Мортидо, или Охота на белых китов

      Я пыталась бежать.       Его дом действительно большой — слишком большой для двоих. Все правое крыло принадлежало мне. Я могла свободно ходить на кухню, менять стылые спальни, изучать скучные книги в огромной библиотеке. Часто я подолгу стояла у окна и смотрела, как падает снег, — и это стало моим любимым занятием.       Иногда я видела, как черный «Шевроле» Мальбонте отъезжает от крыльца, оставляя черные полосы земли на рыхлом снежном покрывале.       Где он пропадал? К чему готовился?       Изредка мы пересекались на кухне: он ждал, когда я заговорю, но я изматывала его упрямым молчанием. Иногда по его взгляду мне казалось, что находиться рядом стало для него испытанием.       А может ему просто невыносимо быть рядом со мной.       Мораль подсказывала ненавидеть, осуждать. Я отчаянно искала в себе хоть какие-то нормальные в моей ситуации чувства — и не нашла.       Быть пленницей тяжело.       В один из дней, когда черные следы от шин подзамела вьюга, я разбила окно стулом, выломала осколки рукой, замотанной в одеяло, и вылезла наружу. Добрела до забора и поняла, что мне попросту не справиться с его высотой. Несколько раз покричала в надежде, что услышат соседи, но мои слова потерялись в метели.              Темнело. Злой ветер бросался колючим снегом, землю покрыл скользкий наст. Пришлось наклониться, сопротивляясь сильным порывам ветра, поднять руку и спрятать лицо в локтевом сгибе, чтобы хоть немного прикрыть глаза от колкого снега.       Позорная попытка. Я сто раз пожалела, что не взяла с собой хотя бы плед. Мальбонте нашел меня на крыльце — я съежилась и заснула, опустив голову на заиндевевшую дубовую дверь. Холода уже не было: мне чудилось, как меня накрывает тяжелым теплым одеялом.       Он приготовил для меня ванну в своей спальне. Едва ли она отличалась от моей — только чуть более обжитая. Ванная комната, правда, больше: стерильно белая плитка, прозрачная душевая кабина, зеркало в золоте над керамической раковиной и огромная ванна посреди всего. От нее идет легкий, приятный пар, но я боюсь, что даже минимально подогретая вода ошпарит как кипяток — настолько замерзла.       Я стою у стены, зубы стучат, кончики пальцев колет так, словно под ногти вбивают иглы. Ступни начинают отходить и жутко болят. Мальбонте садится на покатый борт и молча, движением руки, приглашает к себе. — Ты не выйдешь?       Я чуть не откусила себе язык, пока выговаривала вопрос. Зеркало покрылось паром, но в отражении душевой вижу свои красные щеки и побелевший кончик носа.       Мальбонте отрицательно качает головой. Я раздеваюсь под его равнодушным, ничего не значащим взглядом. Мне стыдно за свое бледное худое тело в синяках. Живот впал, тазовые кости торчат, из-за мороза на ногах выступили фиолетовые венки. Залезаю в ванну и сажусь, прижимая колени к груди, чтобы скрыть наготу максимально.       Мальбонте подает мне гель для душа, я неловко хватаю его, как мартышка, и утаскиваю под воду. Мне страшно поднять на него глаза. Я сижу, опустив голову, и кажусь себе жалкой, подавленной, слабой. — В психлечебнице, где меня заперли, всегда холодно. Даже летом, — он не сводит с меня странного взгляда, — зимой, конечно, страшнее. Одежда и одеяла слишком тонкие, кутаться бесполезно. Сначала ты плачешь, и тебя наказывают. Потом ты просто привыкаешь. К этим неприятным мурашкам от холода. К кашлю, к тому, что все время течет из носа.       Мальбонте набирает воды в ладошку и поливает мою макушку. Теплая вода стекает по волосам на плечи и лопатки, мгновенно вызывая мурашки. Я поежилась. — Тебя... наказывали?              Его ладонь скользит по шее, большой палец гладит мой подбородок.       Если попытаться утопиться, вытащит ли меня Мальбонте? — Наказывали, — он говорит спокойно, но я чувствую едва уловимую гневную дрожь, — я, никогда не знавший даже крика, вдруг оказался в месте, где жалоба на холод — достойный повод быть избитым. Я вдруг стал весь покрыт синяками и ссадинами. Взрослые, черствые и ненавидящие, кидали меня об пол, словно игрушку.       Он поднимает мое лицо за подбородок, заставляя запрокинуть голову и смотреть в глаза. — Я пытался выучить правила игры. Не нарывался. Не жаловался. Но повод находился всегда, — большой палец очертил мои губы. — Плохо ешь. Хорошо ешь. Много пьешь. Мало пьешь. Съел таблетки. Выплюнул таблетки. Если дашь сдачи, тебя привязывают ремнями к кровати: сутки без воды и еды, в вонючей луже мочи, потому что нет сил терпеть.       Его голос — нежный, тихий — контрастирует со страшными откровениями, и от этого становится жутко. Я закрываю глаза, пытаясь спрятаться от своей совести. Мне больно представлять издевательства над ребенком. Тем более я слишком вовлечена. — Посмотрите на меня. Похож ли я на чудовище, Вики?       Мне приходится смотреть. У меня нет ответа. Я упрямо молчу, вспоминая капельку крови, которую стерла с его щеки в ночь, когда мы переспали. Наверное, все отразил мой взгляд. Мальбонте присел так, чтобы мы оказались лицом к лицу. — О, эта новая, христианская мораль, — он опускает руку в воду, едва касаясь, проводит указательным пальцем от щиколотки до коленки и начинает спускаться по бедру. — Как набожно вы просите других подставить вторую щеку и с какой жаждой справедливости зачитываетесь «Графом Монте-Кристо».       Его нарочито мечтательный тон превращается в интимный шепот, губы почти касаются моих. Мы тянемся друг к другу, но я отворачиваюсь и слегка отклоняюсь — ладонь скользит по животу, касается груди, большой палец задевает затвердевший сосок. Что-то не так с дыханием: почему я дышу так глубоко и часто? — В следующий раз вместо того, чтобы подставить под удар щеку, сломайте руку, которой к вам посмели прикоснуться.       Его ладонь оказывается на шее, Мальбонте с силой и резко давит, и я почти падаю назад, расплескивая воду и ударяясь затылком о стенку. Я захлебываюсь, руки инстинктивно хватаются за бортики ванны, где-то по дну поплыла бутылка геля для душа. Мальбонте стоит надо мной — он тяжело дышит, грудь поднимается медленно и глубоко.       Я откашливаюсь, закрыв ладонями лицо, а когда убираю руки — Мальбонте уже нет.       Он хочет меня — поцеловать или убить.       Он хочет меня.       Когда я выбираюсь из ванны, понимаю, что оказалась запертой в его спальне. Мальбонте перенес сюда мои сумки с вещами — все, кроме рюкзака с ноутбуком. Я догадывалась почему: первая причина очевидна — интернет. Что, если я как-то поймаю Wi-Fi соседей?       О второй не хотелось даже думать: я вспоминала то подозрительное пятно крови в его машине, и цепочка догадок вела меня к Мими.       Хотя она могла быть жива. Я не слышала никаких новостей с того самого вечера: Мальбонте никогда не включал радио и отрезал у всех телевизоров шнур питания.       Я как следует обследовала свое жилище. Порылась во всех шкафах, которые смогла открыть или выломать. Однажды мне попались паспорта, страховки и другие документы. С ID-карты на меня смотрели мои же уставшие глаза и чужое имя.       Очевидно, у него были планы на меня с самого начала.       Я не могла ходить на кухню за едой, поэтому он отпирал дверь перед обедом и, пуская меня вперед, шел следом, подсказывая, где повернуть, чтобы попасть в столовую комнату. Обычно мы садились друг напротив друга и неловко молчали — но я знала, что ящики с поддельными документами оказались открытыми специально. Мальбонте ждал, когда я заговорю о них. И я не собиралась критиковать или переписывать его идеальный сценарий. — Я кое-что нашла в спальне.       Мальбонте взял нож, чтобы намазать масло на хлеб, и какая-то расслабленная струна внутри меня вдруг натянулась до звона, как тетива. — Это на случай... — Он помолчал, подбирая слова. — Хорошего исхода.       Стояло морозное радостное утро. В окне весело искрился снег, редкие снежинки блистали, как маленькие звезды. Шторы раздернуты, широкий квадрат яркого света лег на пол. Солнце снова вернулось в Скайленд.       Столовая отвратительна. Какие-то мягкие стулья-кресла цвета шампань теряются на фоне бежевых стен, в белой начищенной столешнице отражается стеклянная люстра, единственное темное пятно — картина на стене, закрытая серым покрывалом. Наверное, на ней — прошлые хозяева дома.       Я кладу руки на стол и упираюсь взглядом в тарелку с омлетом. Пахнет кофе, и в горле першит от желания курить. Есть не хочется. Впрочем, как и все предыдущие разы. Из-за голода немного мутит. Мальбонте не заставляет давиться едой, хотя иногда я ловлю обеспокоенные взгляды на своих выпирающих ключицах. — Почему ты убил Фенцио?       Сама не знаю, почему спросила именно о нем. Наверное, потому что узнавать о других было больнее. Срывать присохший к ране бинт стоит по чуть-чуть. — Кто дал мне ваш адрес?       Сквозь дымку воспоминаний вижу, как волосы Мими качаются в такт шагам Мальбонте, левая рука безвольно свисает, будто у мертвой. Взгляд упирается в широкую спину Мальбонте, он уверенно останавливается напротив моих апартаментов. Я вижу абрис Мими, ее вздернутый нос, приоткрытые пухлые губы. Она спокойно дышит.       Непрошенные слезы все же выступают на глазах. — Зачем тебе мой адрес?       Я пытаюсь контролировать свой голос, но получается чересчур надрывно. — Рекогносцировка, — Мальбонте равнодушен к моим слезам, — кто подсказал кратчайший путь к Шепфа?       Что? Имя действует как удар шокером. Я слизываю с нижней губы соль от слез и ошарашено спрашиваю: — Зачем тебе Шепфа?       Наверное, я слишком растеряна — в глазах Мальбонте заметно непонимание. Он наклоняется к столу и спрашивает как у маленькой: — Вики, что, по-вашему, случилось двенадцать лет назад?       Я вздыхаю, и это действует как разрешение для моего самообладания: я чувствую, как крупные горячие капли катятся по лицу. Мальбонте отклоняется на спинку кресла, кладет приборы на тарелку.       Он смотрит в окно, и кажется, что разумом Мальбонте сейчас не здесь.       К несчастью, я знаю где.       Мы оба оказываемся там — в двухэтажном доме с желтым электрическим светом, полным счастья и трагедии.       Наверху уже лежат тела его родителей — их перенесли на кровать. Но если вернуться немного назад... Первой их застану я. Плач Мальбонте слышно даже в прихожей. Я иду на детские кошмарные стенания: Мальбонте на кухне, стоит на коленках между телами мамы и папы и кидается то к одному, то к другому. Взрослые глядят друг на друга невидящим взглядом.       Они все сотрут. Они перенесут тела наверх, они дадут мальчику какие-то таблетки. Они сделают так, чтобы никто не узнал правды. Мальбонте вцепился руками в мои штанины, я глажу его по голове и пытаюсь успокоить.       Мама говорит, что так надо, и это часть большой игры. Мы не дадим в обиду Мальбонте и накроем по-настоящему серьезного преступника.       И я ей верю.       Полицейские найдут только нож с узким и длинным лезвием, небрежно забытый на обеденном столе. Коллекционный стилет с драгоценными камнями — и отпечатками на рукоятке. Осторожный не совершает ошибок, но эти ублюдки, видимо, были чертовски уверены в себе.       Я еще ничего не понимаю. Какое-то смутное подозрение царапает острым коготком сердце, но я не прислушиваюсь. Мне страшно разбираться в этом.       Реальность оказалась не такой, какой нас учили в академии.       Дай мне нож, Вики.       Лицо искривляет маска боли, я вздрагиваю, словно прикоснулась к раскаленному железу, и снова оказываюсь в безвкусной нежной столовой. — Двенадцать лет назад Шепфа убил моих родителей. Я не знаю причин, и мне они не важны. — Мальбонте поворачивается ко мне, его взгляд прожигает льдом до кости. — Что-то происходит в участке, и меня, 6-летнего мальчика, клеймят монстром и прячут в психбольнице. Земля, дом, дело — все уходит с молотка.       Мальбонте видел убийцу. Он бывал в их доме много раз. Маленький Мальбонте говорил, что незнакомец — тогда Мальбонте еще, вероятно, не знал его имени, — подолгу беседовал с родителями, иногда они о чем-то спорили до крика. Эти показания имели смысл до того, как Мальбонте признали невменяемым.       Кости воспоминаний, которые я с такой тщательностью закапывала много лет, вдруг показались на поверхности. Настало мое время задавать вопросы. — Кто проводил психиатрическую экспертизу?       Мальбонте поднял на меня тяжелый, угнетающий взгляд. Я уже знала ответ. И я продолжила спрашивать. — Чей это дом?       Мальбонте безразлично пожал плечами. — Понятия не имею. Это подарок — у Шепфа много недоброжелателей, например брат Шепфамалум, — он снова принимается за завтрак, замолкает, прожевывая омлет, — более честный. Шепфамалум не пытается прикидываться ангелом. Больница, в которой меня лечили, принадлежит ему.       Лечили — он не выделяет это слово интонацией, будто в самом деле так и было. Я несмело поднимаю на Мальбонте глаза. Передо мной сидит юный дьявол — и нельзя сказать, Шепфамалум использует Мальбонте или он его. — Паспорта... тоже его подарок?       Слезы прекратились, но дрожь в голосе еще выдает недавнюю слабость. Мальбонте буднично отпивает кофе. — Нет. Я не дурак. Не хотелось бы, чтобы Шепфамалум нашел меня, учитывая сколько я знаю и что натворил.       Сэми предупреждал меня насчет Мальбонте. Он смотрел в глаза своему убийце и звонил лишь для того, чтобы я поверила и была аккуратной. Капелька крови, стертая со щеки Мальбонте, прожигала подушечку пальца. — Рядом с текстом о Винчесто лежал компромат на Шепфамалума, ведь так? — Да.       Он поднялся. Я неосознанно вцепилась в нож для масла — так, что побелели костяшки. Мальбонте бросает удивленный взгляд на мою руку и довольно ухмыляется. Едва ли я могла защититься тупым коротким лезвием.       Едва ли я хотела защищаться.       После обеда Мальбонте провожал меня в спальню, хотя мне разрешалось оставаться с ним в гостиной, если я маячила где-то в поле зрения.       Но я всегда предпочитала уйти.       Стыд за желания и чувства гнали меня дальше от Мальбонте. Я уверена, что он делал все, чтобы наэлектризовать пространство между нами.       Он убил Лору. Убил моих друзей. Убил Фенцио.       Я предала их всех.              Ключ поворачивался в двери, и я оставалась одна до следующего приема пищи. И это давалось тяжело. Одиночество сговорилось с совестью, чтобы свести меня с ума. Я мало спала. Обычно я лежала на кровати в одежде и просто смотрела в потолок. Мысли о том, как я могла быть такой слепой, кусали больной разум, как осы с огромным ядовитым жалом.       Есть ли в этих смертях моя вина?       Виновата ли я в том, что успела что-то почувствовать к Мальбонте? Наверное, если бы кто-то снаружи узнал о моих мыслях, то общество изгнало бы меня навсегда.       Обвинитель в моей голове — почему-то я представляла его в виде Энди — важно кивал и печатал на компьютере, проговаривая:       «Добросовестное заблуждение из-за переоценки прошлого. Ты относилась к парню предвзято, за что и поплатилась».       «Предвзято? Да она влюблена в него» — это голос Ребекки. — Я не люблю его, — ложь звучит легко и естественно. Я представляю возмущенное лицо Ребекки, мысленно поправляю пиджак и, гордо выпрямившись, отвечаю:       «Травмирующая ситуация, в данном случае — плен, растянута по времени, что позволяет лучше узнать мотивацию убийцы и оправдать преступные деяния. Благодаря совместно пережитой трагедии в прошлом я склонна сопереживать Мальбонте. Из-за прямой угрозы жизни для психики выгодно приписывать Мальбонте социально-одобряемые черты: гуманность, справедливость, доброе отношение к заложнику. В конце концов я отождествляю себя с ним и считаю, что все жертвы необходимы для достижения цели».       Раздаются аплодисменты, присяжные в восторге от моей речи.       Суд окончен. Стучит молоток, судья выносит вердикт.       Это стокгольмский синдром.       Любит ли меня Мальбонте? Это не тот вопрос, которым я должна задаваться, но которым мне можно задаваться, раз уж мы выяснили мой диагноз.       Он использует меня как как инструмент, как отмычку, чтобы поскорее попасть к Шепфа. Лжет и манипулирует — а если не выходит, применяет силу. Похоже это на чувство?       Шел двенадцатый час ночи. Густая тьма расплескалась по комнате, привыкшие к темноте глаза угадывали очертания предметов. Желтое яркое пятно в замочной скважине вдруг моргнуло и пропало. В двери поворачивается ключ — я села на кровати и сглотнула от страха.       Мальбонте включил свет, и я зажмурилась из-за яркости. Вибрирует телефон. Мальбонте бросает его на туалетный столик и кивком приглашает меня сесть рядом. Смартфон гудит, слегка поворачиваясь на скользкой отполированной столешнице. С экрана мне улыбается Дино. Пальцы дрожат, когда я тянусь к кнопке ответа.       Мальбонте накидывает на мою шею атласный черный пояс и перекидывает сзади крест-накрест концы, немного стягивает, показывая, чем обернется неосторожное слово. Изо рта вырывается короткий выдох. Я вижу Мальбонте в зеркало — он кивает, соглашаясь на разговор с Дино.       Я провожу пальцем вправо и ставлю звонок на громкую связь. — Алло? Алло?       Дино очень взволнован. — Привет, Дино.       Мой голос спокойный, даже немного уставший. Хотя все внутри трепещет и волнуется — и причина не в звонке. Я вижу черные глаза Мальбонте, загорелые сильные руки, длинные пальцы, сжимающие концы пояса. Его рот слегка приоткрыт, он не сводит зачарованного взгляда с моей шеи. — Вики? Вики! — Дино искренне обрадовался, услышав мой голос, — я звонил тебе раз сто, куда ты пропала?       Лента медленно стягивается, как кольцо змеи, и я сглатываю. Воздуха хватает, но дышать тяжело. Проклятый атлас нежно касается кожи, но стянутая петля страстно обхватила шею. — Встретила кое-кого.       В трубке повисает неловкая тишина. Дино с трудом поверит в это. — Если честно, я решил, что ты в запое. Очень переживал за тебя. Как ты?       Я даже не обижаюсь. Скорее всего, если бы мне не удалось переболеть зависимость, я бы уже лежала под капельницей, которая должна облегчить абстинентный синдром и не дать мне умереть из-за давления. — В порядке. Ты? — Держусь, — он точно плакал до звонка, — давай встретимся. Нам есть что обсудить. Мы должны поддерживать друг друга.       Я бросаю обеспокоенный взгляд на Мальбонте. Он медленно кивает, подсказывая ответ. — Да, хорошо. Когда?       Мы договариваемся о встрече — двойном свидании, если быть точнее, и прощаемся. Мне жаль Дино.       Только сейчас я думаю совсем о другом, и чувство вины сожрет меня позже.       Звонок завершен, но Мальбонте еще стоит позади, что-то страшное отражается в его взгляде. Он натягивает концы пояса, я чувствую, как воздух покидает трахею. Больно, вдох дается тяжело — как пить тягучий кисель через стержень от шариковой ручки. Кровь шумит в ушах.       Чувство подчиненности опьяняет.       Он мог подставить к моему горлу нож или пистолет к виску. Но он выбрал ласковую атласную ленту — не потому ли, что хотел увидеть, как я задыхаюсь в его руках? — Я убью вас, если потребуется.       Голос — низкий, грудной, не свойственной юнцу, какой он есть. Пальцы подрагивают от напряжения. Лицо не выражает ничего: брови нахмурены и сведены к переносице, из-за чего его взгляд исподлобья кажется еще тяжелее, еще угрюмее. — И ты хочешь этого?...       Он не дает договорить: пояс выскальзывает из рук, Мальбонте резко разворачивает меня, заставляя привстать и упереться поясницей в стол. Его взгляд застыл на моих губах. — Хочу.       Мы сталкиваемся в рваном поцелуе. Он слегка кусает подбородок, щеки. Во мне горит жажда чувствовать, ощущать резкие, острые контрасты между нежностью и болью, мелкая дрожь оседает где-то в ногах. Мальбонте усаживает меня на столешницу, прижимаясь ко мне пахом, и от желания хочется скулить, как суке. Спешно раздеваем друг друга, лопатки касаются холодного зеркала, оставляя следы. Мальбонте стягивает с меня джинсы вместе с бельем, и я остаюсь полностью голой.       На секунду все прекращается: Мальбонте делает шаг назад и, кажется, я вижу восхищение в его глазах, когда он смотрит на меня. Я развожу ноги и касаюсь пальцами клитора. Мне хватит и пары движений, чтобы кончить. Я не убираю руки, когда Мальбонте оказывается во мне: он толкается грубо и резко, и мне приходится держаться ладонью за край стола.       Стоны наполнили комнату до краев. В висках стучит, под горячими губами бьется яремная вена Мальбонте. Яркий свет лампы режет глаза, и я зажмуриваюсь. Телефон падает на пол со стуком.       Его ладонь — на груди, он зажимает сосок двумя пальцами до боли, и это то, что было необходимо. Зубы сжаты до скрежета, давлю сильнее, движения моих пальцев становятся короче и резче.       И я кончаю, сжимаясь вокруг его члена. Мгновенная слабость в ногах подкашивает, но Мальбонте не дает упасть. Его глаза широко распахнуты, губы приоткрыты, он сдавленно стонет, чувствуя, как сокращаются мои мышцы, кладет ладонь на мою шею так, что большой и указательный пальцы касаются углов челюсти.       Приходится запрокинуть голову. — Крепче.       Мой шепот звучит оглушающе громко. Хватка становится сильнее, легкие голодают, голова кружится вместе с потолком. Чарующая тьма глаз Мальбонте манит и внезапно накрывает всю комнату. Я оказываюсь в невесомости без кислорода, и в этой черной, порочной вселенной есть только мое тело и тело Мальбонте. Он двигается резче и быстрее, и вдруг зажмуривается, наркотическая темнота пропадает, свет бьет в глаза. Ладонь с шеи скользит к затылку.       Я делаю резкий глубокий вдох, словно утопленница, грудь высоко поднимается. Мальбонте придерживает меня за голову и, успокаивая, целует в уголок рта, едва касаясь губами.       Он кладет меня на нерасправленную кровать и ложится рядом. Мы оба смотрим в потолок и стараемся отдышаться — опустошенные и шокированные. Сегодня мы уснем вместе — и так будет впредь. Мальбонте победил.       Белый флаг.       Я сдаюсь.       Я побуду ключиком в его руках.       Свет все еще режет глаза, носоглотка горит, словно я наглоталась воды тоннами. Становится холодно, и худое тело покрылось мурашками. Слезы катятся по вискам, но я не позволяю им повлиять на голос — он остается твердым и спокойным. — Как я должна помочь? Я ведь даже не знаю Шепфа.       Мальбонте приподнимается на локтях и глядит на меня с удивлением, как на ребенка, задавшего глупый и неуместный вопрос. Кажется, я оскорбила его: наверное, он не воспринимал сегодняшний секс как тщательно разыгранный гамбит, где есть победившие и проигравшие. Он просто хотел и получил — и ему неведомо чувство вины за удовольствие. Но все же решает использовать ситуацию для своей пользы. — Ребекка знает Шепфа. Уговорите ее организовать встречу, — он поворачивается на бок и подпирает голову рукой, чтобы смотреть на меня сверху вниз. — Фенцио говорил, что дочки-матери не самая любимая игра в вашей семье. Но вы по-прежнему можете войти в дом Ребекки — потому что это и ваш дом тоже.       Указательный палец второй руки то гладит ложбинку между грудей, то изучает ключицы. — Ты мог сразу взять меня силой.       Я имела в виду только то, что он мог заставить меня помогать угрозами и шантажом, чтобы не тратить время на глупые игры в студента и учительницу, и Мальбонте понял верно. — Побеждает терпеливый. Лояльный союзник лучше врага в заточении, — он снова ложится на спину, — скоро Шепфа узнает это наверняка.       Он берет мою ладонь и переплетает пальцы. Какое-то время мы молчим, и мне неуютно в этой тишине: она будто ждет каких-то слов, которые должны быть произнесены. Наконец Мальбонте перекатывается, ложась на меня так, что мне приходится раздвинуть ноги. Он упирается на локти, гладит мой лоб большими пальцами и, внимательно глядя в глаза, тихо произносит: — Я наблюдал за вами. Что-то гложет вас, чувство вины не дало отдастся мне полностью, — я вздыхаю, понимая, к чему он клонит, — Вики, скажите правду: что, по-вашему, произошло двенадцать лет назад?       Мои ладони упираются в его бедра, пытаясь сбросить или хотя бы немного отодвинуть. Мне даже не отвернуться, чтобы избежать пытливого взгляда. Он сделал это нарочно: ждал, когда я вымучаюсь и признаюсь, но это тот секрет, который мне страшно открыть даже самой себе. Поэтому сейчас меня буквально приперли к стенке и требуют ответов.       Я смотрю на Мальбонте и не вижу его лица из-за пелены слез. Мне больно сказать правду, ведь тогда он возненавидит меня. — Двенадцать лет назад улику твоей невиновности выкрали из участка, — голос тих, я отвожу глаза, — и это сделала Ребекка Уокер.