Ты такой же, как и я

— Ты такой же, как и я, Минхо, — он всегда говорил это с одной и той же интонацией — снисходительной. Это блядское родительское «вырастешь — поймёшь» читалось в том, как он улыбался правым уголком губ. Потом ухмылялся, выпускал изо рта дым и искрил зрачками, готовый поджечь любое легковоспламеняющееся поблизости. Поблизости из подобного всегда был только Минхо.   Отрицать бесполезно, однако Минхо пытался, иногда почти истерически:   — Я не такой, как ты, и никогда не буду таким, Хёнджин! — кричал, дрожал от злости, но обратно получал только полуигривый-полуравнодушный взгляд. И немного жажды в том, как его язык пробегался по губам.   Убедить жаждал не столько Хёнджина, сколько себя, но не получалось, как итог, никого, потому что звучало весьма неубедительно со вставшим членом в штанах и завернувшимся в животе желанием. Глупо и неправильно, но, будучи сухим листом бумаги, от огня неизбежно горишь. Хёнджин всегда был огнём. Минхо избегал подходить близко изо всех сил, однако тогда Хёнджин приближался сам.   Для него это было игрой: испытывать, чтобы сломать; заставить отречься от всего, во что верил. Он играл грязно, и Минхо ненавидел это, потому что сопротивляться так только сложнее. Не смотреть на губы, не реагировать на прикосновения, не слушать шёпот у уха. Невозможно. Он презирал своё тело — предатель, от которого меньше всего ждёшь. Оно не выдерживало. Оно плавилось и тянулось к рукам. Оно обнажало то, чего Минхо стыдился, то, что ненавидел в себе, то, что так отчаянно пытался задушить.   Пытался всю жизнь: в детстве, когда смотрел на мальчиков так, как сверстники смотрят на девочек; в старшей школе, когда дрочил на порно с девушками и не мог закончить; на первом курсе, когда во время первого секса с девушкой так и не смог возбудиться. Минхо ненавидел это. Ненавидел, что не мог справиться. Изо всех сил пытался избавиться, но становилось только хуже.   С появлением в жизни Хёнджина дошло до крайности.   Он был всюду с самого начала. Во время первой встречи в баре кишело людьми, но перед глазами — только Хёнджин. Он танцевал, изрядно выпивший и абсолютно бесстыдный, на стойке, пил текилу из горла, как хлещут воду после тренировки, и расстреливал взглядами Минхо в числе прочих. Почему из этого числа прочих подойти решил именно к нему, неясно: Минхо демонстрировал незаинтересованность так агрессивно, как никогда. Ну, если пялиться на Хёнджина, потому что не хватает воли отвести взгляд, считается демонстрацией равнодушия. Это была первая фатальная ошибка. Согласиться на коктейль — вторая. Обменяться номерами, убеждая себя, что нашёл нового друга, — третья.   Хёнджин, вообще-то, был бы отличным другом, если бы на него у Минхо не вставал член. Он внимательный, заботливый, хоть и притворяется конченой мразью временами, отличный собеседник, да ещё и танцор — на это Минхо не мог не повестись.   Поначалу было даже почти безобидно: Хёнджин через пару дней после знакомства написал и предложил сходить в игровой клуб, они много болтали о хуйне, и Минхо примерно десять раз проиграл. Потом ещё через неделю встретились в универе и пропустили пары, потому что Хёнджин предложил прокатиться на машине, увёз к чёрту на куличики, и там с хот-догами с заправки несколько часов смотрели аниме. После ещё пару раз встречались и проводили время, как обычно проводят его друзья. Минхо, конечно, напрягался, когда Хёнджин невзначай прикасался к нему, но вполне успешно это игнорировал. Никакой неоднозначности в его прикосновениях не было, в словах — тоже.   Хёнджин в целом не выглядел заинтересованным в чём-то, кроме дружбы. Ну, так казалось. Минхо собственную заинтересованность игнорировал так же, как прикосновения Хёнджина, а спонтанные воспоминания о них, возникающие во время дрочки, — ещё активнее. Ему хотелось дружить с Хёнджином.   А потом случился бар и много выпивки. Случилась курилка, где Хёнджин сказал, что Минхо красивый, и выпустил дым в опасной близости от его губ. Вокруг было шумно, но в голове вдруг зазвенела тишина, а в животе что-то стремительно сжалось, будто сдулся воздушный шарик. Паника обернулась вокруг шеи, и Минхо едва не осыпался на пол.   — Я не из этих, — пробубнил совершенно неловко и абсолютно неубедительно. — Я не такой, как ты.   На лицо Хёнджина упало странное выражение, значение которого Минхо не понял, даже пускай видел очень близко. Настигло осознание: Хёнджин очень близко. Очень близко. Хотелось оттолкнуть, но не хотелось отталкивать.   — Думаю, ты как раз совершенно такой же, как и я, — ухмылка полоснула губы Хёнджина, и этот момент стал началом конца.   Началом игры, в которой Минхо проигрывал, как в первую встречу в игровом клубе. Пытался бороться, но буквально сходил с ума, потому что вот тогда Хёнджин действительно стал всюду. И всё из-за одной дурацкой фразы: «Докажи», сказанной им на следующий день, когда выловил Минхо на перерыве в универе. Неизвестно, какого хуя тот согласился на эту бредовую идею. Может, потому что всю жизнь хотел доказать себе. Может, потому что не хотел терять Хёнджина. Нужно было послать к чёрту, уйти, заблокировать и прекратить общение, но Минхо спросил: «Как доказать?» Хёнджин на это многозначительно улыбнулся и обронил: «Узнаешь».   И Минхо узнал.   Через пару дней в баре, куда Хёнджин поволок его в рамках этого абсурдного пари, узнал, что от шёпота у виска может кружиться голова, а от рук на бёдрах сводит всё тело. Во время секса с теми немногими девушками, что были в жизни Минхо, он не чувствовал того, что ощутил во время танца с Хёнджином. И это напугало так, как не пугает высота. Это пустило по затылку электричество прямо в мозг и вызвало короткое замыкание, а за ним — пожар, невообразимых размеров пожар. Сгорели все платы, все провода — от Минхо осталась серая дорожка, и даже её Хёнджин бы снюхал, если бы был шанс. Но Минхо вовремя собрал остатки себя в кулак и повторил то идиотское: «Я не такой, как ты». В ответ получил второе «Ты такой же, как и я, Минхо» и ожог от взгляда.   Этого было мало. Нет, Минхо хватило по горло, а вот Хёнджин останавливаться не собирался.   Третье «Ты такой же, как и я» случилось в курилке универа, где Хёнджин припечатал Минхо к стене и шепнул на ухо: «Ты очень вкусно пахнешь». Потом спустился к шее, и от его дыхания у Минхо задрожали органы. Четвёртое было после танцевального мастер-класса, на котором они совершенно случайно оказались вместе. Минхо эту случайность в рот ебал, потому что из-за неё чуть не свихнулся: Хёнджин встал в расстановке перед ним и вертел задницей покруче любой стриптизёрши, хотя танцевали хип-хоп.   Это было сущей пыткой, и, вообще-то, давно стоило её прекратить, Минхо мог, очень легко мог, но не делал. Горел, обугливался по краям, но не останавливал Хёнджина от очередной проверки на прочность. После дрочил и уже даже не пытался отгонять воспоминания о руках на своих бёдрах в процессе. Себе доказывать после шестого или седьмого «Ты такой же, как и я» стало бессмысленно. Он уже доказал обратное тому, что планировал.   Это ощущалось падением с высоты или повешением за шею — чем-то совершенно смертельным. Он всю жизнь от этого бежал, но оно снова догнало. И теперь не просто догнало, а приложило топором по затылку: из раны вместо крови течёт чернота из мыслей. Он не просто хочет Хёнджина — он нуждается в Хёнджине. От его присутствия внутри вертится и крутится что-то удивительное по структуре: мягкое и нежное, но вместе с тем острое и жгучее. Его взгляд заставляет захлёбываться, как на дне океана без воздуха; его смех разрывает перепонки сладкой болью; его руки ощущаются на теле до мурашек правильно. Он, кажется, влюбился в Хёнджина.    После ночи рыданий от этого осознания Минхо чувствовал себя разбитым и грязным. Он именно такой, каким его считает Хёнджин. Он именно такой, каким не должен был стать никогда. Он гей. Премерзкое слово. Парень, который влюбился в парня. Почему? Почему это происходит?   — Почему это происходит? — спросил Минхо Хёнджина, обнаружив того после получаса поисков по универу в рекреации одного из этажей. — Почему ты так уцепился за это пари?   Хёнджин нахмурился и поднялся со скамейки. Он смотрел так, будто пытался просмотреть насквозь. У него, в целом, получалось. Ещё с первой встречи получалось, а Минхо просто идиот.   — Потому что ты мне нравишься, а я нравлюсь тебе, — ответил так спокойно, будто не переломал своим появлением всю жизнь Минхо. — И я хочу, чтобы ты это понял.   Минхо понял. Отлично всё понял, только это понимание, кажется, способно убить его. Он просто хотел быть нормальным. Он всю жизнь просто хотел быть нормальным.   — Зачем? — махнул головой, силясь не расплакаться или не уебать Хёнджину — не решил, что сейчас хочется сделать сильнее.   — Потому что ты заслуживаешь быть счастливым, — пожал плечами Хёнджин и улыбнулся уголком губ — так тепло, что свело живот.   Минхо почти начал монолог о том, что это не счастье, а пиздец, что он не хочет такого счастья, что он хочет просто быть нормальным, но Хёнджин заговорил раньше:   — Последний раунд, — подошёл вплотную и притянул к себе за шею.   И Минхо сгорел.   Он пытался вдохнуть, однако лёгкие изнутри облепила горелая бумага. Губы Хёнджина коснулись его мягко, но настойчиво, а тонкие пальцы чуть сжались на затылке. Под ними забегали мурашки. Хёнджин обнял нижнюю губу Минхо своими, мягко посасывая. В груди началось жуткое землетрясение, и Минхо ухватился за его рубашку — хоть как-то спастись от стихии. Сжал ткань изо всех сил, притягивая ближе, и двинул губами в ответ.   Все кусочки запланированного монолога рассыпались в пыль: он совершенно точно хочет такое счастье. К чёрту нормальность — он горит. Горит так, что искры оставляют шрамы на звёздах. Он проиграл пари до его начала, и, наверное, признал бы это раньше, если бы знал, что будет после.   Хёнджин вкусный, как виноградная жвачка, и пахнет, почему-то, снегом. Только что выпавшим снегом, пушистым, абсолютно белоснежным. Минхо чувствует себя ребёнком, что впервые увидел снегопад. Заворожённый. Счастливый. Хочется упасть в сугроб и там провести остаток жизни — так необычайно легко и хорошо. Удивительно, что Хёнджин, будучи абсолютным пламенем, пахнет зимой.   Минхо обсыпало новой волной мурашек, когда его язык скользнул между губами. Горячий и до ужаса сладкий. Наконец-то удалось судорожно вдохнуть. Руки скользнули на талию Хёнджина и стиснули бока. Минхо сплёл свой язык с его и почти умер от того, как хорошо это ощущалось. Потрясающе. Хёнджин чуть слышно простонал — контрольный в голову.   — Я проиграл, — оторвавшись от его губ, проговорил Минхо, однако чувствовал, что выиграл жизнь.