Красный и черный

Спустя минуту Оминис очутился дома. Хижина, которую он нежно именовал своим убежищем, раньше принадлежала Соломону Сэллоу. После череды печальных событий о скромном домике на окраине Фелдкрофта пошла дурная молва, он совсем обветшал и на несколько лет пришёл в запустение. Оминис внес символическую плату деревенскому старосте и поселился здесь, как только встал на ноги после выпуска и начал достаточно зарабатывать, чтобы худо-бедно вести хозяйство самому. Узнав о его отъезде, отец, последние двадцать лет не выбиравшийся дальше заднего двора, заявил, что Оминис опозорит его, если станет жить в такой халупе. В ответ тот заметил, что их собственный дом мало напоминает роскошное поместье, и с лёгкой душой покинул родительское гнездо окончательно и бесповоротно. Приземистый дом, сложенный из грубо отесанных камней, покоился под уютным сугробом соломенной крыши. Его явно строили на века, и всё в его облике говорило о надёжности. По стенам взбирались сочные стебли плюща, усики тянулись вверх и норовили заплести единственное крохотное окошко. Солнца подсолнухов и ароматные столбики шалфея торчали то тут, то там, предоставленные самим себе. Дом говорил с Оминисом запахами, звуками, ощущениями. Каждый вздох гуляющего в трубе ветра шептал о былом, каждая щербинка на гладком камне стен хранила в себе воспоминания. Однажды пламя этого очага осушило страшный сырой колодец в его душе, и ощущение мягкого, обволакивающего тепла окутывало его каждый раз, стоило ему переступить порог хижины дяди Соломона. Вот и сейчас маята минувшего дня уступила место звенящей тишине пустого дома. Оминис поманил кресло, и оно с грохотом подъехало к его ногам. Не раздеваясь, он упал в мягкие ватные объятия и закрыл глаза, но никак не мог избавиться от ощущения чужого взгляда. Провозившись ещё несколько минут, он наконец погрузился в тяжёлый, беспокойный сон.

***

После странного события в поместье Блэков Оминис чувствовал себя так, словно чья-то исполинская рука сгребла его и накрыла непроницаемым колпаком. Совы с приглашениями на многочисленные пирушки чистокровных забыли дорогу к его дому, чему он был отчасти рад. Но всеобщее осуждение незримо повисло над его головой, и любой, кто заговаривал с ним, делал это с таким явным снисхождением, что Оминис невольно начинал чувствовать вину за все грехи человечества. Дошло до того, что незнакомая дама весьма преклонного возраста, случайно встретившая его на своём пути, обернулась и укоризненно произнесла, потрясая пальцем перед его лицом: «Так не делается, юноша, так не делается…» Оминис обладал ужасным свойством неметь при встрече со вздором. Почтенная леди успела удалиться до того, как к нему вернулся дар речи, и вопрос, терзавший его последние недели, так и остался запертым на его языке и в сердце. Поначалу переживания о произошедшем не оставляли его. Это было так нелепо: помолвка с едва знакомой девушкой, о которой были оповещены все, кроме него. Что это — очередная прихоть заскучавшей Бельвины, заточенной любящим отцом в своём мрачном замке? Блажь Финеаса Найджелуса, привыкшего играть судьбами мира и окончательно рехнувшегося на чистоте крови? Оминис много раз отправлял Бельвине письма, но они оставались без ответа. Явиться к Блэкам лично он не решался, и в конце-концов оставил попытки выйти на связь. В очередной раз попытавшись пройти по кругу своих мыслей, он понял, что сбился с пути. Блуждая среди догадок, воспоминаний и обрывков снов, он всё больше удалялся от истины, и уже не мог с полной уверенностью сказать, что было на самом деле, а что он додумал сам. Кроуфорд сразу же задвинул его на такие задворки отдела, куда не ступала нога человека, а уж о жаловании, стремящемся к нулю, и говорить не приходилось. Но Оминис был рад, что хотя бы не вылетел на улицу с подачи несостоявшегося тестя. Его новая работа состояла в том, чтобы очищать предметы от редких проклятий, которые не поддались сотрудникам бюро стандартной очистки. По правде говоря, не очень-то они и старались, поэтому пары обычных контрзаклинаний, наложенных с чуть большим усердием, хватало с головой. Заслышав от Кроуфорда о кандидате на место запасного чистильщика, начальство впервые серьезно усомнилось во вменяемости главы Отдела тайн. То, что для снятия проклятий необходим зрительный контакт, было ясно без слов. Но, ко всеобщему удивлению, дело пошло — заговоренные безделушки одна за другой поддавались красноватому мерцанию волшебной палочки Оминиса. Начальство пожало плечами и выдохнуло с облегчением, довольное, что удалось заткнуть грошовую должность. Кроуфорд восстановил пошатнувшийся авторитет, а Оминис стал обживаться на новом месте. Теперь ему приходилось работать в пыльной комнатушке, сверху донизу уставленной ящиками со свертками. Он сидел за узким столиком, подперев голову рукой, и монотонно помахивал палочкой. Перенести сверток на стол. Развернуть. Наложить заклинание. Сделать отметку в журнале. Отправить очищенный предмет к остальным. Достать следующий сверток. К концу дня большая плетёная корзина наполнялась грудой украшений, свитков, столовых приборов и прочих мелочей, в свое время избранных на роль виновника чьих-то мучений, и наконец с облегчением сбросивших это бремя. А по углам, ожидая своей очереди, дребезжали, шипели и рычали их собратья по несчастью. Эта враждебная и мрачная атмосфера не причиняла Оминису неудобств. Он легко отбивал выпады хлебных ножей и уворачивался от хищных вставных челюстей, норовящих оттяпать ему нос. Однажды заговоренный судейский молоток едва не сломал его палочку, но в целом дни проходили размеренно, сливаясь в сознании Оминиса в сплошной поток. В один из вечеров, когда рабочее время уже подходило к концу, Оминис отправил к себе на стол последний свёрток. Наблюдая за плывущим по воздуху конвертом, он представлял, как совсем скоро окажется у себя дома под уютным шерстяным одеялом. Свёрток плавно опустился на стол. То, что было заточено внутри, не подавало никаких признаков возмущения. Оминис прикоснулся палочкой к сургучной печати, и она раскололась надвое — охранное заклинание было рассеяно. Оминис еще не успел убрать руку, когда ткань развернулась, и внезапная вспышка прорезала его сознание. Он отшатнулся, кривясь от хлестнувшей его боли, но тут же придвинулся ближе. Ему не приходилось испытывать ничего подобного при виде проклятых вещей. Кроме того странного дня в доме Блэков. Сияние камней в серьгах Бельвины было таким же ледяным и нестерпимо острым. Вот, значит, какой «заговор на исполнение желаний» был заботливо наложен на серьги. Предвидя результат, Оминис занес палочку над предметом и наложил подряд несколько отменяющих заклятий. Ни одно из них не сработало. Ослепительный блеск иглами впивался в виски, путал мысли и вынуждал отступить. Оставалась ещё одна возможность понять наверняка, что за магия была наложена на эту вещь — прочувствовать её самому. Отложив палочку, Оминис стянул перчатки, которые полагалось надевать в качестве защиты от телесного контакта с проклятыми предметами. «Пункт 9.3.1 Общей техники безопасности, — процитировал он, подражая тону министерского инспектора по охране труда. — Отличный пункт, чтобы его нарушить. Приступим…» Оминис решительно выдохнул и накрыл загадочный предмет ладонью. По его руке вязкими нитями разлился холод. Он сгрёб предмет и наспех ощупал — это был перстень с крупным камнем, наискось сидящим в гладкой оправе. Тепло рук привело перстень в движение. Металл пошел рябью, скользнул по коже, струясь, словно ртуть, и обвился вокруг пальца. Сердце Оминиса сковало льдом, он запоздало попытался стряхнуть перстень, но обледеневшие пальцы не слушались. Его охватил ужас. Тягучий яд медленно расползался по венам, тело налилось тяжестью и отвердело подобно статуе. Проклятие изучало свою жертву, облизывалось и внезапными ледяными уколами утверждало свою власть. Осторожный вдох… ещё один… Прошла целая вечность, прежде чем Оминис свыкся с поселившимся внутри холодом и снова смог пошевелиться. Собравшись с силами, он раскрыл журнал регистрации и продиктовал самописному перу: «Предмет номер сто двадцать пять разрушен при попытке снять проклятие». Перстень одобрительно сверкнул, и Оминис поспешил убрать руку в складки мантии. С видом первозданной невинности спускаясь по широким министерским ступеням, Оминис раздумывал, как связаться с Бельвиной. Если на серьги и перстень наложено одно и то же заклинание, рано или поздно он поймёт, как оно действует, и какой вред способно причинить. Словно в ответ на его мысли перстень наградил его ледяной волной, и Оминис поёжился, пролезая внутрь закопченного камина.

***

Спустя пару-тройку столкновений со стенами узкой печной трубы, он выскочил наружу в собственной гостиной. «Связаться с Бельвиной… — бормотал он, стягивая мантию. — Это надо писать. А что сказать? Нет, пока не время. Или написать?..» «Ну уж точно не сейчас», — решил он, и ощутил облегчение от этой временной отсрочки. Внезапно до его слуха донёсся стремительно нарастающий писк, что-то вылетело из камина и на полном ходу врезалось ему в спину. Чудом устояв на ногах, Оминис выхватил палочку — неясные алые линии возникли в его сознании и сложились в очертания пышного платья, мешком осевшего на полу. — И долго будете глазеть, сударь? — раздалось из вороха юбок. Голос определённо принадлежал Бельвине Блэк. Ничего не понимающий Оминис наугад протянул руку и ощутил на ладони жар узких, затянутых в шёлк пальцев. Бельвина, взъерошенная, но не теряющая изящества, смерила взглядом скромную хижину и опустилась на грубо сколоченный стул. — Я выбралась в тайне ото всех... Она нервным движением отбросила волосы с лица, в ушах блеснули крупные серьги. Оминис отшатнулся как от удара, попятился и опустил палочку на стол. Раскаленные алые брызги исчезли, но он чувствовал, как перстень на пальце бугрится и перетекает, леденя кожу, взволнованный близостью своих собратьев. — Что мне делать? — одними губами прошептала Бельвина, но тут же овладела собой. — Эти серьги... они меня пугают. Никак не выходит их снять. Она подняла глаза на Оминиса, вполоборота стоявшего у стола. — А ты... ушел так жестоко, оставил меня наедине со всем этим позором, — в ее голосе зазвучала боль. — Нам ведь было так хорошо вдвоем. — Попробуй снять их еще раз, — сказал Оминис, пропустив мимо ушей ее упреки. Бельвина потянулась к мочке, но коснуться уха не удалось. Она ойкнула и стала дуть на пальцы. Похоже, раскалившиеся серьги не собирались отпускать свою владелицу. Оминис кивнул собственным мыслям и шагнул навстречу Бельвине. — Можно? Он приблизился к ней и наудачу запустил пальцы в ее волосы. От прикосновения к серьге ладонь обожгло, но Оминис только крепче впился в утекающий сквозь пальцы живой металл. Ему уже показалось, что победа за ним, но Бельвина вдруг зашипела и с неожиданной силой оттолкнула его от себя. Она метнулась к своему стулу и испуганно затихла. Оминис остался стоять посреди комнаты, обескураженный и смущенный. Что же будет с ним самим, если проклятие так крепко въедается в носителя? — Я не бросал тебя, — проговорил он в пустоту перед собой. — Вин, мы никогда не были вместе, ты обязательно вспомнишь это. И я не нужен тебе, это ты тоже вспомнишь. С серьгами мы что-то придумаем, и всё станет как прежде. А сейчас тебе лучше вернуться домой, пока никто не заметил и не поднял шум. Бельвина горько усмехнулась. — Отталкивай меня, если хочешь, но со временем ты тоже поймешь, что мы созданы друг для друга, — ее глаза одержимо сверкнули и на дрожащих губах заплясала болезненная улыбка. — Я не... — начал Оминис, но тут Бельвина словно очнулась и изо всех сил замотала головой. — Сними их, пожалуйста, сними! — закричала она. От ее крика, полного отчаяния и боли, у Оминиса волосы зашевелились на затылке. Секунду он стоял как вкопанный, потом попятился к столу, взял палочку и мягко качнул ею вверх и вниз, шепча заклинание. В гостиной повисла тишина. Оминис успел подхватить сползающую со стула Бельвину, осел вместе с ней на пол и прислушался к глубокому размеренному дыханию — она уснула спокойным сном. Что ж, не самое лучшее решение, но это поможет выиграть время для раздумий. Первая же мысль, пришедшая Оминису в голову, была неутешительной. Похоже, теперь в его послужном списке к титулу сбежавшего жениха добавится слава похитителя.