без шансов

У больниц есть какой-то особенный запах. И тут имеются в виду не зловонные медикаменты и антибактериальные средства, а нечто другое. Именно так пахнет страх. Чанбин сидел в одиночестве на одном из больничных кресел и практически не моргал. Глаза покраснели от бессонной ночи, но спать не хотелось ни капельки. Со прислушивался к каждому звуку из-за закрытой двери операционной, но оттуда доносились лишь монотонные голоса хирурга и его ассистентов. Со стороны лестничной клетки послышались быстрые тяжелые шаги, будто кто-то прямо-таки летел вверх по ступеням. Чанбин повернул голову, и именно в этот момент в коридор выскочила фигура Хван Хёнджина. — Как Феликс? — спросил он, задыхаясь от внезапной физической нагрузки. Со помотал головой. — Ничего не сказали. Его оперируют уже, — он посмотрел на устройство, прикреплённое к его запястью, — почти три часа. Хёнджин плюхнулся на соседнее кресло, упёрся локтями в колени и положил лоб на ладони. — Как же так… Он лучший гонщик из лучших, ну какая авария?.. Вопрос остался без ответа. Воздух, казалось, можно было потрогать руками — настолько твёрдой и напряжённой была атмосфера. Тишина давила на барабанные перепонки, но нарушать её было бы преступлением, поэтому оба продолжали молча смотреть в пустоту. Открывшаяся дверь заставила головы синхронно подняться. Хирург снял маску и протёр вспотевшее лицо. — С того света достали. Живой, — произнёс он, и парни разом выдохнули. — Но шрамы будут внушительные. Я наложил столько швов, что сбился со счёта. «Живой» повторялось в голове Чанбина раз за разом. Живой. Ли Феликс живой. — В ближайшие дни пациенту нужен покой. Мы позвоним вам, когда разрешат посещение. Сейчас советую покинуть больницу. Легко сказать, когда ты врач, всего лишь выполняющий свою работу, но будто бы у парней был выбор. Поэтому друзья, крепко обнявшись без какой-либо на то причины, отправились в парк неподалёку — развеяться после неспокойного утра. — Всё будет хорошо, — сказал Со то ли Хёнджину, то ли самому себе, пытаясь успокоить собственные мысли, которых было слишком много, и каждая из них пугала сильнее предыдущей. А Хван рвано выдохнул и заплакал. Чанбин удивился, как его хватило на столько времени, учитывая, что довести этого парня до слёз проще пареной репы (чего не скажешь о самом Чанбине; иногда казалось, что он вообще плакать не умеет). Успокаивать эмоционального друга было не впервой. — Всё правда будет хорошо, он жив, он восстановится и будет как огурчик. Хёнджин лишь кивал и всхлипывал, обнимая Со за плечи. Такой резвый на гоночной трассе и такой хрупкий за её пределами. Как и Феликс. Потому, видимо, они и сдружились в своё время. — Пойдём закажем кофе? — Пошли.

***

Глаза раскрывались тяжело и неохотно. Последние несколько дней Феликс провёл в неполном понимании того, что происходит. Тело было целиком укутано бинтами, и каждый вздох доставлял боль, но сквозь пелену страданий он вдруг почувствовал что-то тёплое, нежно поглаживающее его голову через повязки. — Бин…? — Чш-ш, не говори ничего. Отдыхай. Чанбин смотрел взволнованно, но в то же время успокаивающе, будто говоря «всё позади, всё уже закончилось». Не важно, что у него самого внутри всё разрывалось, важно было дать Феликсу понять, что он в безопасности. И он понял — уголки перешитых в нескольких местах губ приподнялись. Хотелось взять руку Со в свою и прижать к переродившемуся сердцу, хотелось приподняться и обнять так крепко, как никогда раньше, но стоило поднять руку — и из груди вылетело болезненное кряхтение. — Говорю же, отдыхай! — шикнул Чанбин. Два перелома правой руки, один из которых открытый; перелом правой ноги; смещение копчика; швы по всему телу, включая лицо. В ту ночь Феликса спасло чудо на пару с опытным хирургом. Процесс восстановления, если повезёт, займёт порядка трёх месяцев, и каждый раз, когда Ли осознавал это, ему хотелось вопить от отчаяния, но он даже на это был неспособен. Губа дрогнула, и из глаза вытекла слезинка, которую Чанбин тут же аккуратно стёр со всё ещё прекрасного лица. — Ну-ну, веснушка, не раскисай. Ещё восстановишься, вся жизнь впереди. Феликс хмыкнул и как-то по-кошачьи закрыл глаза. — Называешь меня веснушкой, хоть от них и следа не осталось. Тут больше подходит прозвище «шрам» — Да какой из тебя Шрам? Уж скорее Симба. Внезапная игра слов заставила Феликса заливисто рассмеяться, позабыв о боли в рёбрах. Звонко так, исцелённо и исцеляюще, заставляя Чанбина невольно захихикать в ответ. Так они и смеялись в больничной тишине с минуту, пока Со вдруг не решил нарушить такую беззаботную идиллию. — Ликс. — А? — Куда ты ехал так поздно в ночи? Улыбка сползла с лица Ли за считанные секунды, как в каком-то мультфильме. Он заметно потускнел, но врать не намеревался. — Мне нужно было развеяться. — Развеяться? — Вытеснить мысли из головы. Чанбин вопросительно наклонил голову набок, а Феликс горько усмехнулся. — Ты, должно быть, думаешь, что я весь такой из себя радостный и беззаботный, да? Люблю мир вокруг и нахожу во всём хорошее. Но продолжил бы ты считать меня солнцем, узнав о темноте внутри? — На Солнце, между прочим, тоже есть тёмные пятна. И впервые за всё время Чанбин поймал на себе такой взгляд Феликса. Серьёзный, прохладный, совершенно ему не свойственный. — Солнце разве ненавидит себя? Через секунду, однако, опустил взгляд, осознав, что он только что сказал. — Забудь. Нет, правда, забей, — стал отнекиваться, но было уже слишком поздно. Чанбин невесомо прикоснулся к левой, почти не пострадавшей, руке. Он думал, что знает Феликса от и до, но, как оказалось, видел лишь верхушку айсберга. А так хотелось нырнуть в Ледовитый океан и разглядеть каждую трещинку в этой огромной льдине! — Ликс, расскажи мне всё. Пожалуйста, я должен знать, что у тебя внутри, — умоляюще протараторил Со. Феликс лишь вздохнул и болезненно сморщился. — Давай как-нибудь потом, хорошо? И вытянул мизинец левой руки, заставляя Чанбина обхватить его своим. Такие обещания не нарушаются. «Извините, время посещения истекло». Слова, вскоре ставшие привычным завершением каждого дня. Они виделись по паре часов в сутки, и всякий раз эти часы казались двумя секундами. Времени катастрофически не хватало. Тело медленно, но верно заживало. Со дня аварии Феликс ни разу не смотрелся в зеркало: боялся увидеть собственное отражение. Врачи сказали, что буквально собрали его лицо по кусочкам. Кошмар. Казалось бы, куда уродливее, а тут — на тебе… Когда швы сняли, Чанбин наконец осмелился дотронуться до солнечной щеки. Феликс тогда дремал, и от прикосновения, мелко вздрогнув, открыл глаза. Пальцы не отдёрнулись — лишь нежно прошлись по рельефу рубцов. — Щекотно, — шепнул Ли. А тот погладил и другую щёку. И Феликс, радуясь, что левая рука уже почти не болела, накрыл чужие пальцы своими, чуть прижимая и опуская веки вновь. Хорошо так. Чанбин смутился. Было в этом что-то особенное, что-то сокровенное и интимное. Будто Ликс дал прикоснуться к своей душе, а не к изувеченной коже; будто впустил внутрь, дал разрешение трогать всё, что только захочется. Это был тот редкий вечер, когда главврач не посмел прервать их встречу: то ли забыл, то ли пропустил палату, но вселенная как будто бы специально всё подстроила. Феликс никогда не мог спать в кромешной тьме. В его комнате обязательно были открыты шторы, чтобы хотя бы лунный свет проникал в квартиру и охранял его покой. Поэтому сейчас он искренне радовался суперлунию: земной спутник выглядел необыкновенно большим и светил почти так же ярко, как солнце. Веки тяжелели с каждой секундой. — Такая луна красивая, — прошептал Чанбин, заглядевшийся в окно. Казалось, ещё никогда за всю жизнь он не видал такого яркого холодного света, льющегося прямо с небес. — Что умереть можно, — Феликс сонно улыбнулся. До Со сначала не дошло. Он посмотрел в сторону парня, обеспокоившись, почему тот вдруг заговорил о смерти. — А? — Говорю, что тоже люблю тебя, Бинни. Чанбин спохватился, покраснел весь, отвернул лицо в сторону окна: только что он, сам того не осознавая, признался в своих чувствах! Та самая странная фраза про луну, придуманная каким-то японцем, прозвучала из его собственных уст. Он резко повернул голову в сторону Ли, думая, чтó же следует сказать, но долго думать не пришлось: Ликс сладко сопел, а его ладонь всё ещё лежала на руке Чанбина. Признался в любви и уснул. Чуднóй. Чанбин Кажется, я влюблён И кажется, взаимно Хёнджин Мне притвориться, что я удивлён? Чанбин ХЁНДЖИН. Всё было очевидно с самого начала. Солнце и луна. Байкер и музыкант. Одна душа на двоих. Ли Феликс и Со Чанбин.

***

Выписка из больницы стала той самой датой, которую обычно обводят в календаре красным фломастером и рисуют рядом сердечки и смайлики. Обязавшись ухаживать за ещё не до конца сросшимися рукой и ногой, Феликс отправился домой — конечно же, не в одиночку. — Когда ты успел получить права? Чанбин ухмыльнулся. — С чего ты взял, что у меня их не было? — Не знаю. Никогда не видел тебя за рулём. Каршеринговая машина ожидала на больничной парковке, прямо рядом с выходом из здания. — Что ж, сейчас увидишь. Всё было бы слишком просто, если бы оба из них не были полными олухами в плане отношений, не так ли? Вопрос «что между нами?» не поднимался с того самого вечера, и парни притворялись, будто ничего и не было, хотя оба прекрасно помнили каждую деталь. Феликс молча уселся на пассажирское сиденье. Затаил дыхание, когда Чанбин застегнул на нём ремень безопасности, и немного разочарованно выдохнул, когда понял, что тот будто бы стеснялся прикосновений, но говорить ничего не стал. До дома Ли они доехали почти в полной тишине, которую смел нарушить разве что альбом Cigarettes after sex. — Останься, Бинни, — тихо-тихо попросил Феликс, будто бы стесняясь своей просьбы, когда тот, высадив парня у дома, собрался уезжать. «Я боялся, что ты об этом не попросишь». В доме было уютно. Конечно, за месяц отсутствия хозяина квартиры поверхности покрылись толстеньким слоем пыли, которая ещё и переливалась на солнце, но это не убавляло комфорта — наоборот, добавляло некой атмосферности. Феликс упал на кровать, наконец-то расслабившись в родной мягкой постели, и довольно потянулся. Чанбин присел на краешек, наблюдая за тем, что тот будет делать дальше. А дальше Ликс поманил Со ладошкой: кровать широкая, места хватит на обоих. Кто такой Чанбин, чтобы сопротивляться? Лёг аккуратно, боясь задеть травмированные части веснушчатого тела, и уставился в шоколадные глаза. Нет, какой же он, всё-таки, красивый. Со всеми шрамами, с зашитой губой и не окончательно затянувшимися ссадинами, до невозможного красивый. — Я ведь не говорил тебе своего корейского имени? Феликс выдохнул в плечо Со и уткнулся в него носом. — Нет…? — Моя мать кореянка, а отец был австралийцем. Поэтому у меня два имени. Феликс — австралийское. Корейское мне дала мать, поэтому я редко вообще о нем вспоминаю. — Он будто бы набирался смелости перед тем, как произнести это. — Ёнбок. — Ёнбок, — Чанбин попробовал имя на вкус. — Ёнбокки. Бокки. Мне нравится. Феликс лишь поджал губы и прикрыл глаза. Он клялся на мизинчиках. — Я всё сейчас расскажу. Обними меня. В мягких объятиях говорилось легче, а ледяные воспоминания компенсировались приятной теплотой чанбиновых рук. Феликс не помнил своего отца. Он с ужасом осознал это в четырнадцать лет; сейчас же воспринимал как данность. А как, с другой стороны, можно помнить человека, которого ты в последний раз видел ещё до того, как пошёл в школу? Когда мужчина попал в ужасную смертельную аварию на автомобиле, Ликсу едва исполнилось шесть лет. Примерно тогда и начался ад, любезно обеспеченный его собственной матерью. Женщина даже не старалась подавлять агрессию, которая раскалённой лавой извергалась на мальчика с его старшей сестрой Рэйчел. Именно благодаря Рэйч Феликс в своё время не сошёл с ума. Не раз и не два она бросалась защищать младшего, осознавая, что за такую самоотверженность получит вдвойне. А когда мальчику всё-таки прилетало, нежно обрабатывала раны, дула на них и клеила пластыри с котятами. Рэйчел любила рисовать. Она даже занималась в школьном кружке, и порой Ликс, дабы не возвращаться в ад, оставался посидеть с сестрой после уроков. Тогда-то он и познакомился с Хван Хёнджином, мальчиком из параллели, занимавшимся в одной группе с Рэйч, которая, к слову, была старше них обоих на шесть лет. Она частенько нахваливала младшеклассника за очевидный талант, а маленький Ли ревновал и завидовал. Поэтому в один из разов он втиснулся между художниками со словами «а я тоже так могу». Он не мог, к слову. Но Хёнджин лишь улыбнулся и кивнул: поверил. Так легко и непринуждённо началась самая крепкая многолетняя дружба. В старшей школе Рэйчел начала кататься на мотоцикле. Где она его взяла и как научилась им управлять, Феликс так и не понял, но ясно было одно: если бы мать узнала, то от мотоцикла, как и от девочки, не осталось бы ни единого живого места. Поэтому он стал оставаться у дома Хвана. И всё стало хорошо, по крайней мере настолько, насколько это было возможно. Рэйчел катала младших по очереди и даже учила базовым правилам вождения, так что к четырнадцати годам Феликс умел самостоятельно водить двухколёсный транспорт. Но наступил момент, когда мать Ли узнала об этом секрете. В голове Ликса до сих пор сохранилась чёткая и до боли яркая картинка: женщина сжимает в руке пьезовую зажигалку — ту, которой обычно поджигают газовую плиту, — и медленно, словно хищник, надвигается на свою дочь. «Врать удумала, мерзавка? Подставляй свой поганый язык». В тот вечер Рэйчел вопила по-особенному громко, ужасающе и дущераздирающе. Даже самый сильный в мире человек не выдержит пламя, прожигающее нежную слизистую. Феликс тогда спрятался под одеялом и проплакал целую ночь. А на утро сестры и след простыл. Позже она, конечно, нашлась в доме семьи Хван, но пробыла там недолго: тем же днём ею были куплены билеты в Австралию. Туда, где она родилась и прожила первые пять лет своей жизни. Туда, где её ждала бабушка по отцовской линии. — Ты ведь не пропадёшь, Рэйч? — не переставал рыдать Феликс. — Как я посмею?! — отвечала та. — Как только тебе стукнет двадцать, вытащу тебя из этого котла. Дождись и будь со мной на связи, птенчик! Она решила не делиться своим новым телефоном ни с кем, кроме младшего брата: так безопаснее. И улетела. Оставила от себя лишь номер и мотоцикл, который, на удивление, остался в целости и сохранности. Вечером телефон Ликса разбился вдребезги. Мать рассердилась так, как не сердилась ещё никогда, и сломала прибор напополам, не забыв бросить его на пол и протоптаться по нему тяжёлыми каблуками. От дисплея осталась лишь труха. Вся надежда была на сим-карту, но та, разломавшаяся на кусочки, заставила самый последний лучик света погаснуть. Примерно тогда и заявились саморазрушительные мысли. Чувство собственной никчёмности, злость, отвращение, стыд, ненависть, ненависть, ненависть и ещё раз ненависть впивались в мозг мерзкими пиявками. И единственным решением всех проблем стал родной мотоцикл. Не решением, вернее, а способом убежать от них. Только летя на бешеной скорости, Ли забывал о своих тараканах и ощущал сладостный вкус свободы. За два года сожительства с матерью один на один Феликс повзрослел примерно на столетие, однако ни разу не посмел дать женщине отпор: терпел, терпел, терпел. Синяки на теле заживали, сменяясь шрамами на огромном детском сердце; ранами, что болели куда сильнее. И в один день он не выдержал: собрал то небольшое количество вещей, которое у него было, и сбежал. Семья Хван приняла его как родного сына: приютила, накормила, выделила отдельную комнату и пообещала, что защитит от сумасшедшей родительницы. От матери защитили. От себя — нет. — Все участвуют в гонках, чтобы победить. Я — чтобы почувствовать себя живым. Чанбин молчал. Ни слова не произнёс за весь монолог. Вот оно, основание айсберга: холодное и болючее. Со прижал парня к себе, будто бы пытаясь оградить от невзгод, так и норовящих цапнуть Феликса в очередной раз. Уж лучше пусть его самого сожрут, чем вновь причинят боль этому нежному созданию. — Прости, что не был рядом всё это время, — прошептал, целуя в висок. — Прости, что не знал, что у тебя на душе, — мазнул губами по скуле. — Прости, что не уберёг от аварии, — зарылся пальцами в спутанные волосы и поцеловал рубец на щеке. Ли не моргал. Целая вселенная находилась прямо перед его глазами, так близко, что сдержаться было невозможно. — Ты можешь извиняться лишь за то, что всё ещё не поцеловал меня. «Прости» выдохнул Чанбин в феликсовы губы. Ресницы задрожали от такой долгожданной неожиданности. «И правда, мягкие». Поцелуй был медленным и осторожным. Ликс вдруг вцепился в плечо парня, будто в спасательный круг: «не покидай меня», а тот в ответ обвил исхудавшую талию и притянул ещё ближе к себе: «ни за что». Расходились по миллиметру, не желая отрываться друг от друга. Чанбин заботливо пригладил золотистые волосы с прилично отросшими корнями и улыбнулся. — Позволь мне стать твоей вечностью. Феликс улыбнулся ярче обычного и уткнулся носом в тёплую шею. — Даже Солнце не вечно. Но мы можем постараться. *** Что может быть приятного в холоде и сырости? Особенно, чёрт возьми, в разгар августа. Но все мы помним, какая история началась с похожих слов, а мерзкую погоду Чанбин любить не намеревался, поэтому он не стал развивать эту мысль — лишь накинул капюшон худи и, фыркнув, направился к остановке. Когда вышел из автобуса, на улице лило как из ведра, а транспорт, как назло, остановился в нескольких метрах от остановки. Поэтому Чанбин, чертыхнувшись, помчался в укрытие, чувствуя, как намокают волосы сквозь капюшон. Под крышей остановки он наконец поднял голову и увидел одного-единственного человека, который при его виде привычно тепло улыбнулся. Огромный кислотно-зелёный свитер приятно выжигал глаза. Правая рука держала зонтик (вернее, зонтик лежал на плече, а кисть, ещё не успевшая восстановиться после снятия гипса, придерживала ручку), левая — подостывшее какао с сиропом «лесной орех». Подул ветер, и Феликс съёжился. — Бр-р… Как-то октябревато для августа, не находишь? Чанбин посмеялся. Ликс — любитель выдумывать новые слова. Это по-своему очаровательно. — Ты прав, Бокки. Со легонько обнял парня, всерьёз расстроившегося, что из-за занятых рук не может обнять того в ответ. Затем встал на цыпочки — Феликс по ощущениям такой маленький, но ростом выше Чанбина — и поцеловал в лоб. — Лето, ау! Куда ты дело солнце? — Да вот же оно, — ляпнул Бин. — Прямо передо мной стоит. Спустя секунду, конечно же, отвернулся и прыснул, ловя чувство стыда с самого себя. А Ликс не понял такой реакции — мило ведь. — Если я солнце, то ты — облако. — Почему? — Обнимаешь меня, укрываешь от невзгод, а я взамен дарю тебе своё тепло. А если я уйду, превратишься в тучку и заплачешь. Со взял зонт в свои руки, пытаясь скрыть смущение. Что он сделал, чтобы заслужить себе такое счастье? Ликс шёл медленно, чуть-чуть хромая, глотая какао из трубочки. Предложил один раз Чанбину — он попробовал и закашлялся от приторности напитка. Больше никто ничего не предлагал. — Бинни, держи зонтик между нами. Чанбин не понял, что тот имел в виду, а потом вдруг заметил, что с его собственных волос стекала вода. Феликс подтолкнул зонтик в сторону парня, а сам прижался к нему ближе. — Я и так болею, не хватало ещё тебе простудиться. — Болеешь? — Не совсем. Голова трещит весь день из-за погоды, — поджал губы Ли. — В любом случае, не мокни давай. Дождь, однако, закончился спустя несколько минут. И вот, они снова сидели в парке под вишней, под которой всё началось тогда, в середине мая. Дерево уже потихоньку обнажалось. Листья приобретали цвет охры и жухли. Хоть август был в самом разгаре, осень можно было уловить даже в воздухе. Феликс состроил мордочку расстроенного котёнка. — Скорее бы зима. — Не любишь осень, веснушка? — Чанбин заглянул в его глаза слишком неосторожно: захлебнулся. — Осень ощущается как грустная старость. Всё засыпает, увядает, тускнеет. Зато после неё всегда выпадает снег, будто стирая эту тоску. Я так люблю снег, не представляешь. А Бин совсем пропал. Разглядывал веснушки, которые теперь соединялись полосами шрамов — вот теперь точно созвездия. Целая космическая карта на одном лишь лице. А глаза — две галактики. А душа — вселенная. Безграничная, незнамо, что скрывающая, но такая до смерти красивая. — Подумать только. — А? — Феликс наклонил голову. — Я даже представить не мог, что способен полюбить настолько сильно. Ликс растаял. Зарделся, глупо улыбнулся и прильнул к любимым губам. Целовать Чанбина и не беспокоиться ни о чём — всё, что ему нужно в этой жизни. Позже Хёнджин позовёт Феликса на гонки, а тот впервые в жизни откажется. Ведь ему больше это не нужно. Бинни, его глаза, его звонкий смех, его песни, его прикосновения стали вызывать куда больше желания жить, чем рёв мотоциклов. А потом Хван вымолит у Феликса их совместное фото и изобразит на холсте любовь: парень с веснушками, рубцами и золотистыми волосами, и парень чуточку пониже, с тёмными кудрями, держатся за руки и смотрят на закат. Как же клишированно, но как же до чёртиков прекрасно. Чанбин, конечно, раскраснеется от ушей до пят, но картину повесит на стену, и та пробудет на одном и том же месте ещё целую вечность. Даже Солнце не вечно, но у них получится.