Куда убежал котёнок?

      Слезами горю не поможешь. Это понимали оба: Скара не знал, как успокоить Мону, просто молча поглаживал её по волосам, Мона пыталась успокоиться, но мысль о том, что она виновата в случившемся, не давала прийти в чувства. Разум словно затуманился от стресса. Тёплые объятия успокаивали, но тревога была сильнее.       Скарамучча понимал, что нужна поддержка. Мона сама найдёт повод поплакать и покорить себя, а успокоить её надо, тем более она боялась не за себя, а за друга. За такую самоотверженность надо похвалить.       — Ты не виновата. Ты ж думала, что бежишь за мной?       А Скарамучча не видел котёнка, он лишь догадывался, предполагал, что Мону решила разыграть хтонь, пришедшая из-за отделявшей городок от неизведанного мира реки.       Что это за хтонь? Смогут ли от неё защититься два беспечных подростка? За что она пришла за Моной, утянув её за собой, словно собачку на поводке? И следом верного Скарамуччу, пошедшего словно безумный влюбленный спасать свою невесту из лап кошмарящего всю сказочную округу чудовища.       И видимо потусторонние силы мощные, раз Мона поверила и побежала за ними.       — Я думала, — Мона пытается набрать как можно больше воздуха в грудь, стараясь успокоиться, — что... они.. превратили... тебя... в котёнка. Он смотрел такими жалобными глазами, точно как ты, когда просишь списать домашку.       Скарамучча усмехается — легкий смех слышит Мона, и её тоже становится смешно.       — У него такое белое пятнышко, как у тебя! — Мона тянет руки и отодвигает мантию, находя то, о чём она говорит. — Вот от этого! И перо на подвеске, я знаю, ты им дорожишь, хоть и отрицаешь это, но я вижу.       Мона уже посмеивается сама, заражая Скарамуччу смехом. Юноша рад: настроение у подруги улучшилось, они в частичной безопасности - смех отпугивает зло, которое боится искренних проявлений радости, поскольку питается негативом и горем.       — Мы найдём выход, обязательно найдём!       Теперь он держит Мону за руки, смотря в её бессовестные ведьминские болотно-серые глаза. Он подносит ладонь к её лицу, намереваясь смахнуть остатки солёных капель. Вспомнить бы ещё: можно ли использовать слёзы как инструмент, способный отпугнуть хтонь. Ну там же есть соль в составе!       Вечереет. Делать нечего, кроме как собирать хворост для костра. Солнце зайдёт, но всё равно им вряд ли будет. И кто придумал ту дурацкую песню? И не путает ли он слова. Из песни слов не выкинешь, но заменить же можно.       Но не об этом надо думать. Надо найти место, где можно развести костёр и прилечь отдохнуть. Подушка из опавших листьев по мановению волшебной палочки не появится, хотя бы потому, что волшебного инструмента у них нет, а опавшие листья собрать в большую кучу возможно только осенью. А сейчас что: всё ещё последний день весны или уже первый день лета? Или за рекой другие законы природы.       Он возвращался домой поздно ночью, мать могла возвращаться ещё позднее, если не осталась ночевать на работе, заваленная бумажной волокитой по отчетности армии. Мона иногда шутила, что ему уже стоит поймать звезду с неба и приручить ей — тогда бы у него всегда была с собой звезда, и его бы не ослепляла монина красота. Ну и ему бы больше не пришлось тратить деньги на заправку зажигалки у местных рыболовов и моряков.       Но Скарамучча пока не скажет, что звезда ему не нужна, пока он дружит с Моной. А дружит ли? Он не задумывался, что он относится к ней не как к подруге, а как к младшей сестре-двойняшке, родившейся на пару минут позже, но считающей себя умнее.       Голод даёт о себе знать, но неизвестно, сколько они ещё тут пробудут и сможет ли кто подкинуть им воду и еду. Поэтому Скарамучча молчит о том, что в сумке у него припасено пару бутербродов, наспех им сделанные, и фляжка с питьевой водой. Вместе с хворостом собираются и попавшиеся грибы и висящие на толстых ветках ягоды. Вроде похожи на съедобные, но выхода нет: либо умереть от голода, либо от ягодной отравы. Смерть от голода может быть долгой и мучительной, а от ядов как повезёт: может, они успеют найти антидоты или организм поможет пережить действия отравляющих веществ, ну или они умрут мгновенно. Но они не думают об этом и пытаются вспомнить, съедобны ли эти ягоды и могут ли быть растения, мимикрирующие под съедобные природные ресурсы.       Костёр словно ненастоящим выходит: как будто его не сложили только что, а с помощью магии воплотили иллюстрацию с вырванной страницы из книжки со сказками. Такие неестественные цвета, движение языков пламени, такое искусственное тепло. Скарамучча не ест грибы, которые, на его удивления, поджарились. Он не доверяет пламени костра, хоть и уверен, что грибы годны к употреблению. Мона лучше него знала, как отличить съедобные грибы от несъедобных, поскольку она часто помогала старухе с отварами.       "Сейчас бы рыбку поджарить или мясо. Или закопать картошку в теплые угли" — думал Скарамучча, вспоминая, как он с другими мальчиками сбегали летними вечерами к речке, жарили мясо и пастилу, пели песни у костра, толкали друг друга во сне ногами в кое-как собранной впятером палатке, обсуждали всех и всея, играя в какую-то дурацкую игру.       Стресс и расшатанные нервы утомляют молодые организмы сильнее, чем скучная лекция, поставленная на замену урока у преподавателя, который умел совместить учебный процесс и развлечения в идеальный час занятия. Зевок за зевком и Мона со Скарамуччей чувствуют, что хотят спать. Ночь, звёзды, треск костра. Что, по мнению влюбленных подростков, может быть романтичнее?       Осознавать, что ты знаешь, где ты сейчас!       Они договариваются караулить, чтобы охранять сон другого и общую безопасность. Первым дежурит Скарамучча — это не обсуждается. Его нервная система пострадала меньше мониной.       Под головой сумка со всякими полезностями, одна из которых даже пригодилось. На теле мантия, приятно пахнущая сладостями, отцветшей вишней и крепким чаем. Становится спокойнее: физический живой Скарамучча рядом, нечисть должна бояться таких запахов. Они на чужой территории и вряд ли они окажутся сильнее и смогут противостоять. Лучше не попадаться.       Скарамучча наблюдает за лежащей Моной. Делать нечего: остаётся только представлять, какой переполох устроили его мама и бабушка Моны. Эи поднимет всех воинов прочесать каждый сантиметр деревни. Додумаются ли они пойти через мост? Решатся ли? Остаётся только гадать.       Не хочется думать о плохом. Скарамучча смотрит на небо, пытаясь угадать созвездия. Чьи-то волосы, чья-то колесница, это животное попало на небо за дело, порадовавшее богиню. Вспоминаются сюжеты, которые они успели поставить в домашнем театре, сыгравшем значительную роль в самовоспитании труппы.       Он снова смотрит на Мону, которая даже не крутится. Сколько времени прошло, он не знает, вроде много, а вроде и мало. Часов у них с собой не было. Да и соответствует время городка времени неизведанного пространства.       Остаётся только взять палку и сыграть с собой в крестики-нолики, в мыслях перебирая воспоминания, сюжеты, знания и планы на будущее, окутанное туманом.       Мона лежит удивительно спокойно. Не ворочается, ничего. Только Скарамучча чувствует, что не спит. Удивительно, его тоже не клонит ко сну.       Мона понимает, что пора сменить друга на посту. Она встаёт, сонно потирает глаза и понимает, что не чувствует холода. Ветер не дует. Не к добру природное молчание. Скарамучча отвернулся от костра и выводит на земле решетку, кругляшки и крестики, а потом рукой разглаживает землю и повторяет действия.       Скарамучча ощущает наблюдающий взгляд.       — Не спишь?       Мона молча кивает и только потом осознаёт глупость ситуации: у него нет глаз на спине. Но каким-то образом она ощущает, как у него поднимаются уголки губ, и он сидит с улыбкой. Мона знает: он произносит тихое "Хе", будто давно знал, что так и будет.       — Смени меня, раз тебе не спится. Дай отдохнуть, раз сама согрела мне "подушку".       Мона встаёт и протягивает другу мантию. Скарамучча быстро накидывает её на плечи и кладёт голову на сумку.       — Почувствуешь опасность — буди не раздумывая.       И он закрывает глаза. Пытается сосчитать до ста, но чувствует, что не помогает. Переворачивается с одного бока на другой, может хоть маленькая нагрузка вымучает его тело и поможет уснуть.       Его напрягает, что Мона слишком тихая. Вряд ли она уснула. Думает ли она о том же, о чем и он? Придумывает ли она план спасения? Сожалеет ли о случившемся?       Мона смотрит на Скарамуччу. Он похож на котёнка, когда спит. Не ходит, не ворчит, не жалуется на всё и всея. Кажется, стоит провести пальчиками по подбородку и погладить по головке и он замурчит.       Мона краснеет, но не видит этого. Скарамучча тоже не видит, пробуя в очередной раз считать то баранов, то овец, то грибы, то пытаясь вспомнить, у кого что растёт.       Мона пытается вспомнить, какие приметы связанны со спящими. Нельзя спать головой на запад, нельзя вставать с левой ноги, нельзя спать у зеркала. Разве сейчас это важно: у них нет кровати, их ложе это то, что попалось под ноги и чем обеспечила природа.       Мона снова краснеет, еще сильнее, но не от жара костра, а от мысли, что они со Скарамуччей могли оказаться в одной кровати, если бы им повезло больше и они наткнулись на чей-нибудь дом или отработали койку в какой-нибудь ночлежке за выполненные бытовые поручения.       Хочется отвлечься: Мона пытается погадать на языке пламени, может там есть подсказки к тому, что ждёт их дальше. Гадать на огне не получается. Мона смотрит на небо, пытаясь что-то распознать. И, несмотря на безоблачную погоду, ничего, что могло бы помочь или хотя бы отвлечь от неугасающей тревоги, не было. Моне даже кажется, что с небом что-то не так. Будто оно застыло на одном месте, как картинка в книжке или как момент в отражении зеркала. А ведь должно двигаться Солнце, и должен измениться цвет неба. Но оно все такое же черно-синее, каким обычно бывает в часа два или три ночи.       Мона сменяет Скарамуччу, Скарамучча сменяет Мону. Они понимали, что не спали и даже не отдыхали. Но никто не мог объяснить, что происходит. Им надоел этот бессмысленный смен друг друга, и они решили вдвоём посидеть, посмотреть на костёр.       — Как думаешь, мы найдём выход?       — Найдём. Обязательно найдём. Обещаю. — Скарамучча сам не уверен в своих словах. Он дал слово, его надо сдерживать, иначе придётся расплачиваться за нарушение данного. Только вот какой ценой. Главное вернуть Мону.       — Прости меня, пожалуйста. Из-за меня ты здесь.       — Ты хотела как лучше.       Скарамучча некоторое время молчит.       — Тебе не кажется, что время застыло? — наконец-то он начинает новый разговор.       — Ты тоже это чувствуешь. Мы будто должны что-то сделать, но что?       Кого осенило быстрее, они не поняли, но Мона напевает что-то коряво, стараясь попадать в музыку, исполняемую свистом Скарамуччи.       И почему они раньше не додумались спеть колыбельную?       Постарайся не беспокоиться, постарайся не обращать внимание на проблемы, которые тебя расстраивают.       Ты знаешь, все хорошо, да, все в порядке.       И мы хотим, что бы ты спал хорошо сегодня ночью.       Пусть этот мир вертится без тебя этой ночью.       Если мы попробуем, у нас получится, так что забудь о всех нас сегодня ночью.              Скарамучча чувствует, что силы, потраченные на напевание мелодии, покидают его. Голова не подчиняется и падает на плечо Моны. Девушка прекращает петь и только пищит, кладя руку на лицо друга.       — Я спать хочу. — Вместе с этими словами он накидывает на Мону мантию, прижимая ее к своей груди.       — Я, кажись, — Мона зевает— тоже.       — Давай ляжем. Мантии на двоих хватит, если мы как те нелетающие толстые птицы из сказки прижмемся друг к другу.       Так странно ложиться вдвоём на импровизированную подушку, и так непривычно быть в такой близости. Объятия не только греют, но и обеспечивают защиту. Ночью их никто не тронет, звезды наблюдают за тем, чтобы их покой никто не потревожил и они смогли отдохнуть после необычного дня. Костер, словно по волшебству, утихает и слышно умиротворяющее потрескивание. Они спят и не видят, что черное небо со временем светлеет. Ночь сменяет утро теплыми лучам рассвета, которые легонько проходят по их спокойным лицам. Они не проснутся, даже если рядом прогремит пушка.       ***       — Как думаешь, что это?       — Какие-то лежаки.       — И что нам с ними делать?