без шансов

солнце, мне кажется, ты устало светить

солнце, мне кажется, ты просто устало

ляг скорей в облака, отдохни

я поправлю тебе одеяло

солнце, забудь обо всём

я отменю все метеосводки

хочешь, я буду беречь твой сон

самый сладкий и самый короткий

сон...

flëur — колыбельная для солнца

— Что?.. — Чанбин был уверен, что ослышался. Феликс, чьи глаза бесконтрольно слезились, крепко держал его руку. Врач поджал губы. — Мне жаль. Голова, как оказалось, болела отнюдь не из-за погоды. Ведь даже спустя неделю она продолжала трещать так, будто кто-то изнутри яростно избивал стенки черепной коробки отбойными молотами. Сначала Ли списывал это на простуду, потом на усталость, а потом Чанбин с Хёнджином чуть ли не за шкирку потащили его в больницу. Однако мало того, что записаться к терапевту можно было лишь через две недели, за которые к головной боли прибавились температура, слабость и тошнота, так ещё и в день приёма в больничной системе произошёл какой-то сбой, из-за которого все записи слетели. Феликс любил многое в этом мире, но на больницы эта любовь не распространялась. Терапевт направил к инфекционисту, инфекционист — на сдачу анализов. Примерно тогда Ёнбок начал немного беспокоиться о своём состоянии. А когда результаты стали известны, ему позвонили из больницы и сказали как можно скорее явиться в инфекционное отделение. Тогда Ли было уже не на шутку тревожно, и Чанбин вызвался пойти на приём вместе с ним. «По-детски, — подумает кто-то, — Феликсу ведь на днях исполнилось целых двадцать лет, неужели он не может самостоятельно сходить к врачу?» И лучше бы то, что парни услышали в тот день, было детской байкой. — Ли Феликс, верно? Страшно. До похолодевших кончиков пальцев страшно. — Да. — Скажите, были ли у вас какие-то открытые раны в последние месяцы? Чанбин обхватил запястье руки, начинавшей мелко подрагивать. — Да. В конце июня я попал в аварию на мотоцикле. По мне видно, наверное. Врач оставался хладнокровным, но в воздухе висело пожирающее всё и вся беспокойство. — Вам известно, что такое сепсис? Сердце рухнуло к пяткам, и в груди внезапно стало слишком пусто. По сравнению с лёгкими Ли Феликса космическое пространство полнилось кислородом. — Что вы имеете в виду? — чуть ли не прошептал Со. — У Феликса обнаружен сепсис. Заражение крови. Подострая форма: инфекция развивалась с июня, не проявляя симптомов, пока не дошла до точки… невозврата. Как же хотелось жить. — Что? Точки невозврата? — с губ Чанбина сорвался истерический смешок. Ёнбок всхлипнул громче, чем хотел бы. — Подождите, так не может быть. Все раны ведь хорошо обработали, швы срослись. Заражения не должно быть. — Понимаете, эта форма сепсиса… редкая, но коварная. Она проявляется в самый последний момент. Симптомы вылезают постепенно и незаметно, и когда пациент понимает, что с ним что-то не то, становится слишком поздно. — Но ведь есть способ вылечить это? Операция, переливание, не знаю?.. Хоть что-нибудь? У меня достаточно денег, я готов заплатить, сколько потребуется!.. Доктор покачал головой. Как объяснить лебедю, что его лебеда, которую он так отчаянно пытается спасти, уже пронизана ядовитой стрелой? — Мне жаль. Всё, что я могу предложить — обезболивающее, чтобы голова не мучала так сильно. Чанбин стиснул зубы, чувствуя тело, прижимающееся к его руке, хватающееся за неё, цепляющееся утопающим котёнком. Он закрыл глаза, сделал глубокий вдох и чуть помотал головой, изо всех сил стараясь не терять самообладание. — Есть ли хоть какая-то вероятность, что Феликс выздоровеет сам? Что его организм справится? Мужчина тяжело вздохнул и посмотрел с искренним сожалением, нарушая всевозможные врачебные уставы. — Без шансов. Как же не хотелось умирать.

***

Хёнджин заливал в себя один стакан воды за другим. За несколько дней он потерял столько жидкости, что, не пей он воду литрами, иссох бы весь, превратился бы в изюм — да и тот был бы сочнее и ярче, чем Хван. Феликс тоже много плакал. Старался, конечно, не обгонять лучшего друга, но держался с ним наравне, впоследствии восполняя водный баланс мультифруктовым соком. Два месяца. Если Ёнбоку повезёт, то он проживёт до конца ноября. Наступит конец осени. Кто-то будет отмечать день рождения, кто-то будет бурчать из-за наступивших холодов, кто-то будет грустить из-за незаметно подкравшейся зимы, кто-то будет планировать летний отпуск. А Феликс умрёт. Вот так просто и безнадёжно. На самом деле, будь воля Чанбина, он бы с радостью вырвал своё гигантское сердце, чтобы оно погибло вместе с любовью к его солнечному мальчику. Он постоянно рассуждал о том, что бы сделал для Феликса, если бы это со стопроцентной гарантией продлило его жизнь, и каждая цепочка мыслей приводила к «всё, что угодно». Абсолютно всё. Убил бы. Умер бы. Мир бы уничтожил. Чудовищная проблема была в том, что ни одна возможная вещь не была в силах помочь. Со всегда ненавидел прощания. Прощаться больно. Заведомо прощаться с человеком, который вот же, прямо здесь, перед тобой, никуда не уходит, плачет и цепляется за талию, потому что знает, что совсем скоро попрощаться-таки придётся, и расставание продлится не день, не месяц, не год, а самую настоящую вечность — убивает, ломает каждую косточку тела, рубит душу на микроскопические кусочки. Но всё-таки, он здесь. Прямо сейчас он рядом, никуда не исчезает; целует нежно, отчаянно немного, и сшивает этими поцелуями разорванные сердца в одно целое. — Как думаешь, мне пошёл бы голубой? — М? — Чанбин нехотя разлепил глаза. Феликс был тёплым, как одеяло, поэтому, когда он в кошачьей манере прилёг на старшего, того разморило. Привычно низкий голос вывел Со из полудрёмы. — Волосы. Не будет ли этот цвет смотреться на мне странно? — Ты сам сплошная странность, веснушка. Хочешь, покрасим тебя? — Хочу, — улыбнулся как-то устало, но довольно. «Наконец-то он думает о чём-то хорошем», — подумал Чанбин. «Хоть перед смертью почувствую себя красивым», — подумал Феликс. — Ты очарователен, — шепнул Со, словно прочитав его мысли, и поцеловал вселенную в кончик носа. На следующий день краска была куплена. Хван Хёнджин, всем известный искусный парикмахер, притащил всё необходимое: чашу, кисточки, кучу каких-то непонятных средств и плитку шоколада с фундуком. Последнее, конечно же, было самым важным. Обесцвечивать корни неприятно. Кожу щиплет, постоянно хочется чесать голову нестрижеными ногтями, ещё и пахнет смрадно. Но Чанбин неустанно хихикал с того, что Ликс походил на ощипанного цыплёнка, а Хёнджин шикал «не смущай его!» и массировал раздражённую кожу головы, чтобы хоть немного успокоить её, пока из колонки баюкали arctic monkeys, а значит, всё было хорошо. Краска легла ровно — Хёнджин, кажется, действительно научился обращаться с чужими волосами. Потом они втроём оттирали ванну и лоб Ли от цветных пятен — пигмент, черт его побери, оказался стойким. Феликс ни слова не проронил о том, что добротное количество голубых прядей уплыло в канализацию, пока он смывал краску. Необязательная информация. Зато теперь голова сияла небесным цветом, и Ёнбок чувствовал себя главным героем аниме. Будто впереди была вся жизнь. Будто ему предстоял тернистый путь к великой цели. Будто он был кем-то бóльшим, нежели очередной человек, проживающий свою последнюю осень. Он всё ещё не мог поверить в то, что имел бóльшее значение, чем весь остальной мир, для двух человек, что изо всех сил скрывали преждевременную скорбь и дарили их солнцу заслуженную нежность. Впервые Чанбин заплакал в самом конце октября. Он сам не осознал, как это произошло. Как обычно, заправлял постель перед сном, и внезапно почувствовал инородный комок в горле и жжение в глазах. Просто в тот день осознание накрыло заключительной волной. Просто в тот день Феликса положили в больницу; в палату, из которой обычно переводят в отделение морга. Капельницы и таблетки превратились в рутину. Привычно карамельная кожа стала приобретать пастельный оттенок, — Хёнджин рисовал похожим снег на зимнем пейзаже — выделяя созвездия на лице, шее и плечах. — Бокки, что ты хочешь? Я всё сделаю, клянусь, ты лишь скажи, — Чанбин держал младшего за руку, а тот выдавливал из себя болезненную улыбку. — Я хочу… Я слышал, у нас есть агентство, которое создаёт виниловые пластинки — там можно выбрать любую аудиозапись, представляешь? — с добавлением праха. Звучит жутко, но… Бинни, после смерти я хочу стать твоей песней. Хорошо? Со закусил губу. Нет, плакать при Феликсе — ужасная идея. Нужно держаться. Нужно быть для него опорой. — Хорошо. А сейчас? — А сейчас просто будь со мной. Не отпускай. Я каждую секунду скучаю. Тоже пытался не плакать в присутствии Чанбина. Глупенькие оба. Влюблённые. Обречённые. Бин никогда не любил холод. Ни-ког-да. Но именно этот ноябрь, самый солнечный и тёплый за всю его жизнь, стал при этом самым ненавистным. Потому что тепло таковым не ощущалось. Солнце не грело, а злостно выжигало кожу. Феликс увядал. Смотрел постоянно в окно в ожидании крохотных снежинок: надеялся застать, боялся не успеть. Гас на глазах: бледнел, худел и слабел. Одни лишь глаза блестели по-прежнему, да сердце, хоть и барахлило уже, но оставалось таким же огромным и горячим. В какой-то степени Феликсу хотелось, чтобы Чанбин разлюбил его. Чтобы не мучился, когда тот оставит его одного, чтобы отпустил и смог найти себе новую любовь. Но Ликс — та ещё жадина, и эгоизм его побеждал, стоило ему только подумать о том, что у Бина в теории может быть кто-то кроме Феликса. Нет уж! Нет, нет и нет. Вдохновение порой приходит тогда, когда становится очень-очень больно. Боль превращается в некий стимул творить. Или же наоборот, мы конвертируем её в творчество, чтобы нам стало чуточку легче? Впрочем, не важно. Когда Чанбин заплакал во второй раз, у него родилось стихотворение. Обычно он писал стихи по несколько дней, а тут понадобился всего один заход. На следующее утро он перечитал написанное и расплакался в третий раз. Куда же делся прежний Со, чьи слёзы были чем-то из разряда фантастики? Канул в небытие, видимо. Он с неделю метался между «я не прощу себя, если Феликс не прочитает это» и «я не прощу себя, если Феликс станет грустить из-за этого». Но потом о стихе узнал Хёнджин, и у старшего не осталось выбора, кроме как показать его Ликсу — надоеда ни за что не отстал бы. Любовное письмо — вот, что Чанбин придумал. Оно заняло два листа: один был исписан с обеих сторон, на лицевой стороне другого виднелось само стихотворение, а на оборотной — корявый рисунок с Феликсом, начерканный от чистого сердца, оттого по-своему красивый, как позже скажет Хёнджин со снисходительной улыбкой. — Я принёс кое-что, — сказал Чанбин, как только вошёл в палату. Он вынул из сумки незакрытый конверт и вручил его Ликсу. — Читай так медленно, как только сможешь, хорошо? Тот молча кивнул. Достал мелко дрожащими руками сложенные листы бумаги, развернул и сразу наткнулся взглядом на рисуночек. Поднял глаза на парня и улыбнулся по-привычному тепло. А затем стал читать. Улыбка сползала по миллиметру, пока глаза бегали по строкам и начинали блестеть от скапливающейся в них влаги. Когда Феликс дочитал первый листок, слёзы струились из уголков его глаз чистыми ручейками; он сдерживался изо всех сил, чтобы не разрыдаться вдребезги. Но стоило ему дочитать стихотворение — и держаться стало невозможно. Письмо упало на белую простынь, а ладони прижались к лицу, заглушая всхлипы и завывания. Чанбин, готовый к такому исходу событий, среагировал мгновенно: присел на край кровати, запустил руки в бледно-голубые пряди и стал поглаживать неспокойную голову. Затем осторожно, будто прося разрешение, положил руку на одно из запястий Феликса и отодвинул крохотные ладони от лица. Капилляры в глазах-галактиках безнадёжно полопались, ресницы склеились солёной водой, щёки и нос покраснели, а мягкие губы опухли ещё сильнее. Такой маленький. Такой разбитый. И всё ещё безумно красивый. Бин стал утирать слёзы, растёкшиеся по всему лицу, печально улыбаясь со всей нежностью, на которую только был способен. — Я так люблю тебя… Чёрт, это прекрасно, я так сильно люблю тебя, Бинни… Прости, прости, что всё так, прости меня… — А ну не извиняться, — чмокнул в солоноватый нос. — Я тоже люблю тебя. Так сильно, что представить трудно. — Не хочу. Не хочу умирать, не хочу оставлять тебя, Господи, почему же всё так?.. — Ликс прервался, чтобы перевести дыхание, и получил невесомый, мимолётный поцелуй в уголок губ. — Пообещай мне, что будешь счастлив, хорошо? Пообещай, что… найдёшь кого-то. Что не будешь винить себя за то, что полюбишь снова. Чанбин прикрыл глаза на секунду, вновь улыбнулся и помотал головой. — Я не могу обещать то, что не выполню. Извини. Ли поджал губы и кивнул. Глупо было просить о таком, конечно. Сам ведь на его месте не смог бы. Он проплакал около часа с перерывами на попить, пока Чанбин нежно утешал его. А вечером старшего дома встретил Хёнджин. — Как всё прошло? Вопрос, после которого Бин молча рухнул на колени и взорвался. Всхлипывал так громко, что Хван понятия не имел, как ему реагировать. Со никогда не выглядел таким разбитым и беспомощным, как сейчас. Художник присел рядышком и без единого слова обнял чуть ли не кричащего от боли друга. Байкер и музыкант. Солнце и облако. Такие влюблённые и такие обречённые.

***

Кажется, Чанбин обведёт третье декабря красным кружочком. Он всё никак не мог уснуть в ту ночь. Ворочался, считал овечек, считал ворон, просто считал, но сна не предвиделось даже в теории. Впервые бессонница была настолько сильной. Со даже телефон вырубил, чтобы соблазн зайти в соцсети и начать бездумно листать ленту, пропал окончательно. Но даже это не помогло. И где-то в четвёртом часу ночи он вдруг посмотрел в окно и замер. Снег. Белоснежные мотыльки кружились в нежном вальсе, плавно опускаясь наземь. Кажется, тогда вновь было суперлуние, иначе не объяснить то, почему всё вокруг было настолько светлым. А может, это снежинки всё осветили? Но ясно было одно: они дождались. Оба. Чанбин перевернулся на спину, улыбаясь так широко, как только возможно, представляя лицо Феликса, когда он проснётся и обнаружит за окном белоснежную идиллию. Фантазировал, как приедет в больницу и наконец-то увидит этот щенячий восторг от самого обычного снегопада — такой вот Ёнбокки чудной. Даже не так — чудный. Чудесный. Уснул примерно тогда же. А проснулся за несколько минут до будильника, поставленного на девять часов утра. Его вновь разбудил звонок. — Здравствуйте, Чанбин. Примите мои соболезнования. Сегодня утром Феликс скончался. Так вот почему пошёл снег. Солнце ведь погасло.

***

Слёзы иссохли. Крики затихли. Костяшки зажили. Даже огромная зияющая дыра в душе почти что затянулась. Вишня вновь зацвела. Чанбин сидел в том самом парке на той самой скамейке под тем самым деревом. Всё было тем самым, лишь лепестки, плавно спускающиеся с веток, были другими, новыми: старые давным-давно сравнялись с землёй. «Вишнёвое дерево — символ зарождения. Интересно, что же зарождается прямо сейчас.» А действительно, что же?.. Вопрос, который, наверно, так и останется без ответа. Без Феликса вишня потеряла своё былое значение. И мотоциклы. И луна. И Солнце. И ничего вообще, казалось, больше не имело никакого значения. Вишня цвела потому, что таковы законы природы. Мотоциклисты снова раздражали своими вечными громкими поездками. Луна обычная, не красивая вовсе. Солнце — небесное тело. Облака — испарившаяся вода. Лишь музыка жила. Музыка и любовь. Теперь Со даже не сомневался: Феликс проживёт куда дольше, чем казалось. Ведь настоящая любовь никогда не умрёт. У неё нет срока годности, нет средней продолжительности жизни. Она будет жить всегда. Даже если умрёт кто-то один. Даже если умрут оба. Любовь бессмертна. Чанбин поставил новенький проигрыватель на скамейку. Наконец-то у него дошли руки приобрести его. Он бережно, боясь оставить на поверхности даже крохотную царапинку, достал из небольшой коробки виниловую пластинку. Несколько секунд рассматривал выгравированное на её поверхности созвездие, а затем вставил в проигрыватель. Потрескивания — особенный звук праха — изредка прерывали мелодию. Бин замер на ближайшие три минуты. Всё-таки, нет, он не разучился плакать. Слёзы струились из глаз нескончаемым потоком. Какая же простая и беззаботная песня — и как же много она значила для Чанбина. «Бинни, после смерти я хочу стать твоей песней.» Он прикрыл глаза, представляя, что Ёнбок всё ещё тут, всё ещё поёт своим спокойным низким голосом, хоть и искренне верит, что не умеет петь, пока Со слышит самый прекрасный звук за всю свою жизнь.

«I just really love you

You’re the only reason why I really love you

When I see you smile I just can’t get enough

And I can’t live without you

Baby, I just really love you»

Как же больно любить человека, которого уже давно нет в этом мире. Но Чанбин ни за что не перестанет. Без каких-либо шансов.