Lux in tenebris

      Гарри пробудило неясное чувство. Туманные, нелепые без контекста картинки по инерции продолжали проноситься перед глазами. Вспышки, оклики, темные коридоры, смазанные лица. Бесцельное движение и такая же тупая борьба отдавали угасающей в ушах пульсацией.              Нос резко втянул спертый со сна воздух, бок неприятно похолодило. Объемное одеяло сбилось и валялось у самых ног. Благостная тишина спальни разбавлялась тихим стуком дождевых капель, и первые рассветные лучики, перебиваемые образами тяжелых туч, мягко намекали на раннее утро.              Мало-помалу разум, на смену грез, начал подкидывать воспоминания минувших дней, и предвкушение скорой встречи теплой золотой волной согревал только-только образовавшуюся у сердца ледяную корку.              Это было ощущение почти реального присутствия. Чистого, незримого, пронзающего своей подлинностью и честностью. Оно касалось кожи и терялось в спутанном ворохе волос. Проникало, вытягивало, звало и странно ожидало. Сверкало зеленью и солнцем, баюкало весенним ветром и беззаботным детством.              Его кровь. Его жизнь. Его смысл. Его сын.              Поттер никак не мог забыть ту картину, что привиделась ему в перерыве между работой. Он помнил шелест отложенного пергамента, прохладу пола, мягкость пледа и жар огня; как яркие желто-рыжие вспышки жадных языков каминного пламени сплетались под закрытыми веками в невыразимом страстном танце, а дрема… Дрема давила и ласково разбавляла напеваемые старым домом на ухо песни треском поленьев и отдаленным шуршанием Кричера.              Тогда-то Гарри и задумался, что доселе о уюте и тепле имел лишь абстрактное представление. Мечту, природу которой составляла смесь из воспоминаний о факультетской гостиной, чужих рождественских историй и, увы, собственных фантазий. И вся носимая бесхозным чемоданом поклажа, ощущаемая не иначе как монолитной плитой, внезапно стала очевидной, словно кто-то попросил его на мгновение остановиться и посмотреть в добродушно предлагаемое зеркало.              Отражение показывало без прикрас. Ложь, одиночество, лизоблюдство и колючее безразличие оплетали облик Поттера. Доля секунды, и щетинистый подбородок укоротился, щеки впали, контур обрел утерянную детскость. Не по годам взрослый мальчишка смотрел с немым вопросом и укоризной. Такой эгоистичной, такой здоровой, праведной, но… запоздалой и направленной, как выяснилось, не по адресу.              На ум пришел отрывок вчерашнего разговора с Драко. Повисшие меж ними вопросы каждый обоюдно решил оставить на неопределенное будущее, посчитав верным вначале разобраться с самими собой самостоятельно и независимо друг от друга и только после попытаться обозначить происходящее конкретными ярлыками.              Речь шла закономерно: Альбус, Джинни, подозрения в сторону четы Уизли касательно первопричин поведения каждого, какого-никакого жизненного опыта Малфоя. Последний даже поделился своими оправданными и, что важно, весьма логичными наблюдениями: не одного его, Поттера, преследовали призраки прошлого. И не то чтобы это стало большим открытием, нет, скорее — подвело к более полному пониманию.              Массовая алкоголизация и внутренняя агрессия, по утверждениям колдомедика, — лишь вершина айсберга. Ситуация с Алом стало ничем иным как очередным последствием канувшей в лету Второй Магической. «Я бы даже сказал «типовым» — подчеркнул целитель». Вычислить доподлинно начало конца казалось невозможным, особенно, если пытаться охватить полностью волшебное население Британии со всеми вероятными внешними и внутренними факторами. Единственный внятный вывод, напрашивающийся из всего сказанного, заключался в искаженных механизмах психологической защиты.              И вот Драко произнес то, услышать что Гарри вроде бы и ожидал, однако, вопреки всему, абсолютно не желал.              «— Тебе не надоело себя жалеть? Заметь, о чем бы ты ни думал, твои мысли возвращаются к тому, какое дерьмо тебе пришлось, несчастному, пережить. Есть вещи, которые уже нельзя изменить, они, как в вопросе, становятся в какой-то момент частью условия. Прошлое в прошлом: думая о нем, ты отравляешь и будущее, и настоящее. Хочешь что-то изменить — начни с мысли, и… Назову это эмоциональной аутодепривацией.              Поттер молча слушал и взбивал подушки. Как бы Кричер ни старался, маг не мог изменить старой привычке. Сидящий на углу постели колдомедик нарочито внимательно следил за реакцией на озвученное, продолжая исподтишка осматривать периодически выглядывающие из-под футболки участки поясницы и подтянутого живота.              — Как я понимаю, у нас с тобой тут вечер неологизмов намечается? — Гарри натянуто усмехнулся и поспешил уткнуться в достанутые из ящика рабочие отчеты за последние нерассмотренные рейды.              — А ты слова умные выучил, Потти?              Короткая пауза не возымела эффекта. Беглый взгляд, кажущийся ни более чем внимательным изучением предоставленного материала, мог бы уверить в безучастности любого, но точно не целителя Малфоя. И хотя он не шибко-то верил в «язык тела» и прочие маггловские попытки опосредованной легилименции, все же та торопливость, с которой было накинуто поверх поджатых ног одеяло, вкупе с фонящей от «усердно сгорбившейся» фигуры волной протеста явственно намекали на болезненность поднятой темы. Как-никак азами менталистики Драко обладал, и потому раскусить такого импульсивного и, вместе с тем, противоречивого пациента не представлялось из ряда вон сложной задачей.              — Научись фильтровать эмоции. Понимаю, это сложно, но каждый раз, когда тебя будет что-то беспокоить, подумай, сможет ли это дать толчок к какому-то результату? Это что-то изменит? Можно ведь сколько угодно волосы рвать, и все равно жизнь повернет по-своему.              — Ты не понимаешь: это невозможно контролировать. Да и вспомни себя в последний год…              Свистящий шепот хлестнул слух в попытке защитить и укрыть того, кто посчитал себя достаточно наглым, чтобы усидеть на двух стульях сразу.              — Что ты хочешь этим сказать? Что я сам так не умею, а потому не могу судить?              — Прости, Драко… Не пойми меня не так: это было ожидаемо и в какой-то степени даже правильно. Именно твое волнение за семью убедило меня в твоей истинной лояльности… — взгляд зацепился за подсвечник, и шею опалило острым сожалением. — Как объяснить…              «Зачем я вообще это приплел?! Я не имел на это никакого права!..»              Всего несколько минут прошло в задумчивом молчании, прежде чем Малфой нашелся с ответом.              — Да, в этом есть что-то такое. Когда дело касается семьи и близких, мы оба теряем голову, и это нормально. Другое дело, если невовлеченному в проблему человеку, неравнодушному к тебе, да еще и с трезвым мозгом видны отчетливые положительные перспективы, почему бы не дать времени самостоятельно разрешить часть проблем? Ты ничего не изменишь, если продолжишь без конца обсасывать ситуацию. А теперь скажи, почему ты думаешь, что я не прав? Только потому что сам не всегда могу следовать собственным словам? Так по той же самой причине, что и ты. Не идеализируй. Не идеализируй ни себя, ни меня, ни кого бы то ни было…              — Драко, пожалуйста, не читай мне нотации, когда я не готов их выслушивать. Ты же сам все понял. Это ожидание, напряжение… Одно только имя сына заставляет мой мозг продумывать все варианты развития событий и проживать их одновременно. И днем и ночью я ощущаю тяжесть в груди, мне страшно, Драко, мне так страшно, но я не могу сказать, чего боюсь конкретно. Меня съеживает, выворачивает, я хочу уже все бросить и тупо силой забрать Ала, я не знаю… Я хочу уже просто по потолку ползать от неизвестности и хрен еще пойми чего! Только днем я был уверен, что все будет нормально, как вечером опять накатило…              Под веками нещадно защипало, и губы скривило скорбной гримасой. Сводки выпали из в миг ослабевших рук с тихим хлопком. Колени подогнулись ближе к туловищу, спину скрутило в тугой лук, мышцы пробила дрожь.              — И я все понимаю: ожидание тяжелее, чем сам момент, но это никак мне не помогает справиться с собой здесь и сейчас! С каждым днем мне все хуже: я не могу предугадать, когда в моей голове всплывет очередная невероятно «умная» мысль, от которой я могу с одинаковой долей вероятности как впасть в панику, так и отрастить крылья от уверенности!.. — интонация предполагала крик, в то время, как с языка срывался лишь свистящий шепот. Темные ресницы намокли, а впадины ключиц втягивались на каждом вдохе. На ровном лбу вздулась вена и тонкой голубой змейкой скрылась в уголке глаза. — Иногда мне жаль, что вопреки нашему миру и даже самому факту его существования нет такой магии…              — Которая могла бы ускорить неугодное тебе время и замедлить счастливые моменты? — Малфой снисходительно улыбнулся и придвинулся к подушкам, отчего матрас несколько прогнулся. Бледная ладонь легла на темный затылок, подушечками пальцев погружаясь в одеревеневшие мышцы. — Может, в этом и есть красота настоящего? Такого разного, интригующего, на вид безучастного, но точно дающего каждому шанс на спасение?              Суженное до острия пера сознание гнало натянутое тело прочь. Нежные прикосновения вопреки отчаянно удерживаемому спокойствию подогревали притаившееся иррациональное раздражение, отчего казалось, будто тонкие струны ласковой щекотки грубо врезались в покрасневшую от нетерпения кожу.               — Когда ты выйдешь из зоны влияния обстоятельств, а следовательно, и эмоций, ты поймешь, что эти наши разговоры — переливание из пустого в порожнее. От них не становится легче, мы лишь убиваем время за иллюзией бурной мозговой деятельности. Более того, это замыкает нас в рамках твоего представления о проблеме. Представления. Выкини все из головы, Гарри… Что бы я сейчас ни сказал, что бы ты ни надумал — это не изменит того, что происходит сейчас и произойдет после. Поверь, я понимаю тебя, а потому могу заверить, что все проходит, пройдет и это. Знаю, глупо давать совет «все отпустить», но у меня теплится надежда, что в глубине души ты когда-нибудь это поймешь, либо же просто примешь, как часть себя, своего характера и сущности»              Поттер не мог вспомнить, что было после. Лишь томный поцелуй, теплившийся на губах, мокрые щеки, щемящее сердце тоска и тянущаяся под чужими прикосновениями нежность.              Может, Малфой прав? «Переливание из пустого в порожнее» — еще мягко сказано. Это чистой воды высасывание сил и непонятной надежды из близкого человека. Насколько его хватит? Почему нет промежутка между абсолютной поддержкой и абсолютной жертвой? С Джинни Гарри был тем самым оплотом силы и стабильности, который тот хочет видеть в Драко. Почему нет осознания того, что каждый должен справляться с самим собой самостоятельно? И так ли это на самом деле? Может, все вообще субъективно, и для одного поделиться сомнениями норма, для другого — нытье? Тогда как узнать грань, за которую нельзя заступать? А нельзя ли?              «Так можно сойти с ума… Я живу с собой уже третью декаду, а все равно ношусь, как в первый день.»       Со стороны коридора послышались шаги, звякнул отставленный стакан. Из темноты в проеме показалась высокая фигура. С сутуленных плеч спала тяжелая мантия.              — Гарри?              Мужчина повернул голову и встретился с внимательным взглядом серых глаз. Лицо Малфоя было слегка припухшим. Серовато-синие тени залегли в едва заметном валике нижнего века. Движения резкие и нервные, словно…              — Срочный вызов: получил патронус от Сметвика, ребенок, магический выброс, ожоги.              — И как?              — Да нормально, шрама не останется.              — Тогда зачем ты был нужен?              — Есть некоторые виды зелий, подлежащих использованию сразу после их изготовления. Одним из них является «Extrасtus dolori ignis». Мало того, что его необходимо дать в первые четыре часа после магического ожога, так еще единственным, имеющим квалификацию для его изготовления, до сих пор остаюсь только я.              — Ого, а почему?              — Проходил курсы повышения квалификации буквально полгода назад. Гиппократ свое место просрал, а я успел захватить едва ли не последнее. Остальные с больницы либо по баллам не прошли, либо специальность не подходящая.              Неопределенное мычание и сонное сглатывание стали ответом. Тихие шаги продолжали мерить дом.              Шум воды, глубокие вздохи, непрекращающийся ливень и туманная серость: за окном, в комнате, перед собой, в душе.              Лопнула натянутая от головы до пупка звенящая нить. Лба коснулись мягкие губы, и тревожная, бродящая по телу неприкаянной массой дрема отступила.              Нос уткнулся в угол шеи, откуда запах уставшего освежившегося тела разносился сильнее всего. Поджатые руки уперлись в широкую теплую грудь, а спину пронзили мурашки медленных поглаживаний.              — Ну все, спи, я здесь.              Сопя, Гарри заворочался в постельном коконе и сместился ниже, укладываясь на услужливо подтянутую на малфоевское плечо подушку.              — Расскажи, что ты чувствуешь? Сейчас, в этот момент.              — Я чувствую, что мне неподвластно вернуться к прежней точке. Чувствую, как перемены уносят меня по колее жизни все дальше и дальше от того, кем я считал себя не то что последние годы, а вообще всегда. Я не знаю, что могу найти, но определенно что-то стоящее. А еще… Что мне хочется сделать тебя счастливым. Хотя бы попытаться.              — Знаешь, Драко, я ведь не говорил, что я несчастен. Счастье, по-моему, фундамент всего, что есть в нас и вокруг. Оно кроется в мелочах, но составляет для нас все. Как ты, вот, думаешь, а может ли счастье быть субъективным или же оно…       

***

             Наутро пришло письмо от Джинни. Вечно холодная женщина писала впопыхах, о чем свидетельствовали размашистые скачущие по бумаге буквы. Пока Поттер читал, его глаза округлялись все больше с каждым пройденным словом. Артур, Молли, сфера, магический выброс, подготовка к приему, скорейший визит и связанная с ним просьба открыть камин. Для только-только вынырнувшего из сна Гарри текст виделся полнейшей нелепицей, отчего он, находясь в зале, поспешил в спальню.              Малфой спал. Будить его не хотелось, но беспокойство вновь осточертевшей волной охватило живот и конечности давлением. Мозг судорожно пытался вычленить смысл из отдельных строчек, но чем больше усилий аврор прикладывал, тем сильнее потели и леденели его ладони.              «Будем через полчаса»              Невербальный беспалочковый темпус показывал половину седьмого. Время, за которое сова могла долететь до Гриммо, составляло около пятнадцати-восемнадцати минут. Процесс сбора себя в кучу занял еще около трех. Следовательно, на все приготовления осталось чуть больше десяти минут без учета спешки Джиневры и с надеждой на ее пунктуальность.              Главный вопрос, помимо того, что вообще могло произойти в том проклятом доме, касался также и мага, вольготно развалившегося и пускающего слюну на смятую, подоткнутую куда-то в изголовье подушку. Перспектива прервать столь необходимый целителю отдых внушала ужас: следовало только обратить внимание на серые, опухшие веки и сжатые челюсти, как осознание загруженности и хронического недосыпа несчастного подступало к сердцу. С другой стороны, насколько верным будет допустить возможность сделать свидетелем этой сцены бывшую жену и родного сына? Даже если те и не будут иметь прямых мотивов заглянуть в хозяйскую спальню, все может случиться совершенно не так, как ожидалось изначально. А посему, скрипя всем, чем Гарри мог скрипеть, он принял решение разбудить дорогого друга и обсудить с ним все новости.              — Драко, вставай… — Поттер пытался ненавязчиво растормошить Малфоя, не повышая голос выше грани шепота, однако же тот всего-навсего отвернулся и зарылся еще глубже в мягкую прохладную перину. — Драко!.. Это срочно! Вставай, сейчас Джинни и Альбус придут!              — Гарри, дай поспать, я в хвосторогу это все еба… Подожди, что? Я не понял…              — Говорю, сейчас Джинни придет с Алом, в Норе что-то случилось, я так полагаю, она хочет оставить его у нас на время приема и подготовки. Вот письмо.              На простыни лег пергамент. В тщетной попытке привести себя в порядок, Драко растер веки. Утренний свет слепил: тучи рассеялись, а шторы распахнулись с легкой команды главы дома.              — Я должен уйти?              — Нет, мне хотелось с тобой обсудить план. Это было бы отличным шансом…              — Провести осмотр, да, — продолжил колдомедик, поднимаясь на ноги. — У меня ведь есть время принять душ?              — Я бы сказал нет, так что предлагаю очищающее.              — Ладно, тогда попроси у Кричера кофе…              Материализовавшийся в ту же секунду, точно черт из табакерки, домовик любезно поклонился и подобострастно проскрипел:              — Кричер сделает, господин, для Кричера большая честь обслужить…              — Кричер, давай быстрей! Не до этого сейчас. И прибери постель.              Пока действовали заклинания очищения, пара старалась прийти к общему выводу. Предложение остаться в спальне отклонилось сразу, ведь, в случае появления в ней Уизли или Ала, будет сложно объяснить причину нахождения в ней бывшего пожирателя. Скрыться в одной из гостевых — более удачная мысль, но почему тогда Малфой гостит у него? На кухне? Как-то по-хозяйски…              — Слушай, а не плевать ли? Ты — мой пациент. Я зашел только что, со смены вот. Пусть нос свой не сует и делает то, что должна. Почему ты продолжаешь по инерции оправдываться?              — Ты прав, я не знаю… Я…              Звук открывшегося камина и знакомых шагов прервал не особо-то и содержательную фразу. Платиновые глаза потеряли предшествующий озорной от ранних приключений блеск и наполнились решимостью.              — Ты не должен ничего бояться. Ты имеешь право. На все. Нет ничего, что бы ты сделал сейчас неправильно.              И один Великий Мерлин знал, как ему хотелось взять Гарри за руку и вывести в зал, однако даже самому Малфою была очевидна предельная недальновидность этого поступка.              «Что ты хочешь? Заявить права? Защитить? Очертить презираемые ранее границы? А, может, вступить в семью?»              На последней, едва осознаваемой мысли, молодые маги пересекли порог зала, где их ждала весьма и весьма озадаченная пара.              — Доброе утро, мой хороший!