Тело

***

Он снова стонал во сне. Когда это начиналось, я каждый раз заставал одну и ту же позу – тело напряжено, колени подтянуты к животу. Так выглядит человек, ожидающий жестокого избиения и отчаянно пытающийся защитить от ударов живот и ребра. Так выглядит замерзающий, который обманывается последними остатками тепла, ложится и уже никогда никуда не идет. Так выглядели мои друзья, мой командир и мои враги, когда после боя за базу Грэйрок облако зеленого газа – наследие Большой войны, выпущенное на волю каким-то психопатом и сравнявшее счет между всеми сторонами – наконец рассеялось настолько, что команды поиска и зачистки смогли войти в ущелье, отчаянно надеясь, что защитные костюмы все еще способны их уберечь. Уцелевшие были – немногие, но были. Они умирали еще несколько дней, а наименее везучий из всех пошел на рекорд и продержался почти две недели. Может, смог бы и еще, но, говорят, док, приставленный к несчастному – не столько для помощи, помочь ему было нельзя, сколько для наблюдения – вколол ему такую дозу обезбола, которая подарила бы вечное блаженство и здоровому мужчине. … застонал, беспокойно зашевелился, заскрипел плотно стиснутыми зубами – как песок по стеклу – потом издал еще какой-то звук, в котором речь едва угадывалась, а смысл не угадывался вовсе – разве что интонация: отчаянная, жалобная. … и я остановил собственную руку у самого его плеча усилием воли – как чужие пальцы в броне сжались вокруг запястья. Позвал. Сначала тихо, потом громче – по имени. Синяки с горла сходили долго. Больше ошибок я не повторял. Бессловесная, ни к кому не обращенная то ли жалоба, то ли мольба оборвалась. Он вскинулся, еще не просыпаясь, но уже отыскивая – нет, даже в самом глубоком забытьи не теряя – оружие, словно оно срощено с телом и чувствительность простирается дальше ладоней или пальцев, охватывающих цевье, ложащихся на спуск или сжимающих рукоять ножа – на острие клинка в теле противника или в продолжении полета пули. – Стонал опять. Хуйня снилась? Кивок в ответ. Вряд ли у нас заведется традиция коротать вечера за ни к чему не обязывающей беседой. – Пройдусь. Сиди. Понимаю не сразу. Любой нормальный человек, которому приходилось хоть раз бывать в диких землях, очень быстро осваивает установленный порядок – правильный, сообразный этим местам. Не расставаться с оружием. Избегать ночных перемещений. Не ходить по одному. Всегда оставаться в поле зрения других. Даже – особенно – если собрался облегчиться. Тех, кто по глупости, забывчивости или самонадеянности пренебрегал этими правилами, дикие земли проглатывали, иногда даже не выплюнув костей. Пропавших не искали – очередь из желающих отправиться за ними следом отсутствовала. Может, была, но быстро закончилась. – Куда? Неспокойно. В спину, конечно. В пустоту. Но в такой компании даже разговоры с пустотой приобретают свою привлекательность.

***

Это была просто разведка. Должна была быть. Никто не планировал вступать в бой. И насколько всё, блядь, плохо, стало ясно, когда сработала ловушка, оставленная на верхней – не на нижней, сука, мать ее, тропе. Предосторожность, доведенная до автоматизма. Как привычка проверять, куда ставишь ногу, когда обшариваешь одно из старых зданий, устоявших перед огнем большой войны, но не перед временем. Эти руины дышали – действительно дышали, как умирающий старик: неровно, прерывисто, сипло, готовые схлопнуться со следующим порывом ветра, гуляющим в подточенных неизлечимой болезнью легких, похоронив заодно и забравшегося внутрь паразита. … но наверху рвануло, а потом, почти сразу, рвануло очень близко, оглушая и ослепляя, набивая, словно щедрой горстью, песка и мельчайшей каменной крошки в рот и нос, протащив по оголенной породе. Немые – только раскрываются рты – крики, стрельба – по фонтанчикам песка и пыли, мелькание фигур позади и сверху в причудливой тишине, залитой звоном. Попытка подняться – наощупь, глаза заливает кровь, царапает ебанный песок, вот она – винтовка, отброшенная в сторону, и – удар, сбивающий с ног, новое падение, сразу за которым – боль, обжигающая и пульсирующая, такая, что ору, не слыша собственного голоса. Подняться снова не дают. Наваливаются всем скопом, один – сверху, давя своим весом, сгребает за волосы, запрокидывает голову назад, так, что кажется, вот-вот сломает шею, давит предплечьем на горло – в ушах звенит, воздуха не хватает. Руки заломлены за спину, почти вывернуты в плечевых суставах. Несколько сильных, но коротких ударов по ребрам, удар по голени как приказ раздвинуть ноги – и давление ботинка на щиколотку сверху, чтобы не пытался свести их обратно. Еще немного – и кость треснет. Чужие руки лапают, обыскивают умело, потроша карманы, проверяя берцы высоких ботинок, и скользят дальше – по внутренней стороне бедер, по ягодицам и между ними. Осознание того, что будет дальше, приходит такой же вспышкой, как до этого – взрыв. Кажется, получается вывернуть ногу и достать кого-то краем ботинка, но этого мало даже для того, чтобы причинить серьезную боль. Наказание следует сразу же – словно в бедро воткнули раскаленный нож и провернули его, словно к открытой мышце подвели ток. Боль, тошнотворная в своей противоестественности. Это, блядь, пальцы. Чьи-то пальцы в огнестрельной ране. И – голос над самым ухом, но как будто издалека, отчетливо ясный среди оглушенного мира, ввинчивающийся глубоко под свод черепа: «А если сделаешь так еще раз, я надрежу твою новую дырку ножом и трахну в нее, а потом отдам остальным». Возможно, я все-таки блюю, мешая рвоту со слюной, кровью и грязью, в которую превратилась глина и песок у меня под щекой. Не помню. Возможно, я подчиняюсь, или у меня просто не осталось сил, чтобы сопротивляться. Кто-то стаскивает с меня штаны, помогая себе ножом там, где ткань плохо поддается. Простреленное бедро перематывают чем-то – я удивляюсь этому со стороны и издалека. Зачем? Первым становится тот, чей голос я уже слышал. Он готовится недолго, но прежде, чем приступить к делу, все-таки плюет в ладонь – и, не растягивая, не пробуя, вгоняет два пальца в задницу. Выгибаюсь, кричу, пробую отползти, не особенно что-то соображая, просто не желая еще одной боли, но кое-как удерживая в голове мысль – сопротивляться нельзя, иначе будет по-настоящему страшное. Три или четыре резких, глубоких движения внутрь – и наружу, еще плевок… Вот тут уже вою, срывая голос, но держат крепко, помогая тому, который сейчас меня берет, толкая ему навстречу, насаживая. Боль. Резкие, разрывающие изнутри толчки. Близкое беспамятство. Потерять сознание. Не получается. Почему. Пожалуйста. Это только второй или уже третий? Сколько. Пожалуйста. Больно. Когда все заканчивается, я умираю. Так говорят. Хватит. Сдохнет. Потом. А остальным? Не заработали. Такие дорого идут. Все равно сдохнет. Я не чувствую укола – просто огненную волну, разливающуюся под кожей, некое горючее вещество, вытесняющее кровь из вен и мгновенно воспламеняющееся, край неба, опрокинутый на камни и двоящийся, дробящийся. Я умираю. Но кто тогда зовет меня по имени? Тихо, затем громче. И тягучая, маслянистая пленка, в которую я завернут, подается, пропуская воздух и звук – звуки – оглушительные, ледяной водой льющиеся за шиворот, взрывающие голову, переполнившуюся ими, изнутри. Руки просыпаются раньше всего тела и раньше мозга. Руки ищут оружие. Голова болит. В ней грохочет гигантский молот, как в давно опустевших цехах завода, где даже большая война не смогла прервать цикл производства, и оборудование работает вхолостую, пока не исчерпает весь запас энергии. Его удары разносятся по всем диким землям, но слышны мне одному. Человек сидит в стороне. Предусмотрительно. Это он звал меня по имени. Его имя я вспоминаю не сразу. «Стонал опять. Хуйня снилась?» – утверждает, не спрашивает он. Молча киваю в ответ. Молот на секунду сбивает свой тяжелый ритм, но вновь возвращается к нему. Зря. Не надо двигать головой. Боль внизу живота. Тянущая, пульсирующая. «Пройдусь. Сиди». Если ты вздумаешь пойти за мной, я, наверное, тебя убью.

***

Кожа на лице лопалась от ударов – набухала красно-фиолетовым и взрывалась алым, разбрызгивая повсюду кровь. Голова человека откидывалась назад и снова бессильно повисала – держать ее прямо он был не в силах. Кровь текла изо рта и из носа. Разорванные губы не смыкались, выставляя напоказ в розовой пене слюны кривые сколы и сочащиеся кровью дыры на месте зубов. Глаза заплыли. Очередной удар содрал кожу на скуле, и сочащуюся ссадину быстро заволакивало багрово-синим отеком. Еще удар – и что-то хрустнуло, подалось под кулаком, заставляя человека раскрыть рот и хватать воздух как рыба, выброшенная на берег. Я разглядывал его лицо, пытаясь ощутить, прочувствовать каждый из этих ударов в напряжении мышц, в саднящих костяшках пальцев. Глядя снизу вверх, не имея никакой одежды, сделать это было не так уж просто. Они называли это дрессировкой. Через нее прогоняли всех, и дрессировка одновременно была сортировкой. Я не запомнил ни пусть в лагерь работорговцев, ни первые дни и даже недели нахождения в нем. А вот дрессировку запомнил очень хорошо – в этом и весь смысл. Сначала они определяли, кто станет удобными податливым материалом, а кого придется ломать. А еще – отделяли от остальных пленников самых молодых и красивых, тех, на ком дикие земли еще не успели оставить свой след – ни печать перенесенной болезни, ни шрамы. Наказывали их иначе – старались не портить шкуру. На остальных это правило не распространялось. – На колени. Промедление. Промедление равняется сопротивлению. Пинок под колено – еще не зажившая нога не держит, падаю, кое-как выставив вперед связанные руки, и оказываюсь на четвереньках на полу. Смех. «Хорошая сучка, место». Удар по пояснице – не сильный, это пока еще не наказание, это приказ – прогнуться, выставить свою дырку напоказ. Не надо. Не хочу больно. «Пошел. Ты. Нахуй», – раздельно, вслух. Не им – себе. Ненавижу. Кого? Их, себя, который думает о том, чтобы так и остаться стоять – как сучка, ожидающая, когда кобель сделает садку? Пробую подняться. Ебанная простреленная нога не дает достаточно опоры. «Вот сейчас и сходишь», – это тоже себе? Удар ботинком в живот, пинки. «Двадцать», – и вот это уже – наказание, – и на сегодня – ваш, но не испортите». «Двадцать» – это веревка, перекинутая через высокую перекладину, когда до пола достаешь только кончиками пальцев ног. Это – хлыст, сплетенный из проводов с оголенными концами. На них подается ток. Так не наказывают очень молодых и очень красивых – им, стараясь не оставить слишком заметных следов, вводят в мышцу иглы, проводящие электричество. А иногда – не в мышцу: для этого используют длинную проволоку, загнутую на конце петлей и скрученную, чтобы острый край ничего не разодрал внутри. Дрессировка – это хорошо отлаженный процесс. Он не дает сбоев. Холодная вода. Очередь. Разговоры и возгласы, сочащиеся предвкушением, как воспаленная рана – гноем. «Эээ, сегодня я первый» – «Это с какого хуя?!» «Ну-ка давай по-хорошему. Раздвинь ноги, и будет почти не больно. Может, тебе даже понравится». Смех. Сплетенные щиколотки. С-сука. Удар по лицу сильный, но не настолько, чтобы потерять сознание. В живот – дыхание перехватывает, мир затягивается красной мутью. «Научим сучку хорошо себя вести?» Лязг металлической пряжки ремня, вспышка страха – будет бить с ней или нет – не хочу, не хочу, не могу больше больно. С ней – по бедру, по едва затянувшемуся шраму, заставляя выгнуться дугой и орать. Попытка перевернуться, закрыться – не дают. Колено, давящее на бедренный сустав: «А будешь сопротивляться, я вырву тебе ногу из сустава. Считай». Что именно считать – понимаю после первого удара, когда уже могу хоть что-то понимать. Он бьет сложенным вдвое ремнем между ягодиц по пульсирующей, воспаленной дырке, члену и яйцам. Вокруг и внутри не остается ничего, кроме боли. Вспышки в голове – без пряжки, без пряжки! И ебанного счета. Когда я дохожу до семи, то ощущаю, как по ногам течет что-то горячее, и как горячая лужа собирается под бедрами. Гул голосов, издевательский смех. Пожалуйста, хватит.

***

– Знаешь, что происходит с самыми непослушными сучками? Покажи ему. Я не знаю, сколько ему лет. Не хочу знать. Юноша, лежащий на подобии больничной койки, не привязан к ней, и единственное, что его удерживает – это капельница в изголовье, из которой по трубке в вену медленно, по капле сочится какая-то мутная жидкость. У него огромные, на всю радужку, зрачки, и почти невозможно определить цвет его глаз, но он ни на ком и ни на чем не фокусирует взгляд. И очень чистое, без единого кровоподтека, лицо. Но только оно – шею охватывает фиолетовая борозда, оставленная, наверное, веревкой. Следуя приказу, он послушно стягивает одеяло – но его движения замедлены, и действие тоже замедлено, как будто в этом есть некая намеренность – смотри. Следы на теле не поддаются счету. Они старые и новые, от черного до желтого. Порезы, давно затянувшиеся и совсем свежие. Некоторые явно зашивали. Ожоги. У него нет никакой одежды – только широкие повязки, и что под ними, понять невозможно. Я не хочу понимать. – Раздвинь ноги. Покажи. Давлюсь – криком, вдохом, собственным нечеловеческим ужасом за гранью чувства – чистой болью внизу живота, первым импульсом – сжать ноги. Ноги не держат. Собственный голос – разве это – мой голос? – словно со стороны, слова, которые ничего не значат. Ублюдки. Мрази. Ебанные психи. Пощечина, от которой раздвоенный мир комкается и слипается, забивая рот и нос, как пакет, натянутый на голову. Я не сопротивляюсь, когда он подтаскивает меня к койке, заставляя встать на колени, и почти утыкает лицом между раздвинутых ног безучастного к происходящему пациента. «Нравится? Хочешь такую?! – и, не дождавшись ответа, – лижи». Что? Я не могу заставить себя прикоснуться к… этому. К нему. Или к ней. Я не знаю. Но я не могу. Даже не находя явного отличия от органа женщины. Там действительно что-то есть – внутри, между раскрытых складок кожи, заканчивающееся металлическим ограничителем, выведенным наружу? Я не хочу на это смотреть – и продолжаю завороженно разглядывать, но я просто не могу это сделать. Интересно, если бы я в полной мере осознавал, что будет дальше, смог бы?

***

Здесь яркий свет бьет в глаза. Здесь пахнет бинтами, дезраствором, лекарствами и дешевой наркотой, которую производят здесь же, возможно, через стену. Кровью. Мочой. Не выводимой, въевшейся в стены болью. Боль – это плохо. Мутная жидкость, вливающаяся в вены, прогоняет боль. Значит, это хорошо. Здесь не бывает тихо. Люди стонут во сне – не столько от боли, сколько от ее тени, от близкого, но пока недоступного осознания, и разговаривают в бреду, просят, зовут. Я ничего не помню и не могу пошевелиться, только наклонить голову на бок. К стону, непохожему на все другие. Хорошая маленькая сучка. Вот так. Узкая ступня, раскачивающаяся в ритме движения. Моя хорошая девочка. Новый стон. Не боли – удовольствия. Незнакомый человек, почувствовав взгляд, отстраняется от юноши с огромными зрачками, лежащего на соседней койке, и показывает мне три пальца, запачканные кровью. Юноша тихо скулит и подается к нему, ближе, словно даже несколько секунд этой невыносимой пустоты без этих пальцев кажутся ему большей пыткой, чем их скольжение внутри. «Рано» – «Ну, я ведь все оплатил. А если что-то случится, то как удачно, что мы уже здесь». Я отворачиваюсь и закрываю глаза. Пожалуйста, пусть это сон.

***

Попытка отказаться от еды и воды проваливается. Они пока избегают физических пыток, но в конце концов обещают проделать во мне еще одну дырку, куда все это можно будет заливать в обход рта – «как в топливный бак». Я до сих пор не видел себя. Я отказываюсь понимать, что именно сделали с моим телом. Просто от низа живота до середины бедер ничего нет. Это все не имеет ко мне ни малейшего отношения. «Это» нужно содержать в чистоте и растягивать, чтобы дырка не заросла и могла принять в себя член будущего хозяина так глубоко, как он пожелает. Я не притронусь к «этому», даже если буду подыхать от заражения. Он оценивает результат лично. Момент, когда осмотр переходит в ласку, стерт. Возбуждение приходит против воли, острое и очень болезненное, но столь же невыносимое в желании разрядки. «Сюда выведена самая чувствительная часть. Ты еще попросишь меня не останавливаться». Я плачу. Прошу добить. Обещаю сделать все, что угодно, только бы мне дали сдохнуть. Я хочу вырезать «это» из своего тела ножом.

***

Покупатель находится быстро. Забавно – его даже честно предупреждают, что сучка склонна показывать зубки. Возможно, это не сбивает, а только увеличивает цену. Я так и не узнаю, сколько стою. Я перестаю считать дни, поэтому не знаю, как скоро дожидаюсь возможности его убить – и душу, когда оказывается, что наркота, которую он иногда дает мне и употребляет сам, действует на него сильнее. Не знаю, почему я не убиваю себя там же. От меня там – только тело, а оно обладает собственной волей и принимает решения самостоятельно. Даже искалеченное, оно не хочет умирать. Лагерь гуляет после удачного налета. Никому не кажется подозрительным, что хозяин выпустил сучку, чтобы развлечь парней, хорошо показавших себя. Так уже бывало. Они знают, что сучка берет в рот, но трахать ее ни в одну из дырок нельзя.

***

Через двое суток пути я понимаю, что не пройду больше ни шага. Нужна вода, еда и лекарства – хотя бы наркота, хотя бы самая дешевая и грязная, чтобы не чувствовать боли. Мне нечем платить. Это знаю я, и это с первого взгляда на меня знает человек, который может дать мне необходимое. Знает – но не выставляет за дверь, а значит, что-то его все-таки интересует. Нетрудно догадаться, что именно. Остальное – просто игра, которую он затеял от скуки. Я не хочу в этом участвовать. Встречаю его взгляд. Заставляю себя выдержать. А потом спускаю штаны и перешагиваю через них. Поворачиваюсь к нему спиной, раз – как удар электрохлыста, как солдат в строю перед лицом высокого командования. Два – молча подхожу к стойке и облокачиваюсь на нее, словно по команде «Вольно» расставив ноги. Смех за спиной захлебывается, едва начавшись, переходя в длинное ругательство – удивленное, злое и, кажется, все-таки восторженное, но бьет остро, как удар тока. Три. Заставить себя. Должен. Расцепить зубы, уже сжатые на запястье. Как самое позорное, что приходилось делать. Как добровольно данное согласие или окончательное признание. Или нет? Почему я все еще жив? «Нужна смазка, – четыре, очередной удар хлыста. – Пожалуйста». Что это – страх? Отвращение? Некая извращенная форма милосердия? Или – пять, хлыст – просто бережливость расчетливого человека, увидевшего возможность? Это тело... нет, эта дырка стоит дорого. Куда дороже, чем то, что ты рассчитываешь за это получить. Скрип открывающейся дверцы. Шаги за спиной. Очень теплые пальцы в чем-то скользящем, вязком. Прикосновение – и: «Я передумал. Одевайся». Еда. Вода. Обезбол. И очень, очень старый охотничий карабин. Прощаясь, он делает вид, что не заметил ничего, стоящего внимания.

***

Ебанная нога опять подводит. Если бы я умел делать хоть что-то другое, мне следовало бы заняться этим. Вот только я не умею. И мы уже третий месяц отстреливаем тварей в этих краях, стараясь поддерживать в относительной безопасности нахоженные маршруты. Толку от этого немного, и все, кто может себе это позволить, нанимают вооруженное сопровождение. Периодически районы зачищают по-крупному. Нам остается достреливать тех тварей, которые плодятся между такими зачистками. Для этого не держат специальных людей, и взяться за работу может любой желающий. Любой, блядь, желающий, который способен стоять на ногах. Глупо было заниматься этим в одиночку и раньше, но теперь я не могу. Так появляется он. То есть он появляется раньше, и мы вместе – по той же причине – совершаем переход по диким землям туда, где, болтают, живется немного лучше, а эти мерзкие твари становятся главной причиной, почему мы не разбегаемся в разные стороны сразу после этого. Он не лезет, помалкивает и не просит никаких объяснений, а главное, он никогда не ходит за мной следом, и это лучшее, что может быть. С ним становится как-то, наверное, проще. … ебанная нога опять подводит, и вместо рывка в сторону получается наполовину погашенное падение. Кислота, выпущенная тварью, все-таки попадает на одежду, разъедая ее. Добив тварь, напарник уже несется ко мне со своей позиции, что-то крича на ходу – то ли стягивай, то ли не трогай руками, но важно не это – кожа под расползшейся тканью уже горит и плавится, но сквозь боль и отчаянное желание срезать ножом одежду и прилипшее к ней обожженное пробивается одно – нельзя. Нельзя. Он. Увидит.

***

Боли нет. Есть холод под бинтами и странное чувство потери опоры, покачивания, будто я плыву по воде, а не лежу на чем-то твердом. Это длится, наверное, всего пару секунд, а потом вода вдруг утрачивает плотность, и я кричу, барахтаюсь в ней, проваливаясь куда-то, из забытья – в осознание. Воспоминание. О том, что раньше, чем тварь и кислота. Одежды под короткой простыней нет. Он все видел. Он ловит меня при попытке встать на ноги, больше напоминающей – и явно имеющей больше шансов на успех – попытку упасть. Темнота перед глазами. Одно отчаянное желание, острое, как потребность вдохнуть, когда пережато горло. Два. Убить. Умереть. Потому что, сука, не смей ко мне прикасаться, ненавижу, твари, я задушу тебя ночью, если ты попытаешься, убирайся, не трогай, зачем, ненавижу, я убью тебя, только дай мне ебанный нож, я вырежу эту дрянь прямо сейчас, я не шлюха, слышишь, я больше не могу. Он молчит и держит очень крепко, замотав в эту простынь, и я не могу причинить настоящего вреда ни ему, ни себе. Ждет, пока мои силы не заканчиваются, а крик не выгорает сначала в вой без всяких слов, потом просто – в плач, а потом – в затухающие всхлипы и стук зубов. Держит, пока судороги в мышцах не превращаются в слабую дрожь, а попытки вырваться – в мерные покачивания, заданные почти невидимым движением рук, но не отпускает и тогда. Дает воды из фляги, не желая отходить. Что еще сказать или сделать, он не знает. «Заткнись», – прошу его на всякий случай. «Мы найдем врача. Я их убью», – это ответ. Полгода спустя я впервые позволяю ему обнять себя по-настоящему.