без шансов

Что может быть интересного в мотоциклах? Нет, другое дело — музыка или стихи: когда ты творишь, ты вкладываешь в то, что ты создаёшь, свою душу, выражаешь мысли через ноты, метафоры и бесформенные, но ослепительно-яркие образы. Это необыкновенно, чудаковато в какой-то степени, но именно творчество объединяет людей, именно оно помогает понять человека, которого ты видишь впервые, благодаря его письменам. Но мотоциклы? Какое же это хобби? Возишься с пыльными и не дай бог заржавелыми механизмами, да гоняешь по дорогам с утра до ночи, рискуя врезаться во внезапно вылетевший из-за угла грузовик. Неужели в жизни недостаточно опасностей, раз кто-то собственноручно и целенаправленно создаёт себе новые? Ещё и шумят извечно, когда носятся по шоссе среди нормальных водителей. Раздражают. Так думал Со Чанбин, пока не познакомился с Хёнджином. Теперь он не просто думал, а причитал вслух, пока его друг молился, чтобы тот заткнулся. Нет, серьёзно! Хван был одержим тремя вещами: поэзией, рисованием и мотоциклами. И если первое роднило их с Чанбином, то последнее разводило по два противоположных берега. Тем не менее, Со была приятна компания Хёнджина, а тот был готов терпеть бубнёж друга, потому что позже Чанбин остывал и менял тему на нечто общее и приятное для обоих. Со временем Чанбин смирился с тем, что подружился с мотоциклистом. Рассказы о «верном коне» перестали раздражать, и Хёнджин даже осмелился время от времени повествовать о гонках, в которых он, как оказалось, участвовал стабильно каждую неделю. Мотоциклы как мотоциклы, верно же? Часть жизни, а не её центр. Как и музыка. С раннего детства Чанбин мечтал стать певцом, заглядывался на знаменитых исполнителей и обещал самому себе, что станет точно таким же, когда вырастет. Вырос. Не стал. Ну, может быть, пока не стал. В любом случае, написание песен и стихов было приятным хобби, которое не только помогало выразить своё внутреннее «я», но и сводило с такими же чудаками, как и он. С Хёнджином, опять-таки. По Хвану так сразу и не скажешь, что он мотоциклист: ну ни в один стереотип не впишется. На него взглянешь — и подумаешь, что он поэт или художник (в общем-то, и то, и то верно): утончённый, по чьему-то мнению даже женственный. Лишь многочисленные проколы в ушах намекают на то, что ближе к вечеру Хёнджин прячется под мотоциклетный шлем и мчится покорять полупустые дороги. Чанбина удивляло, как в его друге столь прекрасно гармонировали нежный творец и безбашенный гонщик. Но, очевидно, на то мы и люди, чтобы быть такими разными. Итак, всё началось в середине мая. Тот вечер полнился неподдельным шоком: Чанбина, потому что Хван вдруг позвал его поболеть за себя на гонках, и Хёнджина, потому что тот неожиданно даже для самого себя согласился. «Шумно» — первое, о чём подумал не-мотоциклист, оказавшись у гоночной трассы. Не то чтобы он ожидал тишины в подобном месте, но гул стоял такой, что, казалось, даже если запихнёшь в ушные раковины всю вату, что существует на этой планете, — всё будет без толку. Слева компания фриковатых бородачей гоготала над абсурдными шутками друг друга; сзади клокотала какофония из женских и мужских голосов, — судя по тональности, их владельцам было не больше восемнадцати; справа — там, где располагалась трасса, — ревели мотоциклы; и всё это приправлялось какой-то хард-роковой песней, гудевшей из вездесущих колонок. Голова трещала по швам, и единственное, что держало Чанбина здесь — Хван. Отнюдь не в переносном смысле: мотогонщик впился в руку давненько не стриженными ногтями, как пиявка, не давая ни единой возможности сбежать. Со и не сбежал бы — за кого Хёнджин его принимает? — Это «super bowl», лучшая закусочная в округе. Ну, вообще-то, она здесь единственная. Поэтому и лучшая: слава Всевышнему, что есть вообще, — проводил Хёнджин экскурсию для друга, зыркающего по сторонам и отстранённо кивающего. — Это Юци, — пепельноволосая девчонка, будто почувствовав, что о ней говорят, обернулась и, увидев Хвана, помахала из диджейской будки. — У неё пиздатый музыкальный вкус, а за баночку светлого она подрубит трек, который ты сам попросишь. О… О! А это Феликс. Чанбин стал щурить глаза, пытаясь найти парня, о котором мотоциклист ему все уши прожужжал днями ранее, и, когда кто-то выбился из толпы, лучезарно улыбнулся и выдвинулся навстречу, не смог сдержать истерического смешка. И это тот самый легендарный сорвиголова Феликс? Хёнджин, мать твою. «Он просто бешеный, гоняет так, будто вообще ничего на свете не боится», «когда на трассе появляется Феликс — ты заведомо проиграл» — так расхваливал, так нагнетал! Со успел создать в своей голове чёткий образ на голову отбитого хипстера выше и шире него самого раза в два так точно, от которого за километр несёт ядрёным одеколоном и перед которым каждый гонщик падает на колени и начинает кланяться в пятки. А это… Это кто? Пацанёнок, чьё лицо расцеловано солнцем — да и сам он точно солнце: невинный такой, улыбчивый, машет крохотной ладошкой и светится ярче любой звезды. Такого бы в карман запихнуть, сладостями накормить да приголубить… Ой, не туда куда-то унесло. В общем, какой из Феликса сорвиголова-то? На нём даже мотоциклетный костюм смотрится как-то несуразно. Ну и не умеет же Хван шутить. — Приве-е-ет! — «бешеный» Ли встал на носочки, чтобы крепко обнять Хёнджина, чуть поглаживая его спину. — Привет, Ликс. Знакомься с Чанбином. Он отстранился, чтобы взглянуть большими глазами в чужие, часто моргающие. Тут же первым протянул ладонь для рукопожатия. Хватка у него совсем слабая, нежная даже. Со невольно улыбнулся. — Ну, моё имя ты знаешь. — Как и ты моё. Нет, это определённо какое-то недоразумение. Возможно, есть какой-то другой Феликс, а это просто-напросто его тёзка? — Кто сегодня участвует, Джинни? — спросил солнечный, слегка наклонив голову набок. — Ну, из опасных… Я, хе-хе. Ладно, Сонхва точно, Бомгю хотел, не знаю, успел ли… О, ещё Рюджин… — Чёрт, Рю, — Феликс заметно напрягся. — Будет тяжеловато. — Да ладно тебе, она тот ещё перец, но ты увёртливее. Нет, Чанбин не поверит, пока не убедится. Пока не увидит, как такой беззаботный Феликс, услышав объявление о том, что гонка начнётся через несколько минут, даст «пять» Хёнджину, натянет на себя шлем, сядет на чёрный мотоцикл с узором в виде крохотной розы, припаркованный поблизости, и неспешно покатится к линии старта. А, секунду. Он уже увидел. — Хэ-э-эй, ты тут? Ты помнишь, что вообще-то приехал поддержать меня? — Хёнджин, уже во всеоружии, притворно злясь, щёлкал пальцами перед глазами, уставленными в невидимую точку в пространстве. Чанбин опомнился. — А? — Бэ, — ответил он, тут же рассмеялся и, подмигнув, надел шлем. Затем жестом поманил друга ближе к трассе и скрылся среди собственных соперников. Со занял, пожалуй, самое выгодное место, откуда открывался вид на весь автодром. Спустя полминуты он всё-таки выискал друга. Визор его шлема был поднят: под стеклом было невыносимо душно. Хёнджин сам на себя был не похож: переминался с одной ноги на другую, то слезал с сидения, то садился обратно, крутил поочерёдно ручки руля, смотрел вверх, бормоча что-то себе под нос (молился, что ли?). И Чанбин, видимо, заразился от него воздушно-капельным путём, потому что тело его стал одолевать мандраж, а живот как-то непривычно скрутило. Приготовиться. С каждой секундой волнение нарастало. Да-да, Чанбин, который всю жизнь фыркал на мотоциклистов, прямо сейчас чуть ли не прыгал на месте от предвкушения чего-то грандиозного. На старт. Внимание. Марш! От утробного рёва железных коней заложило уши. Один за другим гонщики рванули по трассе, набирая скорость с каждой миллисекундой. Пришлось зажмуриться на пару мгновений, чтобы роговица не приняла на себя удар мелких песчинок. Раскрыв глаза, Чанбин на миг запаниковал, подумав, что потерял Хвана из виду, но тут же облегченно выдохнул: мгновенно нашедшийся мотоциклист в кислотно-голубом костюме стремительно ускорялся, обгоняя зелёненьких новичков. Странно это: Хёнджин был тем, кто без тени инстинкта самосохранения мчал вперёд, рассекая воздух, а Чанбин — тем, кто трясся от ужаса. И как в таком можно участвовать, да ещё и каждую неделю? Отбитый, серьёзно. Мотоциклы пролетали мимо, поочерёдно посылая рывки воздуха в сторону болельщиков, тут же начинающих чихать из-за поднимающейся пыли. Чанбин не спускал глаз с юркого Хвана, но когда прямо перед ним пронёсся — даже не так, пролетел — чернющий байк, на котором сверкнул ярко-розовый бутон, — взгляд бесконтрольно оторвался от друга, чтобы тут же прилипнуть к водителю-летуну. К мальчику-воплощению июля. К овечке, на которую шкура волка села как родная. к Феликсу, лавировавшему меж соперников так, будто он прохаживался по аллее, а гонщики были донельзя медленными пешеходами. Где-то позади один из байкеров съехал с трассы, второй врезался в третьего и повалился вместе с ним у обочины. А Феликсу всё было нипочём: колёса его мотоцикла, казалось, даже не касались земли, а летели где-то над ней. На поворотах, игнорируя всевозможные законы физики, Ли наклонялся чуть ли не параллельно дороге: пара сантиметров — и асфальт разодрал бы одежду вместе с уязвимой кожей в клочки, но гонщик запросто выравнивался, как только выезжал на прямой отрезок трассы. Хван затерялся в гуще остальных мотоциклистов, но оно было и не важно. Отчего-то прямо сейчас мир строился вокруг веснушчатого байкера. Феликс находился в самом центре, а всё, что его окружало, служило совершенно необязательным дополнением. Но секунду. Каким образом слева от него появился другой мотоцикл? Огромный, пёстро-фиолетовый, — выехал из толпы и за считанные секунды поравнялся с Ли. Началась настоящая борьба. Никто из них не играл по-грязному: оба придерживались своей траектории, не задевая соперника. Но с каждой секундой их скорость нарастала — гонщики нещадно скручивали правую сторону руля, разгоняясь до бешенства. Ноздря в ноздрю, колесо в колесо, байкеры стремились к финишной прямой. Зрители безумствовали. Орали во весь голос, свистели, скандировали «Феликс» и «Рюджин» — кто что. Громче всех кричали, конечно, азартные игроки, потратившие половину своей зарплаты, чтобы поставить на любимого гонщика. А у Чанбина в глазах звёзды сверкали. И когда Феликс в самый последний момент вырвался вперёд, пересекая клетчатую полосу на несколько миллисекунд раньше, чем его оппонент, башню вовсе снесло. Со думал, что оглохнет на всю жизнь от собственных ликующих криков. Это было потрясающе. — Ну? Видишь, какой я крутой? — Хёнджин не переставал кичиться своим третьим местом. — Ликс и Рю — самые-самые главные монстры этого автодрома. Считай, я почти как они! Чанбин лишь кивал, выискивая взглядом солнечного сорвиголову. — Эй, ты вообще меня слушаешь? Взъерошенные золотистые волосы путались на ветру ещё сильнее. Байкерский костюм больше не казался нелепым. Феликс шёл рядом с девушкой, чьи тёмные волосы были завязаны в высокий хвост, и заливисто смеялся. — На что уставился? — Хёнджин оглянулся и тут же побежал к приятелям. Чанбин прошагал к ним. — Рю-ю-ю, ну ты даёшь! Превзошла саму себя! — Хван нещадно хлопал по спине гонщицы. — Я был уверен, что ты обгонишь меня, серьёзно. Девушка хмыкнула. — Я просто поддалась, Ликс. Но это разовая акция! Со не заметил, как оказался утянутым в объятия между Хёнджином и Феликсом. Образовался круг из трёх мотоциклистов-призёров и одного чёрт-пойми-кого. Вернее, Хёнджин «пойми» (ну да, тот ещё чёрт), да и Феликс тоже немного. А вот с Рюджин пришлось знакомиться. — Заскочим в «super bowl»? Четыре руки «за», ноль «против». Покушать любят все. С официантом гонщики, судя по всему, были на короткой ноге: завидев четвёрку на входе, он широко улыбнулся и приветственно помахал. — Победителям — халява, — произнёс парень, крепко пожимая руку поочерёдно Феликсу, Хёнджину, Рюджин и… — О, ты новенький? Зови меня Чаном. Рука его была тёплой, а хватка — крепкой. — Чанбин. Меня Хёндж сюда притащил. — И сделал фанатом мотогонок!!! — добавил Хван с хитрой улыбочкой. «Мотогонщика», — мысленно исправил Со, косясь на парня, который десяток минут назад махал с вершины пьедестала. Чачжанмён оказался самым вкусным на свете. Может, потому, что Пак Джинён, владелец закусочной, был потомственным поваром, а может, потому, что блюдо досталось ребятам бесплатно. Рюджин ушла раньше остальных: через семь часов ей приходилось вставать на занятия. Чан отлучился обслужить других посетителей. Хёнджину кто-то позвонил, и ему пришлось выйти на улицу, чтобы связь ловилась получше. Стало как-то неловко. — Ты разве не ненавидишь мотоциклы? Чанбин не сразу понял, что обратились к нему. Спустя пару секунд он оторвал взгляд от пустой тарелки и столкнулся с кофейными глазами, смотрящими заинтересованно и выжидающе. — Откуда ты… — Хёнджин вечно на тебя жаловался. Называл ворчуном и врединой. Я по его рассказам тебя иначе представлял. — О, про тебя он мне тоже всякое рассказывал. И я тоже думал, что ты другой, — честно признался Со. — Джинни такой сказочник, конечно, — сказал Феликс и тихонько, но задорно рассмеялся. И почему-то Чанбин захихикал вслед за ним. Вроде смешного ничего и не было, но как же сильно захотелось выпустить незнамо откуда взявшуюся смешинку наружу! Со постучал пальцами по столу. — Я не ненавижу мотоциклы. Просто не понимаю это хобби. — А какие хобби понимаешь? Чанбину даже думать не пришлось. — Творчество. Я пишу стихи и музыку. — Музыку!.. — у Феликса аж глаза замерцали новогодней гирляндой, а голос стал выше как минимум на тон. — Я всю жизнь мечтал ею заниматься, но как-то не получалось. Кажется, мне не дано. Завидую тебе, Бинни! — Понятия «не дано» не суще… Как-как ты меня назвал? — Бинни. Тебе не нравится? — Да нет, непривычно просто. Но я не против, — произнёс он как можно спокойнее. Хорошо, что чуть отросшие кудри спрятали порозовевшие уши. Чанбин уехал пораньше, примерно во втором часу ночи. Идя к своему дому в непривычной тишине, он ругал себя за то, что не попросил контакты Феликса. А ближе к утру, когда Со уже спал как младенец, на его телефон пришло несколько уведомлений. Привет!! Это Ликс Ты оставил в закусочной наушники Чан передал их мне Когда сможешь забрать?