё же сообщил, к какому выводу они пришли, когда дом Кристи был потушен. «Возгорание было очаговым. Если бы хотели навредить дому или проживающим в нём, то явно не ограничились бы той площадью, на которую была вылита жидкость для розжига, — Беннет хоть и не одобрял Грешников, но поджигателей не одобрял ещё больше. — Я бы подумал, что шпана балуется». Конечно, это могла быть шпана, если бы не записка, но и дети в округе знают, что досаждать бывшим преступникам не стоит. Проблемы жителям города не нужны — Люцифер уверен, что может пройти ещё полвека, а разговоры о деяниях клуба всё ещё будут использоваться среди школьников и их родителей в качестве местных страшилок. Его это умиляет — от прошлого не отмыться как ни крути. Сколько бы хорошего ты не сделал для города, который считаешь домом, и его жителей, найдётся тот, кому на эти заслуги будет глубоко плевать. Дверь его офиса скрипит, и Люцифер открывает глаза, готовый гаркнуть на того, кто считает себя бессмертным и входит без стука в его пространство, но этим человеком оказывается Геральд, удерживающий в руке две бутылки пива. Он выглядит несколько странно, но Люцифер списывает это на усталость, которой сейчас подвержены, кажется, все без исключения. Он машет рукой в сторону двухместного дивана у одной из стен, но Геральд направляется туда самостоятельно. Люцифер поднимается с промятого кресла и двигается туда же, протягивая ладонь к бутылке. — Ости там справляется? — Да, поток поутих, — Геральд прикладывает горлышко к губам. — И Ади уже не требует столько внимания, пацан быстро втянулся. Она позвонит, если мы понадобимся. Люцифер кивает, делает глоток, и горло мгновенно перестаёт быть таким скованным. — Наверное, пора установить тревожную кнопку в бар, — вдруг говорит он и параллельно делает мысленную зарубку, чтобы не забыть. — Завтра заеду к Мелани и отдам объявление об открытой вакансии. Он проводит похолодевшей от бутылки ладонью по лицу, стирая сонливость. — Найду специалиста, — обещает Геральд. — Слышал, ты сегодня наведался к Шону. Громкий вздох разрезает тишину, к нему примешивается скрип зубов от досады. Шон — владелец небольшого цветочного магазина рядом с гринвудским кладбищем. Открыть точку именно там могло бы кому-то показаться танцами на костях, наживой на горе — но, в конце концов, разве это не повсеместно? Люцифер знал, что Шон не поскупился на систему безопасности, значит, установил круглосуточное видеонаблюдение. Любой, кто въезжает в город, проехал бы мимо этой лавки. Шон, конечно, упёрся как баран. — В этом городе ничего нельзя сделать так, чтобы какой-нибудь хрен не разболтал. Люцифер произносит это со смирением — смысла злиться нет, тем более он не особо скрывает свои намерения. Геральд уже знает о фургоне и наверняка попытался пробить какую-нибудь базу — чёрт знает, возможно, ему удалось что-то найти… Хотя он вряд ли стал бы молчать. — Есть что сказать? — ему заметно, что Геральд мешкает, а ведь тот совсем не такой человек. — Ости волнуется, — выдыхает Стивенсон. — Чёрта с два она тебе об этом скажет, но… Теперь Люцифер чувствует, как его голова дёргается. Такого он не ожидал точно. Прежде чем ответить, он дышит и думает. Вспоминает Ости — она остра как гвоздь, сильная, и он не заметил в ней каких-то изменений. «Может, ты просто был слишком занят». Может, и так. — Ей не о чем переживать, — отрезает он. — Ты не можешь обещать такое дерьмо, — упирается Геральд безапелляционным тоном. — Дни, когда мы могли контролировать и предупреждать любую опасность, давно закончились. Люцифер его не узнаёт, словно впервые видит этого человека. Он не собирается спорить прямо сейчас. — И что можешь предложить? — спокойно интересуется. — С момента похищения Лилу ничего не происходит, ты это знаешь. — Мы так думаем, — Геральд поправляет его и делает глоток пива. — Пока Сэма нет в городе, целью может стать что или кто угодно. Вдох-выдох. Глоток. — Именно поэтому мы держимся вместе. Каждый, кто остался в городе, следит в оба. В компаунде круглосуточные дежурства по периметру, бар под наблюдением, — Люцифер снова выдыхает, сверля взглядом Геральда. — Я точно знаю, что у тебя не один экземпляр незарегистрированного оружия в сейфе квартиры, как и то, что ты жестокий ублюдок, когда речь заходит о причинении вреда Ости или, не приведи Господь, Кристи. Донни беспокоится за шефа, поэтому держит его в поле зрения. Какие ещё меры я должен предпринять? — Ты вообще ничего не должен, Люцифер, — выдыхает Геральд, потирая переносицу. — Кроме как... Телефон Геральда вибрацией разряжает тяжёлый, густой воздух в кабинете. Он тянется к карману джинсов и встаёт с дивана, взглянув на экран. Двигается к двери, но, уходя, бросает через плечо: — Подумай хотя бы раз о себе, Люци. Есть люди, которые не обрадуются, если придётся навещать тебя в больнице.