Иллюзия греха

— Почему ты молчишь? Неужели даже одного слова сказать не можешь? В небольшом пространстве между дверью и косяком свершается страшное. Видится замах сильной руки и блеск острого лезвия, слышится удар, рассекающий плоть и вонзающийся в тело, скребущийся о кости. А ей даже сдавленного писка не издать. Она прислоняется спиной к стене, крепче стискивает пугающее устройство в ладони — дышит тихо, почти неслышно. Она бы предпочла сейчас совсем не дышать. То, что открылось секунду назад её взгляду, гарантирует кучу проблем. Её точно накажут, непременно — и это будет сильнее всего, что она уже успела прочувствовать своей кожей. Зажившие шрамы ноют, будто их вспарывают тупым лезвием — предвестие скорой боли, как ей думается. Кровь сворачивается, обращается густой патокой, закупоривающей артерии. Эсмеральда закрывает глаза, а в привычной темноте вопреки желаниям появляются два силуэта — оба мужские. Один крепкий, высокий — средоточие силы и влияния; второй — сгорбившийся, полулежащий у стены с выцветшими обоями. Обои. Там цветы, нарисованные на чёрном фоне. Лучше думать о них, чем о том, чья кровь брызгами окрасила белые лепестки соцветий. Или о том, кто позволил этому случиться. Она не должна была выходить из машины, не должна была подходить к этому дому на отшибе, где совсем недавно скрылся её будущий супруг. Бонт часто пугал её — заставлял короткие волоски на теле противно вздыбливаться, вынуждал отводить взгляд и прятать его под ногами. Он был жесток, страшен, но никогда не виделся ей… озверевшим. Таким, словно в его теле поселился кто-то ещё более жуткий, словно их ярость соединилась в один сбивающий с ног поток. Теперь и её будущее окрашивается красным — ярким, как утекающая из неподвижного тела жизнь. Она предпочла бы не знать, так было бы проще поверить в лучшее. Теперь все старания последних дней смываются одной слезинкой, скользящей по щеке. Ей не стоило лезть в закрытую полку и брать в руки те-ле-фон, который всё жужжал и жужжал, сотрясая салон машины. Ей не стоило нажимать на все кнопки подряд и в итоге попасть на ту, из-за которой в маленьком отверстии стал слышен уже знакомый ей голос. Эсмеральда поднесла его к уху, уподобляясь тому, что видела раньше, и молчала. Долго молчала. Не знала, что сказать, а голос всё повторял имя Бонта. И она ответила. Глупая, какая же бестолковая. «Э-это Эсмеральда, — сбивчиво проговорила она. — Бонт сказал, что скоро вернётся.» «У меня нет времени, — ответили ей грубо. — Сейчас же найди его и передай трубку.» И она нашла. Осторожно вышла, даже не закрыв за собой дверь, тихо прошла по заросшему двору перед домом, постоянно оглядывалась, словно кто-то мог увидеть её в этой «глуши Абердина», как назвал этот город Бонт. Она поднялась по ступеням на цыпочках, крепко держа телефон в руке… Теперь её тело дрожит. В ней клокочет едкий страх в сочетании с чем-то неизвестным, неопознанным. Её сердце заходится неудержимо быстрым стуком — он резонирует в виски, оглушает и дезориентирует. Это хуже, чем когда в детстве она подслушала разговор Евы с Кроули, — хуже, потому как-то была случайность, а сейчас она пошла на это с полным осознанием происходящего. Или почти полным. Она ведь слышала сдавленное мычание из-за двери; слышала и то, как оно переходило в глухой, наполненный ужасом вой. А потом всем застывшим телом ощутила момент, когда все звуки умолкли. Теперь ей хочется отмотать время назад — заставить себя передумать, приковать к сиденью машины и убедить не сдвигаться с места. Искусственно утихомирить собственную жажду к неизведанному и приключениям, о которых она наслушалась от Сэми во время беспокойных визитов для наказания в дом у кромки леса. Сейчас ей самой хочется отхлестать себя — с оттяжкой, грубой силой, до сочащейся из ран крови, до полнейшего изнеможения и онемения. Может, её желание даже осуществится. — Ты жалкий грешник, Тоби. Надеюсь, ты сгоришь. Ты должен ей, должен за всё. Бонт почти шепчет, запыхавшись, но Эсмеральда всё равно слышит так ясно, словно шипение этого голоса предназначается только для её ушей. — Как жаль, что ты не можешь покаяться. Надеюсь, тот, кто вырвал тебе язык, не был столь быстр. Видишь ли, я милосерден. Мне чуждо долго наблюдать за твоими страданиями, даже если ты такой ублюдок. Его монолог прерывается удушающим бульканьем. Эсмеральда чувствует, будто сгустки крови спускаются по её горлу, отзываясь металлической тяжестью — словно это она захлёбывается собственной скверной. Словно в неё вонзается нож. Телефон в её руке снова взрывается вибрацией. Она не должна быть настолько громкой, не должна… Вот только её рука так сильно приклеилась к телу, что тоже оказалась прижатой к стене. И теперь кажется, что все стены дома вибрируют вместе с ней. Так громко, так оглушительно громко. И это меняет всё. Какая же она бестолковая.

𓆩♡𓆪 𓆩♡𓆪 𓆩♡𓆪

Я вхожу в ресторан на пятой авеню и тут же съёживаюсь, заметив знакомый оттенок блонда её стрижки. Ребекка сидит лицом ко входу за столиком в самом углу просторного помещения; почему-то она часто выбирает именно такие — закрытые, огороженные пространства. Серый осенний Нью-Йорк и без того не изобилует светом, и мне бы хотелось сесть у окна, чтобы не лишать себя редких солнечных лучей намеренно. Плечи распрямляются, и я иду вглубь, протискиваясь между дорогих деревянных стульев с резными спинками, оставляя позади так и не успевшую показать забронированный стол хостес. Мои шаги, должно быть, довольно шумные — Ребекка отрывается от разложенного на скатерти меню и лишь слегка поджимает губы, обводя меня взглядом и выказывая своё неодобрение моим опозданием. — Я только что отослала официантку, она вернётся через пять минут, — голубые глаза вновь утыкаются в ровные строчки надписей. В этой фразе нет ничего такого, что бы меня могло удивить — без приветствия, без тёплых интонаций, зато с большим количеством скрытой язвительности и осуждения. Моя задержка на пять минут — вот что неприемлемо. Я бы могла рассказать, что занималась упаковкой вещей, хотя должна была приступить к этому только после нашей встречи. Я бы могла рассказать, что довольно плохо спала всю ночь, потому что тишина в квартире была слишком гулкой — такой, где мысли разлетались и отскакивали от пустых стен. Могла бы сказать, что встала с кровати в шесть утра, что стало непривычным после долгого отпуска без режима и заведённых будильников. Могла бы, вот только Ребекку всё это вряд ли интересует. Не спеша скидываю с плеч пальто и разматываю длинный шарф, укладывая его на свободный стул. Уже собираясь садиться, замечаю, что один из столиков у окна освобождается, и замираю. Пока следующие слова не повисают в воздухе, даже не понимаю, что они были сказаны именно мной: — Давай пересядем. Это не вопрос — предложение. Чёткое, ясное, отражающее моё желание. Страшно, но тяжело даже вспомнить, когда я озвучивала его в последний раз вот так прямо — с Ребеккой, разумеется. Она, кстати, удивлённо вскидывает голову и снова обводит взглядом словно внезапно обнаруживающуюся рядом с ней женщину. Не просто приложение из костей, жира и кожи, а вполне себе живого человека с его потребностями и собственными вкусами. Не сопротивляясь, Ребекка поднимается с дивана у стены и захлопывает меню, подзывая сотрудника, чтобы рассказать ему о смене дислокации. Я подхватываю свои вещи и бреду к примеченному столу, с которого в данный момент уносят посуду и приборы. К тому моменту, как я усаживаюсь, Ребекка уже сидит напротив. Сегодня на ней один из той сотни костюмов, которые она так полюбила после переезда в Нью-Йорк — дорогой, идеально пошитый в одной из мастерских для богатых. Мы ими никогда не являлись, но это не мешало ей пытаться казаться такой. Сейчас, понятное дело, всё иначе — высокооплачиваемая должность в одном из передовых изданий глянца разрешает позволять себе многое. Мы не успеваем обменяться даже парой фраз — официантка подходит, приветствует меня, улыбаясь, и готовится принять заказ. Ребекка называет излюбленный тартар из говядины и брускетты с топингами из овощей и зелени, а также бокал красного сухого вина. Она съест принесённое не до конца и вино только пригубит — мы нечасто встречаемся в подобной обстановке, но некоторые из её привычек мне хорошо знакомы. — Для вас? — девушка с убранными в низкий хвост волосами обращается ко мне. Ребекка собирается ответить за меня — её тонкие губы, покрытые слоем полупрозрачной розовой помады, размыкаются, — но я успеваю прервать заготовленную фразу: — Салат из свежих овощей, ризотто с морепродуктами, бокал белого вина на ваш вкус. С десертом определюсь чуть позже. Спасибо. Официантка кивает и покидает нас. Мой телефон, лежащий на столе, вибрирует, и я всматриваюсь в дисплей, видя только имя отправителя. Не могу удержаться — прислоняю палец к экрану и приподнимаю край для снятия блокировки. Ости: Тебе действительно стоит поторопиться, пропускаешь всё самое интересное. Во вложении замечаю видео — убавляю звук на самый минимум и подношу телефон к лицу, чтобы не упустить звуки. Свет на экране яркий — видимо, всё солнце осталось на западном побережье Колумбии, — на диване, том самом, где мы проводили вечер у Стивенсонов пару дней назад, лежит Люцифер. Он в своей одежде за исключением кожаной куртки, на него накинут какой-то плед — темноволосая, растрёпанная макушка утыкается в ребро одной из декоративных подушек. Тихий голос Ости вещает: «Люци вчера даже не смог уехать домой, настолько вымотался». В поле зрения камеры появляется Кристи — её хвостики торчат в разные стороны, но заметно, что она совсем недавно встала с кровати. Заспанное лицо морщится, пока она не замечает гостя. Тихий визг пронзает пространство, и Люцифер сильнее зарывается в диван, подкладывая руку под голову, — но Кристи не медлит и, пошатываясь, приближается к нему, чтобы нащупать пухлыми пальчиками блестящее украшение в мочке уха и от души дёрнуть, снова взвизгнув что-то неразборчивое. Телефон накреняется, и Ости отчитывает дочь, напоминая об осторожности и правилах хорошего тона. Это заставляет меня рассмеяться. Прошло всего пару дней, а я так скучаю по ним, что… — Ты беременна? Вопрос Ребекки настолько обескураживает, что моя голова поднимается почти с хрустом. Кажется, и она, и я забываем, что впервые за много лет смотрим друг другу в глаза так долго. Очень вовремя возвращается официантка со стаканом воды, и я делаю несколько глотков, смачивая вмиг пересохшее горло. — С чего ты это взяла? Она откидывается на спинку дивана и, видимо, найдя необходимое в моём внешнем виде, опускает напряжённые плечи с громким выдохом. На секунду мне кажется, что мир вокруг замирает — до слуха не доносятся удары приборов о бортики тарелок, не слышно и копошения людей на заднем плане, — словно даже оживлённая авеню за окном обретает несвойственную ей медлительность. Цвета яркого неба глаза смотрят в мои, и на такую же секунду я теряю возможность дышать. Сама не знаю почему. — Нет, — откашлявшись, произношу. — Ничего такого. — Извини, — отвечает м… Ребекка; однако с той же скоростью, с какой я про себя чуть не назвала её мамой, она трансформируется, обретая жёсткую угловатость линий плеч, и вновь её радужки покрываются мутным льдом. — Ты заказала так много еды, и твой этот внезапный переезд… — Да, — отвечаю сухо. — А ещё я заказала вино. Но ей уже всё равно. Ребекка повернула голову к окну и заворожённо, но с некой отрешённостью наблюдает за неизвестной точкой снаружи. Я пользуюсь случаем и смотрю на неё — возможно, прямо сейчас решает мой посвежевший взгляд, потому что интервал наших встреч не особо возрос с моим отъездом. Ребекка кажется… уставшей — на свету я могу разглядеть тёмные круги под глазами даже под слоем косметики. Морщины у рта и уголков ресниц выделяются сильнее, а тонкие брови нависают над веками с какой-то болезненной припухлостью. У нас сложные отношения — это правда, — но ведь это всегда дело двух людей. Теперь что-то внутри мне не позволяет инфантильно скидывать весь груз ответственности только на неё, проблема была и во мне тоже. В попытке приносить меньше боли я слилась с обстановкой, и за исключением нескольких срывов вскоре после переезда мой подростковый нрав никоим образом себя не проявлял. Возможно, его и не было, но что-то подсказывает мне: «Ты его подавила». Наверное, так оно и есть. Я старалась не быть проблемой — без вопросов делала то, что говорили; стёрла себя до основания, только чтобы не быть похожей на того, кого с нами не было. Стараюсь подобрать слова — напряжённое молчание между нами заставляет нервничать. Мы никогда не болтали на протяжении таких встреч — короткие реплики попросту были сухими, затрагивающими только технические моменты. «Как ты себя чувствуешь?» «Что нового на работе?» «Запишу нас в салон через пару недель». Я отвечала в похожей манере — безэмоционально, но достаточно громко и односложно, чтобы дать знать о своих границах и независимости. Это кажется почти бесчуственным, но сейчас даже не могу сказать, что скучаю по своей маме. Ведь по-настоящему я её и не знала. Все тёплые воспоминания кажутся… лживыми? В голову лезут одни только различия — в Астории Ребекка была домохозяйкой с двумя детьми и хобби в виде вязания; она готовила нам обеды и встречала из школы, проводила вечера с папой за просмотром «Звуков музыки». А появившись здесь будто… переродилась? Я знала, что она училась на журналиста, но никогда не работала по профессии, а на вопросы об этом всегда отпиралась. Меня не интересовало это в детстве и не успело по-настоящему заинтересовать в подростковом возрасте — мы были заняты совершенно другими вещами, — но сейчас… — Как ты вообще оказалась в Орегоне? Ребекка вздрагивает и переводит взгляд с окна на меня, прежде чем расправить плечи и сложить руки на стол ладонями к локтям. Со стороны кажется, что вопрос её даже не удивляет, однако она нехарактерно долго что-то продумывает, прежде чем наконец ответить: — Я переехала туда к твоему отцу, очевидно. Приподняв брови, предлагаю продолжить, и она, громко вздыхая, так и делает: — После окончания университета я устроилась в небольшое издание здесь, в Нью-Йорке. Выполняла рядовую работу — была младшим помощником редактора. Сейчас на такое место не пробраться просто так, но мне удалось влезть на только освободившуюся должность по знакомству. Замечаю, как она расправляет руки и начинает крутить ремешок часов вокруг запястья. — Конечно, мне хотелось писать самой, хоть тогда и не позволяли. Точнее, конечно, запретить они не могли, но и дороги не давали, — она ухмыляется, и я теряю подвижность, наблюдая за тем, как загораются её глаза. — Я была в отпуске после полутора лет непрерывной работы, но решила нагрянуть на запад. Была одна интересная наводка, связанная с местными религиозными общинами, и мне взбрело в голову искать там больше смысла, чем было на самом деле, — Ребекка мотает головой. — Это не столь важно. Материала для большой статьи почти не набралось, но я была полна решимости. Сходила в несколько баров, где, как сказали местные, собираются после смен полицейские. Винс тогда был новичком… Радужки затуманиваются, а хаотичные движения пальцев, прокрущивающих металл ремешка, замедляются. Это продолжается недолго — будто с усилием Ребекка вновь находит себя в пространстве и стабилизируется, надёжно закрепляясь в реальности. — Это случилось быстро, — отрезает она. — Я забеременела и осталась. Конец истории. Вот только это неправда. Эта история длится и длится — безбожно долго тянется, оставляя после себя кучу следов. Хочет ли она знать об этом сейчас? Сколько ещё времени она собирается жить в отрицании? Тогда как из меня исчезновение Сэми превратило в ту, кто застрял в текстурах на много лет, — Ребекку, напротив, сделало неудержимой силой, тянущейся вперёд. Кажется, она и сейчас с трудом заземляет себя, пытаясь не набрать скорость и не скрыться за неприступными стенами, которыми себя старательно огораживала на протяжении последних одиннадцати лет. Обычно к этому времени мы бы уже заканчивали обедать и собирались прощаться — Ребекка зачастую приходила заранее и делала заказ на нас двоих, а после быстрого употребления пищи и короткого, наполненного неуместным официозом общения убегала так резво, что я успевала только видеть мелькающий подол её светлого пальто. Я не успеваю придумать ответ — официантка приносит салат из свежих овощей с йогуртовым соусом, а так же бокалы с винами: один наполнен насыщенной бордовой жидкостью, а второй почти прозрачной. Ребекка тут же хватается за тонкую ножку и делает довольно долгий глоток, чем немало меня удивляет. В ней соединена вся выдержка и стойкость этого города, этого мира — она холодна как самый морозный зимний день, но вместе с этим и порывиста, как подгоняемая ветром вьюга. Застарелые, покрытые затвердевшей коркой остатки обид и непониманий вмиг испаряются. Естественно, не бесследно — осадок липнет к стенкам вокруг сердца, но не оседает внутри, не гниёт, оставляя после себя невыносимый смрад гнили. За время пребывания в Астории до меня дошли многие вещи, и сейчас понимаю, что одна из них несёт важную для отношений с Ребеккой мысль. Я бы и мили не прошла в её туфлях на четырёхдюймовых шпильках, а значит, не имею права судить. Во мне бурлит странный оптимизм в равных пропорциях с верой в то, что всё в конечном итоге наладится. Впереди нас обеих, надеюсь, ждёт долгая и в разной степени счастливая жизнь, которая наверняка столкнёт нас ещё не единожды. Отчаянно борюсь со странным желанием взять её хрупкие руки, зажать между своими ладонями, посмотреть в глаза и убедить в том, что всё наладится. Но я сдерживаюсь. Иногда молчание — это и есть всё необходимое, чтобы что-то сказать.

𓆩♡𓆪 𓆩♡𓆪 𓆩♡𓆪

— Ты всё ещё здесь, — голос у говорящего неприятный, он кажется изломанным и острым по краям. Дино оборачивается через плечо — при взгляде в дверной проём у него что-то сжимается в груди. Он читает много книг в свободное время — чаще те, что дарит тётя Мисси на праздники и дни рождения, — но ни в одной из них не объяснялось, что означает это ощущение вибрации за рёбрами. Точно не влюблённость, например, — ему нравится Мэри Энн из школы, и именно то, как пересыхает горло, а язык при разговоре с ней заплетается, он признал влюблённостью. Здесь же нечто диаметрально противоположное — парализующий страх, отвращение и снова страх. Это всё ощущается куда ярче, чем ослабшие колени — поглощает, накрывает темнотой. Прошло пару лет с их последней встречи. Дино боялся этого дня — он признаётся себе в этом прямо сейчас. Прежде всего лишь старался не думать, не представлять. Вскользь интересовался у отца, не планируются ли ещё визиты, и, когда слышал раздражённое «нет» в ответ, — успокаивался. Сейчас ему смутно припоминается мамино «тебя сегодня будет ждать сюрприз». Он-то думал, что она наконец приготовит его любимый яблочный пирог с корицей и хрустящим тестом. Дино помогал отцу разбирать кладовку в церкви от всякого хлама — сейчас же он стоит в этом помещении и ему кажется, что без того близкие к нему стены сжимаются вокруг. Путей к отступлению нет, выход закрыт. У него появляется ощущение, что здесь его жизнь и закончится. — Как всегда молчишь, даже слова сказать не можешь, — тень усмехается, складывает тощие, длинные руки на груди. — Жалкий. Он разворачивается, делает ровно один шаг, и этот шаг решает всё. Шаг отделяет Дино от возможности защититься — в его руке отлитый из меди подсвечник. Он мог бы успеть — Дино делает успехи в футболе, его скорость одна из лучших в команде. Но вот сила не на его стороне прямо сейчас. Этот парень вытянулся, повзрослел. У него цепкие пальцы, но самое главное: желание победить. Дино стискивает зубы, чтобы не закричать. Дверь кладовки запирается снаружи, переключатель света вырубается с громким щелчком. А он внезапно не может произнести ни звука. Его рот открывается и закрывается, Дино захлёбывается пыльным воздухом, отшатывается назад и ударяется спиной о хлипкую деревянную этажерку с кучей ненужных вещей, что теперь летят со своей кажущейся непомерной высоты. Маслёнка рассекает лоб прямо у волос, Дино падает на доски, мгновенно ощущая проникновение колючих заноз под кожу ладоней. В его глазах собираются слёзы — казалось, он преодолел все свои страхи за прошедший год, но нет. Кошмары преследовали его по ночам, сотрясая темноту под веками лопающимся смехом, а теперь и вовсе перебрались в реальность. Раньше он закрывал глаза и видел чужие — бесцветные, нездорово поблёкшие радужки. Стеклянные, невосприимчивые. Дино не может позволить себе ничего — ни крика, ни слёз, ведь ни то, ни другое не поможет ему справиться. Страх блокирует мышцы, закупоривает память, заставляет чувствовать себя никчёмным слабаком — отец бы посоветовал обратиться к Единственному спасителю, но молитвы и те разом оказываются забыты. Тогда Дино ждёт. Ждёт, пока его голова не перестаёт кружиться, а рана на голове кровоточить. Ждёт, притаившись и прижавшись ухом к казавшейся хлипкой двери, а теперь не двигающейся даже когда Дино плечом пытается врезаться в неё со всей силы. Ждёт, пока в просветах между досками не перестанут виднеться хрупкие солнечные лучи и тьма окончательно не заполонит каждый покрытый паутиной угол каморки. Ждёт, изредка постукивая саднящей ладонью по стенам и уже не надеясь на спасение. Потом ненадолго в нём просыпается исчезнувшее желание бороться, накатывает вторая волна сил, и тогда он кричит. Громко, до боли в горле и звона в ушах, пока голос совсем не охрипнет. И тогда в нём не впервые вспыхивает мысль, определяющая дальнейшее существование. Слова бессмысленны. Кричать громко, когда попал в беду, бессмысленно, если тебя не хотят слышать. Если тебя некому услышать. Дино запомнил тот день хорошо — не в деталях, разумеется, а лишь тем, насколько сильно каких-то двенадцать часов развернули его жизнь. В какой-то мере они стали знаменательными. Оказывается, за это время может произойти слишком многое. Мать может едва не сойти с ума от беспокойства и после его возвращения громко причитать, взмахивать руками и рыдать на глазах незнакомцев, несмотря на неодобрительные взгляды отца. Часы в тишине могут заставить поверить в собственное бессилие, в существование всех страхов. Они заставляют зарыться глубоко в себя и понять, насколько слабым бывает желание перед обстоятельствами. Они заставляют поверить, что чудо — есть, когда скрип дверного засова будит, вынуждая вскочить с пола и наставить себе ещё кучу заноз. Они заставляют принять свою слабость и одиночество, сделать их своими верными подругами до самого окончания школы. Сейчас Дино знает, что никакое это не чудо. Дверь открылась, конечно, не сама — но ответственного за своё спасение он так и не смог вычислить. Да и не до того было — красно-синие проблесковые маячки, сирены, поисковый отряд и янтарный код. Местная полиция и скорая, переливающаяся разными цветами однотонная одежда отца и матери. Время сумело даже стереть воспоминания, затихшие каким-то десятилетием раньше. Глупо говорить, что он не хотел думать о том дне: Дино постарался максимально лишить себя любых триггеров. Как только он уехал из Спокана, сразу постарался забыть обо всём. Решил начать новую жизнь. Но молчание стало константой — той стеной, за которой он мог спрятаться. Это не приносило столько неудобств, сколько могло, так что не было смысла что-то менять. Зато сейчас ему этого отчаянно хочется. Хочется быть человеком, который сможет мягким голосом объяснить, что с ним ей не грозит опасность. Хочется быть кем-то другим — более приветливым, чутким, а не покрытым жёсткой кожей и одетым в одни только изношенные джинсы. Он смотрит в дверной проём, стискивая ладонью ручку так крепко, что та едва не мнётся под силой его ярости. Смотрит и не может отвести взгляд от картины перед ним. Женщина. Девушка. Девчонка? Даже возраст трудно определить. На ней бесформенное шмотьё серого цвета, покрывающее кожу от шеи до пят, но даже оно не может скрыть ужас, сковывающий тонкое тело. Её пальцы, вцепившиеся в растрёпанную длиннющую косу чёрного цвета, вымазаны кровью — бордовой, иссохшей, едва не спадающей хлопьями на порог. «Сколько времени прошло, прежде чем она решила выйти?» Дино смотрит в её глаз — один, потому что второй полностью скрыт за опухшей ссадиной тёмно-фиолетового цвета. Радужка странного золотистого оттенка — тусклый янтарь, мутная канифоль, как та, которой ему приходится паять провода в далёком прошлом. Девчонка дышит медленно, её ресницы трепещут, белок становится виден всё сильнее, и одна из ладоней упирается в дверь, когда она пытается удержать себя в вертикальном положении. Сухие, тонкие губы размыкаются. Шершавый звук, вырывающийся из горла, пугает даже его, но девчонка даже не реагирует — должно быть, повидала куда больше дерьма, раз даже не удивляется. Он подхватывает её вовремя, делая шаг вперёд. Вовремя, чтобы услышать тихое «помоги», произнесённое прямо перед тем, как она лишается сознания в его объятиях. «Чёрт возьми».