Иллюзия греха

Ей просто не верится, что она действительно собирается это сделать. Добровольно. Ведь всю жизнь считала гадким использовать подаренную природой внешность для подобных целей — мужчины кажутся ей инфузориями, неспособными понять преподнесённый им на блюдечке односложный ответ. Однако сейчас это как никогда на руку. Она облокачивается на деревянную стойку и вытягивает шею, сводит брови к переносице и распахивает глаза: — Поверить не могу, что вы отказываетесь помочь, — нарочито расстроенно проговаривает Элоиза. — Дядя не выходит на связь уже неделю, и я просто… Дежурный офицер полиции скептически выгибает бровь. Что именно его смутило? То, что племянница понятия не имеет, где именно находится дом дяди? Элоиза начинает злиться — вместе с этим она осознаёт, что от её актёрских способностей зависит исход операции. Незаметно поправляет вырез майки, опуская его чуть ниже. Её колотит с каждой долей дюйма, которая становится видна сильнее, чем ей того хотелось. — Офицер… Майлз, — театрально хнычет Элоиза, разглядев имя на табличке. — Прошу вас… — Я ведь уже Вам сказал, мисс Беккер… — выдыхает офицер; его взгляд на долю секунды соскальзывает с обведённых красным губ на шею, но всё же почти не спускаются ниже допустимого. — Вы должны заполнить заявление, и только тогда его смогут рассмотреть. — Можете называть меня Элли, — елейно произносит Чума; ей всё это противно — до одури до омерзения. Никогда прежде не приходилось прогибаться под людей в форме. Она в очередной раз выдыхает и растягивает губы в улыбке: ей нужно узнать хотя бы адрес. — Дядя так хорошо отзывался о вашем сообществе в своих письмах. Ему нравилось жить здесь, ему даже нравился пастор… Э-э-э… — Пастор Робинсон, — подсказывает офицер Майлз. — В точку! — Элоиза глупо хихикает, надувает губы и сдувает прядь пепельных волос, упавших на лоб. — Я за него так переживаю… Понимаете, офицер… Моя матушка проела весь мозг, а я ведь вообще живу в Миссури. Дядя Тоби не выходит на связь, а у матушки, его сестры, проблемы с сердцем, я не могу её подвести. А ещё эта его особенность… О так называемой «особенности» Тоби Сэм рассказал ещё в самом начале их путешествия. Элоизе приходилось видеть всякого рода ужасы. В самом деле, она с братьями росла в не самой благополучной семье, её юность состояла из драк, моря крови, вечных криков за стеной — и это не считая времени, которое они провели в приюте. Стоило ей вырасти, как глупые ссоры и школьные обзывательства переросли в нечто большее. Она никогда не жалела о жизни, которую выбрала, и всё же сейчас понимает, что многих её прелестей ещё не успела разглядеть. В этом была причина, из-за которой они с братьями так и не присоединились к какому-то клубу — их звали не только Грешники. И всё же она ни разу не чувствовала необходимости останавливаться на чём-то одном — одном городе, среди одних и тех же мемберов, под руководством одного и того же приза. Ей нравится принадлежать самой себе — она может делать что хочет и когда хочет: сегодня здесь, а завтра там; её не держит клятва, семья, страх быть наказанной. Бывали моменты, когда ей этого хотелось — постоянного дома, стать привязанной хотя бы на несколько недель — только лишь для того, чтобы понять каково это. Сэм Кристи своим рассказом отбил эту небольшую слабость, вытравил ту из черепа, даже не прикасаясь. Она не сомневается в преданности, Элли предана своей семье, она могла быть преданной Сэму, но ей вовсе не светило проверять свои возможности. — Я всё прекрасно понимаю, — офицер Майлз сглатывает, а его взгляд всё же спускается к её груди. — К сожалению, ничем не могу вам помочь. Но… — Но? — кивает она. — Но я не могу препятствовать вашему желанию выяснить больше информации, — он переходит на сбивчивый, заикающийся шёпот. — Неподалёку от участка вы найдёте бар, точно не ошибётесь, он единственный на этой улице, и именно поэтому мои коллеги предпочитают отдыхать там после смен. Элоиза кисло улыбается, дёргая кромку майки наверх, тем самым прикрывая свое главное оружие в борьбе с этим мужланом в форме. Полицейские участки никогда не были дружелюбными и гостеприимными, но ради Сэма и его идиотской вендетты она проглотила гордость и вызвалась разузнать информацию о Тобиасе Найтингейле. Что сказать, она пыталась. Ей хочется покинуть это место — развернуться и быстро выйти сквозь дверь, обратно на свежий воздух, ну, или насколько этот воздух может быть свежим на юге. Ей не терпится вернуться на запад — к зелёным деревьям, прохладе, шуму дождя и ледяному морозу, который совсем скоро начнёт подбираться к границам Вашингтона и Орегона. Напоследок Чума сверкает глазами в сторону офицера со словом «спасибо» и легкомысленным воздушным поцелуем, и разворачивается, чтобы выйти за дверь. Она уже представляет, как обрадуется брат и Сэм перспективе вновь просиживать штаны в захудалом баре, чтобы лишь попытаться выяснить кроху информации… В этот же момент она сталкивается с кем-то плечом — неизвестный ей патрульный быстрым шагом входит в участок, игнорируя хвалёное южное воспитание и даже не извиняясь за то, что отдавил ей обувь своей огромной чёртовой ногой. — А… — она останавливает себя от привычных выкриков, но прислушивается к не такому уж тихому шёпоту за спиной. — …ты где пропадаешь? Диспетчер хренов, Майлз, все наши уже там и шеф тоже, — голос звучит так, словно произошло невероятное, — труп обгорел почти до костей, чёрт возьми, вонь стоит такая, что и рядом с фудтраком Браунов на четвёртое июля не сравнить… У Чумы по позвоночнику разливается предчувствие — оно холодит кожу под курткой, заставляет сердце сжиматься поперёк ритма, и она не понимает радоваться ей или нет. Если это Тоби, то, выходит, и в нападках на Грешников виновен не он. Если кто-то точил зуб на Тоби, то кто, чёрт возьми, этот человек? Нитка запутывается всё хлеще — клубок загадок и тайн всё больше начинает напоминать камень с неровной поверхностью: он впитал в себя годы молчания, покрытые пылью, набрал объём. Тут даже ножницы не помогут. Нужно острое лезвие топора. Чума выскакивает из здания и быстрым шагом от бедра направляется к парковке — Сэм и Нокс стоят у своих байков, напряжённо глядя на неё, словно ждали, когда она наконец появится. Они даже не догадываются, что за новости их поджидают. Уже через двадцать минут и спустя множество спутанно вырвавшихся изо рта Элоизы объяснений и догадок все они находятся на дороге, ведущей к одному-единственному дому. Его даже нет на карте навигатора — в нём обитал отшельник. Тот, кому чуждо человеческое присутствие. Тот, кто ценил уединение. Тот, чьей личностью стала тишина. У Сэма от запаха гари накатывают воспоминания — его руки сжимают руль всё сильнее, кожа нагревается от давления на резину. Для него огонь ассоциируется с потерей, с тем, что нагло попытались вырвать из его крепкой хватки. Злость внутри него разрастается — кажется, она заполнила всю трассу от Оклахомы до Флориды, оставила за собой трещины на горячем от южного солнца асфальте, которые теперь пышки огнём и взрывающейся магмой. У Сэма есть предчувствие: здесь они больше ничего не найдут. Тем не менее двигатель байка по-прежнему работает. Они всё ещё двигаются вперёд по неровной дороге, и этот тяжёлый гул привлекает к себе внимание тех, кто трудится на почти дотла спалённой местности. Народу здесь немного — город слишком мал да и не настолько важный, видать, был житель, — лишь бригада пожарных, уже сворачивающая рукава для тушения, и несколько полицейских машин. В том числе та, за которой они следовали на протяжении последних пятнадцати минут. Они останавливаются неподалёку — все трое спешиваются, и шеф местной полиции, отличающийся от остальных своей уверенной походкой, направляется прямиком к краю ограничительной ленты, протянутой за пределами хлипкого забора. — Доброе утро, офицер, — Нокс тянет руку, перекладывая шлем в левую. — Не очень и доброе, сэр, — тот не пожимает ладонь, а хватается за поле шляпы и чуть склоняет голову, после чего цепляет пальцы за шлёвки ремня под чуть выпирающим животом. — Вам не следует здесь находиться, так что буду благодарен, если вы избавите меня от лишней головной боли. Сэм не вмешивается, пока Нокс заговаривает зубы копу, — знает, что не сможет себя сдерживать, а проблемы с законом им сейчас нужны меньше всего. Мужчина и женщина в форме, снующие у пожарной машины, поглядывают на них с подозрением и прищуром, а значит, пытаться надавить — идея очень плохая. Нокс старается объяснить всё то же, чем пыталась оперировать Элоиза в участке получасом ранее — не выходящий на связь дядя, больное сердце матери и далее по списку. В кармане джинсов вдруг звонит телефон — Сэм достаёт его и не глядя нажимает заскорузлым пальцем на небольшую кнопку со стёршейся зелёной трубкой. — Алло. Некоторое время там стоит тишина — не совсем она, а глубокое дыхание звонящего, за ним следуют шаги и хлопок двери. Сэм уже тянет телефон от уха, чтобы сбросить хреновых шутников, но всё же слышит произнесённое хриплым голосом: — През, тут проблема. Ему уже достаточно того, что информация донесена голосом Дино. Он сейчас, пожалуй, и не вспомнит, когда слышал в последний раз полноценное слово своего механика — не то что предложение. Сэм оглядывается назад и видит растянувшуюся улыбку на лице Элли, слушающей что-то, что говорит шеф. Впрочем, от этого не зависит его решение и дальнейшие планы, которые образовываются сами собой. — Отправь адрес.

𓆩♡𓆪 𓆩♡𓆪 𓆩♡𓆪

У Дино трясутся руки — это ублюдское ощущение, плохое, его откидывает на двадцать лет назад, заполняет беспомощностью, делает слабым. Он аккуратно закрывает за собой дверь номера — не того же, в который двумя часами ранее постучалась девчонка, вымазанная в собственной крови, а другого. Естественно, в том мотеле он оставаться не стал. А в этом отвалил в два раза больше наличных за то, чтобы администратор не молол своим бесполезным языком в случае чего. Ему пришлось отъехать подальше от Абердина — и это было чертовски сложно, учитывая, что на буксире у него была несоображающая девчонка. Дино приходилось рулить одной рукой, а второй держать холодные ладони скрепленными на собственном прессе. Девчонке было плохо — точно, — она постоянно заваливалась на левую сторону и норовила свалиться к чёрту. Он не стал её трогать — очевидно, её состояние было настолько плохим, что даже говорить ей было сложно. Кроме одного слова она ничего и не произнесла. Он бы мог отвезти её в больницу, но, во-первых, у неё не было ни одного документа, не говоря уже о страховке, а также в этом маленьком городе её тут же нашли бы копы по просьбе мудака, который всё это провернул. Дино не идиот — либо девка пострадала от рук родителя, либо парня. Он не знает о таком многого — отец его хоть и знатный засранец, игнорирующий и отсутствующий по большей части для всех, кроме своих прихожан, но всё же никогда не был жесток ни с сыном, ни с женой. Но Дино видел и другое — мать, отказавшаяся от сына, который спас её от неминуемой смерти, что абсолютно точно нагнала бы её рано или поздно, подгоняемая кулаком или носком ботинка её мужа. Макбрайды — отличный пример того, насколько сбиваются ориентиры от такой глупой любви. Неправильной любви. Поэтому он уехал. Это было опрометчиво, но ему стало важно доставить эту девчонку туда, где ей смогут помочь. Мисселина чёрта с два оставит бедняжку — у неё особое расположение к потерявшимся, потерянным людям, — так что она способна пойти и против своего нового увлечения. Или заставит копа покрывать беглянку — Мисселина может и это. Тихое «помоги» отпечаталось в его памяти и воспроизводится с завидной регулярностью. Это светлое длинное платье, чёрные длинные волосы, куча крови. Лилу. Лилу. Её спасти у него не вышло — слишком поздно он её обнаружил, слишком массивные повреждения оставил на ней мудак. Ей-таки пришлось проваляться в больнице херову тучу времени, а потом свалить из города — а она ведь никак не могла на это решиться прежде. Иногда следы оставленных обидчиком разрушений становятся невыносимыми, ему ли не знать. Дневной воздух Мобриджа едва ли более прохладный, чем был в Абердине, и у Дино спирает дыхание — оно застревает в горле. Но он быстро берёт себя в руки — дни, когда он не имел возможности использовать все свои ресурсы, давно прошли, — он опирается ладонями на металлическую балюстраду и делает глубокий вдох, упирается локтями в узкие перила и запускает негнущиеся пальцы в волосы. У него как минимум час, а то и полтора до приезда Сэма — сам он добирался сюда дольше из-за груза за спиной, но Всадники с Презом приедут точно быстрее. Он возвращается в номер и замирает, глядя на неподвижно лежащую девчонку на одной из двух кроватей — её тело свёрнуто в такой клубок, что это не выглядит даже возможным. Он постарался стереть с её ладоней и лица запёкшуюся кровь, но ей определённо стоит принять душ до приезда остальных. Девчонкам ведь это важно? Вдруг он понимает, что у неё вполне может быть сотрясение мозга. Кое-что Дино знает: например то, что при таком виде повреждений нельзя засыпать. Он снова вынимает телефон из джинсов и отправляет сообщение тёте — когда та звонит, он сбрасывает и набирает свой вопрос буквами, как и то, что не может сейчас говорить. И это, разумеется, неправда, но текст воспринимать легче — он подаётся в более сокращённом и сухом варианте, а значит является куда более содержательным. Сообщение приходит довольно быстро: основные признаки — потеря концентрации, рвота, двоение в глазах, чувствительность к свету и шуму. Дино чертыхается, снова откидывает волосы со лба, бредёт в ванную и смачивает посеревшее от стирок полотенце, после чего возвращается к кровати и несколько раз произносит «эй», с каждым следующим увеличивая громкость голоса. Он старается делать всё аккуратно, но сам себе кажется неповоротливым и чересчур грубым — пальцы рядом со светлой кожей её лица выглядят почти чёрными, словно мазут въелся в кожу и никогда не сотрётся. Обмотав пару пальцев полотенцем, он проводит тканью по тонким запястьям с лёгким нажимом. И даже сам удивляется, когда здоровый глаз девчонки открывается с трепетанием чёрных ресниц, — она слегка отшатывается, прокатываясь по подушке, но почти сразу успокаивается, распрямляя ноги. Дино сглатывает несколько раз, прежде чем произносит: — Тебе нужно подняться, — он откашливается. — И ответить на несколько вопросов. Она моргает, закрывая опухший глаз ладонью, после чего выпрямляется и усаживается, спуская голые ноги с кровати. В голове неприятно гудит, кожа на рёбрах чешется, ноги и руки кажутся неповоротливыми, словно скованными. А ещё этот глаз — почему-то невозможность видеть всё пугает сильнее, чем боль в теле. А ведь ей даже моргать больно. Она замечает, что номер похож на тот, где она спала прошлой ночью, но всё же здесь что-то изменилось. — Нам пришлось уехать. Это помнишь? Голос мужчины хрипящий, звук похож на скрип старых петель, давно не смазывающихся маслом; в его голубых глазах странные эмоции, целый скоп, разобраться в которых ей очень хочется, но всё же что-то мешает. Его светлые волосы подсвечиваются золотом из-за проникающего через окна солнца и заставляют заворожённо смотреть, отвлекая. — Эй. Эсмеральда вновь моргает, опуская руку, прикрывающую больной глаз. Она кивает — один раз, другой. — В глазах двоится? Голова не кружится? Её брови сводятся к переносице. «Что он имеет в виду?» Изо рта, несмотря на тотальное непонимание вопроса, вырывается «нет», а голова двигается из стороны в сторону. Она морщится от звона, заполоняющего всё внутри, и на несколько секунд теряет себя в пространстве комнаты. Мужчина напротив бурчит что-то, в чём она различает «лгунишку», и поднимается во весь рост. А Эсмеральда, придя в себя, может только смотреть. Он высокий и сильный, грубый, грязный. И всё в нём должно её пугать. Точно должно. Она ведь совсем его не знает… Как далеко они уехали? Где именно находятся? Как ей вернуться назад? «А надо ли?» Вопросы сыплются, прибивая к земле, — её колени подтягиваются к груди, и Эсмеральда скулит от боли, когда бёдрами задевает рёбра. Ей становится дико от своих же действий, от пугающей смелости, что заполнила её всю до краёв. — Послушай, эй, — говорит мужчина; она начинает замечать, что её трясёт — пальцы не слушаются, кожа саднит с новой силой. Мужчина внезапно поднимается и делает пару шагов назад, пока его ноги не упираются в соседнюю кровать. — Спокойно, ладно? Он и сам выглядит довольно испуганным — и это почти смешно. Чего этот великан может бояться? И всё же ладони вытянуты вперёд и вверх — Эсмеральда понятия не имеет, что значит эта поза, так что она прижимается всё сильнее к стене, которая внезапно оказывается совсем рядом с её спиной. — Тебе нужно сходить в душ, — мужчина двигается боком к стулу, на котором свалена сумка с торчащими из неё тканями. — Я оставлю тебе свою футболку и штаны. Пока он копается в вещах, она смотрит и смотрит. Вспоминает липкое ощущение материала его куртки, за которую цеплялась пальцами, силясь не свалиться на асфальт на огромной скорости. Вспоминает, как ощущалась огромная твёрдая шапка, болтающаяся на её голове, и как тихо ругался этот человек, когда пытался надеть ту на её вертлявую голову. Ей многое хочется вспомнить, вот только возможности этой лишили, выбив перед этим всю дурь из её дрянной башки. «Идиотка». — Что такое… Душ? Внезапно мужчина замирает, выпрямившись. Он смотрит на неё хмуро — будто незнание вводит его в транс. Будто это она здесь разбрасывается не имеющими смысла словами. — Тебе нужно помыться, — медленно произносит он, после чего приподнимает руку с вещами в ней. — И переодеться во что-то сухое. Эсмеральда медленно кивает один раз. Эти слова ей знакомы. Она снова спускает ноги с кровати и медленно встаёт. Взаимодействия между ними кривые, изломанные — и ей становится понятно, насколько они разные. Она здесь чужая, страшащаяся каждого громкого вздоха и сходящая с ума от непонятных слов. Слабая, разбитая. Её смелости хватило, только чтобы сбежать, пока Бонт, думая, что она спит, куда-то вышел из комнаты. Сейчас Эсмеральда об этом почти жалеет. Она расплетает свои волосы, разбирая пальцами спутанные спутавшиеся от налипшей крови пряди, и думает. Ей это даётся сложно — думать. Ей никогда не приходилось решать за себя. И это пугает сильнее всего. — Меня зовут Дино, — голос снова набатом раздаётся в её голове, и она внимательно смотрит вперёд. — А ты? — Э… Она спотыкается, почему-то не решаясь произнести длинное имя вслух; и тогда вспоминает, что есть нечто куда более удобное и приемлемое для людей, которые живут здесь. Сэми ведь так и говорил, верно? Тогда будет правильнее назвать его. Вдруг её ещё посчитают странным с этим именем. Сэми вот так и подумал. — Мими.

𓆩♡𓆪 𓆩♡𓆪 𓆩♡𓆪

Ноги кажутся до жути затёкшими — поднимаюсь с пола и несколько секунд разминаю ладонями бёдра, которые почти окаменели от долгого сидения на твёрдой поверхности. За весь день я довольно сильно устала, но теперь, когда и до того пустая комната выглядит как белостенная картонная крепость, выдыхаю с невероятным облегчением. Хватаю телефон и делаю быстрый снимок, после чего отправляю его сначала папе, а потом Люциферу. И тот, и другой, скорее всего, заняты, но всё же почти сразу получаю два сообщения: в одном громкоговорящий эмодзи с пальцем вверх, зато второе куда более интересное: Люцифер: Милая кровать. Я оглядываю вышеупомянутый предмет мебели, не замечая в нём абсолютно ничего милого, но второе сообщение доносит мысль гораздо яснее. Люцифер: Может, всё-таки стоило присоединиться к тебе в этой поездке… Не могу удержаться от улыбки, нагло растягивающей губы почти до боли в щеках.

Я:

Знаю, что скучаешь, но Ости

точно оторвала бы твои яйца

Отправляя сообщение, верчу телефон в руке, ещё раз осматривая комнату. Моя жизнь таинственным — хотя если подумать, то не очень, — образом уместилась в шесть коробок самого большого размера, которые я смогла найти в магазине. Уже через несколько часов их заберут, и тогда мне останется собрать лишь один чемодан, в котором будут те вещи, которые понадобятся сразу по приезде. Выбившаяся прядь волос свисает чётко над глазом, и я убираю её взмахом руки, готовясь доставать оставшуюся одежду из шкафа, как вдруг звон разрезает одиночество квартиры. Я хмурюсь, глядя на время, — курьер должен прийти только через пару часов, — но всё же двигаюсь к двери. По пути делаю мысленную заметку написать Малю о том, что оставляю почти всю посуду для его пользования, потому что не собираюсь тратить лишние деньги за этот вес. Прежде, чем дойти до необходимой точки на карте моей квартиры, ударяюсь коленом об угол шкафчика для обуви — и его, кстати, тоже оставляю здесь, чтобы не тратить время на размещение объявлений о продаже всякого хлама. Открываю дверь сразу, снимая цепочку и делая два поворота ключа в замке, и на секунду мелькает мысль о том, как это необдуманно — всё-таки людей по-прежнему похищают, — но тут же отбрасываю её подальше из своей головы. Глупость какая. — Реб… — хмурюсь, когда узнаю нежданную гостью. — Что ты здесь делаешь? Замечаю, как её передёргивает от почти произнесённого имени. Со вчерашнего дня в ней мало что изменилось — только лишь цвет костюма теперь не серый, а тёмно-синий. Он глубже, ярче, но почему-то сегодня, кажется, съедает её всю, делая какой-то болезненно бледной. Волосы уложены идеально, пальцы, сжимающие её бежевый вариант классической Биркин, едва не блестят, и я понимаю, что по пути сюда она достала маленький бутылёк из сумки, после чего растёрла по свежему маникюру пахучее масло для кутикулы. — Даже не предложишь войти? — её бровь изгибается тонкой линией, а я от неожиданности только способна молча отойти назад и распахнуть перед ней дверь. Ребекка входит уверенным шагом, как делает это всегда, но… — Ты впервые здесь, — тихо проговариваю, запирая дверь. Мельком взглянув в зеркало, понимаю, что выгляжу как настоящее чучело. Сбор коробок с вещами едва ли лёгкая вещь, и я постаралась надеть самые удобный на свете домашний комплект — футболку с леггинсами, — чтобы хоть так оставаться в комфорте. Перед встречами с Ребеккой я всегда достаю фен и все имеющиеся в запасе баночки для волос и лица, чтобы сделать себя похожей на её более молодую версию. Вернее, доставала раньше. До вчерашнего дня. У меня не хватало сил выслушивать миллион придирок по поводу внешнего вида, поэтому я всячески старалась предотвратить их на стадии зарождения. Я смотрю на себя уже не дёргаясь и не застывая, поэтому решаю оставить всё как есть. Пора бы уже. Я поворачиваюсь и не обнаруживаю Ребекку в гостиной — её сумка стоит на кухонном острове среди кучи вещей, которые я, выложив, перебирала, чтобы сложить в коробку для отправки в итоге одну самую любимую кружку. Прохожу дальше, замечаю, как Ребекка молча стоит посреди моей пустой комнаты, и отчего-то чувствую себя неуютно. Там буквально нет ничего, за что можно зацепиться взглядом, но проваливающиеся в ворс ковра каблуки теперь ведут её к моей кровати, а точнее… …к тумбе. К тумбе с фоторамкой, которую я сложу в свой чемодан между мягкими вещами для сохранности стекла. Ребекка, нагибаясь с прямой спиной, поднимает рамку с тумбы и на какое-то время застывает. Как жена Лота, соляной столб, растерявший все острые углы и лишившийся чётких очертаний. Мне приходится сделать несколько бесшумных шагов назад, хотя я сомневаюсь, что это требуется — Ребекка выглядит так, будто находится за пуленепробиваемым стеклом, не пропускающим ни звуков квартиры, ни шума с улицы сквозь открытое для проветривания окно. Открываю холодильник, чтобы обнаружить там буквально ничего, что может сойти за полноценный приём пищи, и тут же закрываю, чтобы поискать в ящике листовки от доставок еды, которыми изредка сама пользовалась. — Я собираюсь сделать заказ, — чуть повысив голос, сообщаю, — взять для тебя салат? Ответа нет, и мне приходится вернуться в свою комнату, чтобы увидеть Р… нет, чтобы увидеть маму, сидящую на моей кровати. Отличия ощутимы — на ней всё та же одежда, волосы аккуратно приглажены каким-то дорогим средством, чтобы не выбивался ни один, и тем не менее сейчас… Это та мама, которая почти исчезла из моих воспоминаний — её образ почти успел раствориться и оставить за собой горстку пепла. Сжимая в ладони телефон, подхожу к двери и останавливаюсь в проёме, прислонившись плечом к косяку. Она бережно устанавливает фотографию на своё место, прежде чем поднять взгляд на меня и оставить его там на долгие, длинные секунды, после чего говорит: — Закажи нам пиццу.

𓆩♡𓆪 𓆩♡𓆪 𓆩♡𓆪

Элоиза матерится под нос, упираясь локтями в дерево стойки бара. День заканчивается ровно так, как начался. В вонючем закрытом помещении с толпой людей, рассредоточенных за столами. Она чувствует себя идиоткой с сиськами навыкат, но всё же натянуто улыбается бармену, отправляющему ей по стойке пиво в стеклянной бутылке. Полицейских сегодня здесь почти нет — наверное, все сидят в участке и думают о том, что случилось в том чёртовом доме. Она размышляет, как глупо всё случилось, как глупо они опоздали. Сейчас выяснить детали будет куда сложнее — кто знает, сколько недель понадобится этим идиотам в форме, чтобы раскрыть дело о поджоге. Или об убийстве. Или о том и другом. — А Сэм молодец, — цедит она в сторону, наваливаясь на ладонь лбом. — Свалил чёрт знает куда, а нам теперь маринуйся в этом аду. Ей здесь не нравится. Не нравится липкая жара, не нравится странного стиля музыка — это кантри или что-то в этом роде? — не нравятся похожие на ковбоев только шляпами мужики. И всё кажется каким-то чужим — пустыня на улице, летняя погода осенью, отвратительное пиво. — Хватит ворчать, — Нокс, появившийся из ниоткуда, дёргает её за прядь волос. — У него явно дела посерьёзнее. К тому же… — Что? — вяло спрашивает Чума. — Я хочу уехать отсюда к чёрту и поспать уже в нормальной постели. Нокс усаживается на стул рядом с ней и, привлекая внимание бармена, пару раз стучит по бутылке, стоящей перед сестрой, после чего тут же получает такую же прямо в руки. От него странно пахнет — ладаном, воском, запахом смерти и старости. Между ними на стойку ложится предмет. Коричневая записная книжка. Совсем небольшая, но явно исписанная от первой до последней страницы с большим нажимом, — бумага пузырится едва не волнами. Элоиза тут же хватает блокнот и пролистывает с шумом, будто желая найти нарисованную от руки анимацию на полях — брат создавал такие в её блокнотах с изображениями единорогов, которые сам и покупал. Чаще всего он рисовал всякие глупости вроде двух бесформенных человечков, хлопающих друг друга по голове, но её любимой была карусель. Она методично раскрашивала четырёх коней между уроками в разные цвета, пока рисунок не стал похож на красочную мультипликацию — яркие огни, бумажные гирлянды, тянущиеся от одного выступа шатра до другого, и быстрое, молниеносное движение фигурок то вверх, то вниз. Сейчас её взгляд цепляется далеко не за самые приятные слова. Почерк неровный — особенно последние записи, умещающиеся в каждую строчку без отступов.

…она никогда не стеснялась, эта женщина…

…настоящая дьяволица в человеческом теле, суккуб…

…чёртова соблазнительница, я не знал, святой отец, понятия не имел…

— Это… — Записная книжка Тобиаса Найтингейла, — отрезает Нокс. — И не спрашивай, чёрт возьми, как я её достал. Элоиза усмехается про себя, так же быстро пролистывая страницы. Её глаза находят одну за одной похожие фразы. — Стащил у священника? — Вежливо попросил, сестрица, я ж не изверг, — шутливо грубо проговаривает Нокс, за что тут же получает тычок локтём по рёбрам. — Очевидно, Тобиас не мог исповедоваться привычным способом словами через рот, так что им приходилось изворачиваться. Элоиза качает головой, хватая бутылку за прохладное горлышко и делая глоток.

…её мужа тогда не было в городе, а я знал, что он уезжал трахать других сучек, пока его старуха с сыном пытается держать дом в порядке. Ей не стоило тогда приезжать в компаунд, ей не нужно было лезть. Какой-то мудак позвонил, и она сорвалась, оставив их ублюдка сына одного…

Она хмурится, залипая на словах.

…они даже назвали его Люцифером, нехристи…

Нокс сейчас не обращает на неё внимания, начав подкатывать к незнакомке, недавно расположившейся за стойкой рядом, и оно к лучшему. Её совесть отсутствует в достаточной степени, чтобы проигнорировать все стенания вроде «это было написано не для того, чтобы ты читала». Да, не для неё, но слишком трудно взять и закрыть такое увлекательное чтиво. Чума начинает с середины, а когда заканчивает, двигаясь на большой скорости и читая по диагонали, надеется, что всё-таки в том доме был не поджог, а убийство. Кровавое, мерзкое, а главное, чтобы названный «дядя Тоби» мучился, как самая настоящая мразь, какой он и являлся при жизни. И если убийца решит исповедоваться, написав сочинение, она с удовольствием прочитает и его тоже. Да ещё и даст самую беспристрастную оценку.