Глухие статуи

Стук. Стук. Стук. Стук. Своды пещеры, не знакомые с дневным светом, пропитанные застоявшейся влажностью, отражали гулким эхом удары долота о камень. Духотой сдавливало лёгкие. Каменная пыль, разлетаясь серой мукой, забивается в лёгкие, глаза, оседает пеплом на густых чёрных ресницах и на волосах цвета вороньего пера, аккуратно заплетённых в косу. Стук. Стук. Полумрак. Мастеру, демону, замеревшему в неком благоговейном вдохновении перед камнем, не нужен свет, чтобы различать очертания своего творения: его рука, удерживающая долото, не дрогнет, и удар молоточка завершает ровную линию носа. Он не отходил от своего творения несколько суток, и скульптура юного изящного небожителя с мечом в одной руке и цветком в другой была почти окончена. Стук. Работа обрывается — мастер в алых одеяниях откладывает инструменты в сторону. Едва различимый звук — алая бусина, вплетённая в причёску, ударяется о скульптуру. Хуа Чен опирается тяжёлой головой о лоб своего творения, что было лишь чуть ниже его. Прикрывает в изнеможении глаза. Холодная. Демону казалось, что он лишь недавно окончил шлифовать этот лоб, ровный, без единой морщины — но всё тепло уже растворилось в промозглой мгле пещеры. Впрочем, именно от этой приятной прохлады белого камня боль, пульсирующая в голове от непрекращающейся работы, медленно отступала. Демон хотел верить, что это благословение Его Высочества, а не примитивная физиология. Потому что, пока Се Лянь жив, где бы он ни был, даже такая, одинокая молитва сумеет поддержать в нём силы. Когда-нибудь он услышит молитвы верующих и ответит на них. И потому Хуа Чен не переставал молиться. Даже теперь. Он молил Бога Войны в короне из цветов однажды найтись; он молил его, чтобы с Его Высочеством всё было хорошо. Иного Хуа Чен никогда не желал. — Я буду верить в Вас так, как не верили прежде все миллионы слепых последователей, — нередко, оканчивая скульптуру, клялся демон, заглядывая в чуть прищуренные, ласковые глаза небожителя, — Ваше Высочество, прошу Вас, только дождитесь меня. Я обязательно найду Вас. Вздох. Он множится от стен пещеры сотнями тяжёлых голосов, и демон вздрагивает, подскакивая на месте. Это уже был не его вздох — это были они. Из-под полотен на него устремлены десятки взглядов. Вырезанных из камня, мягких, как чистый солнечный свет, как золото, коим нередко расписаны были одеяния его божества. Мастеру не нужен свет, не нужно стягивать плотную ткань с творений, чтобы видеть каждое из лиц, когда-либо вырезанных им, а теперь скрытых в глубинах пещеры — начиная с самых ранних работ, кривых и грубых, едва ли схожих с божеством, тех, что рука не поднялась разбить лишь из-за сути, вложенной в работу, и кончая более поздними работами, с мягкими, будто живыми линиями, с изгибами каменных одеяний, неотличимых от развевающегося шёлка. С аккуратной лёгкой линией губ, с которых, казалось, вот-вот сорвётся тёплый выдох и бархатный смех, губ навеки запечатлевшей ту улыбку. Ту самую, что впервые озарила когда-то его. Ту, от которой когда-то впервые стало тепло на душе. Хуа Чен не мог заставить себя не выбивать из камня её — руки сами из раза в раз склоняли долото так, чтобы воскресить воспоминания того дня, не слушаясь разума, но повинуясь внутреннему порыву. В конце концов, мастер никогда не владеет собой, создавая произведения: это всё лишь порыв вдохновения, искренний выплеск обнажённой души. Скульптура перед ним была почти окончена. Лишь линия губ и подбородка ещё не была оформлена. Но, вновь взяв в руки инструменты и занеся долото, Хуа Чен почувствовал, как дрожат руки. Их голоса звенели в голове. Тоскливо и больно. Одиноко. За улыбкой, выбитой из камня по трепетно сохранившимся воспоминаниям, легко читался Ад, в коей опрокинули его люди. Ад, от которого Хуа Чен не сумел спасти его. «Помогите мне. Кто-нибудь, прошу, помогите», — слабеющий шёпот где-то совсем рядом. Дрожь пробирает тело, и Хуа Чен поднимает глаза на собственное ещё недавнее творение. У этого Се Ляня ещё нет рта, но кажется, он шепчет отчётливее всех. Он повторяет за своими предшественниками — теми, кто сокрыт под полотнами и полумраком пещеры. И взгляд его — их взгляды. Они все смотрят на него, с точно таким же лёгким прищуром. В этом лёгком прищуре вырезанных из камня глаз отражается взгляд из того дня. Дня, когда пало королевство Сяньлэ, и слепая людская ярость обрушилась на Принца толпой, многотонной, звериной, глухой. Толпой, что чуть не разодрала тогда Его Высочество в клочья. Тогда Хуа Чен был маленьким, хилым мальчиком, и едва ли мог остановить людской ураган. Он пытался. В вое толпы он, сорвав голос в крике, оказался немым. Он был тростинкой в потоке обезображенных и грязных тел, рук и ног, кривых пальцев, что жаждали, словно когтями вцепиться в ослабшее тело небожителя, выгрызть из него то, чего у него попросту не было, чтобы оставить распотрашённое на пепелище собственного городе. Тростинка способна пробиться к центру круговорота. Но там её ломает первый же резкий удар, даже не замечая того. Кровь, вставшая в горле комом, мешала кричать. Тоненькие ручки не способны были даже ослабить хват на белоснежной аристократичной шее небожителя. Маленькое детское тело не способно скрыть под собой взрослого человека. Не способно сопротивляться сотне рук — его откидывают прочь, под табун ног обезумевшей толпы. Мрак. Прежде, чем он поглотил сознание, мальчик сумел на мгновение поймать этот взгляд. Сквозь вой толпы он слышит лишь хриплый шёпот. «Не надо, прошу. Помогите мне. Кто-нибудь. Умоляю, помогите». В следующий раз, чтобы не слышать этих раздражающих мольб, толпа заткнёт Се Ляню рот грязными руками. Уродливый необтёсанный кусок камня, выступающий вместо рта и подбородка у неоконченной статуи, казалось, в точности повторял изгибы тех мерзких конечностей. Его божеству снова затыкали рот — и лишь взгляд, безжизненный, каменный, наполнялся животным ужасом. «Больно, — раздаётся громко, где-то внутри черепа, выжженное в сознании до сих пор неутихнувшем огнём, — Очень больно. Больно. Пожалуйста, спасите. Мне больно. Больно. Больно. Больно». Внутренности сводит. Хуа Чена бьёт крупная дрожь. — Нет, нет… — он шепчет почти в припадке. Взгляд мечется по пещере. Шёпот срывается на крик: — Прекратите! — он хватает долото и молоточек и бьёт по уродливому камню, затыкающему рот Богу Войны в короне из цветов. Стук. Стук. Стук. Стук. Стук. — Нет, нет… Прекратите. Уберите от него руки. Стук. Стук. Стук. — Прочь!.. Стук. Бах. Кусок камня, откалываясь, ударяется о пол, и эхо громом разносит его по пещере. Теперь его слышно. Слышно так, что в ушах звенит, а спёртый воздух дрожит. Почти сотрясаются своды. Теперь его хорошо слышно. Вот только… тех, на кого направлен гнев, здесь нет. Они уже никогда не услышат его. Они, подлые, затаились в воспоминаниях, где они сильнее, и оттуда, изнутри, разрывают его на куски. Голос снова пропадает. Не хватает кислорода. Кружится голова. Хуа Чен может лишь, занеся молоточек, вбивать долото в каменную кашу грязных рук. Треск. По безупречному лицу небожителя расходится трещина, и крошки каменной пыли оседают на пол, рядом с крупным осколком. Эта трещина ложится серым неровным разломом через всю щёку, аккурат до чуть прищуренного глаза. — Это… — инструменты выпадают из рук демона. Он только что испортил свою работу. Изуродовал лик своего божества; ровно так же, как и те, на кого он теперь столь яростно кричал, — Я… Ваше Высочество… — Хуа Чен делает несколько нетвёрдых шагов назад. Его подкашивает, ноги более не держат. Он падает на колени. Боли нет. Спину сгибает от невидимой тяжести, и голову тянет к ледяному полу. Удар. — Ваше Высочество… Простите. Я не сумел спасти вас. Я… Холод камня вновь отрезвляет, и демон заставляет себя заткнуться и, пошатнувшись, подняться на ноги. Нельзя было поддаваться эмоциям. Нельзя опускать руки и так жалко падать на колени. Хуа Чен более не слабый ребёнок и не неупокоенная бестелесная душа. Он сильный демон, почти добравшийся до Печи. Он будущий Князь Демонов. У него есть силы всё изменить. — Я всё исправлю. Я спасу Вас, Ваше Высочество. Он медленно подходит к скульптуре и склоняется, осматривая повреждение. Проводит пальцем по трещине. Острый скол режет палец, и кровь заполняет её. Будто кровавая слеза, тянущаяся от прищуренного от боли глаза до изуродованного, растерзанного обезумевшей рукой рта. Он долго смотрит на изуродованный лик небожителя. Смотрит на тихую слезу, блеснувшую в расколе. Кровь застывает быстро — промозглость пещеры не позволяет теплу существовать в её стенах. «Холодно. Так холодно», — вновь шёпот из прошлого. В слепых каменных глазах статуи Хуа Чен видит отражение жалкого голубого огонька, бестелесного и холодного, отчаянно пытающегося согреть своим фантомным светом трясущеегося у могилы Се Ляня, брошенного одного в этом мире. Нет, он не был один. Но он не знал об этом — и Огонёк никак не мог сообщить ему о том. Огонёк никак не мог помочь ему тогда. Вот только тогда — не сейчас. — Ваше Высочество… — но договорить он не успевает. Его обрывает шёпот из-под полотен. «Холодно», — шепчут сзади, и он оборачивается. «Мне холодно. Так холодно», — доносится справа. «Холодно. Больно», — кто-то шепчет слева. «Так холодно. Больно. Помогите мне, кто-нибудь. Холодно. Спасите. Холодно. Больно. Кто-нибудь», — голоса эхом отдаются от сводов промозглой пещеры, заполняя собой полумрак. Они все просят его о помощи. Каждый из его божеств. И пусть всё это были скульптуры одного человека, боли его было слишком много, и даже сотня статуй не могли выразить её. Полотна скрывали их от мглы пещеры, но не укрывали от холода. Они застыли, и разрывающий их животный ужас и отчаяние копились в них, разрывая изнутри, и лишь каменная оболочка не позволяла даже стереть с лица лёгкую улыбку. Им холодно. Им больно. Они молят о помощи. Они кричат. Они срывают голоса, и их голоса смешиваются в единый гам, в единый шум, от которого звенит в ушах. Голова раскалывается. Ещё немного — и её разорвёт. Хуа Чен не смеет затыкать уши. Он слушает, и глаза жжёт, будто в них попали взвеси каменной пыли из склизкого, тяжёлого воздуха. Больно. Больно. Холодно. Спасите. Кто-нибудь. Возможно, Се Ляню, настоящему Се Ляню, живому, созданному из плоти и крови, теперь тоже, и шепот его статуй — его крик где-то далеко, слишком далеко от Хуа Чена. Хуа Чен снова бессилен. «Помогите, кто-нибудь. Умоляю, спасите. Так больно. Холодно. Спасите. Спасите, умоляю. Хоть кто-то. Больно». Они умоляют его. Он единственный, кто слышит их теперь. Единственный, кто способен видеть в лёгких улыбках ад, сжирающий их изнутри. — Ваше Высочество… — демон смотрит аккурат в глаза ещё не оконченной статуи. Он трепетно, дрожа всем телом, обхватывает каменное лицо руками, судорожно оглаживает треснувшую щёку, вновь режа палец об острый скол. Свежая капля стекает вниз. Хуа Чен лишь докасается лбом чужого лба, прикрывая глаза. Голос ломается, обращаясь в хриплый шёпот. Демон задыхается, — Ваше Высочество, я стал сильнее. Гораздо сильнее. Я действительно… Я стану ещё сильнее. Стану сильнее всех. Я смогу Вас защитить. «Холодно. Больно. Очень больно. Спасите». Хуа Чен мягко, будто боясь повредить камень, обнимает статую. Крепко прижимает к своей груди неподвижного Се Ляня, отчаянно пытаясь согреть своими прикосновениями. И пускай камень скоро остынет, поглощённый ледяной атмосферой — Хуа Чен просто не будет его отпускать. Каждая крупица его тепла будет отдана Се Ляню. Может, так он сумеет и забрать его боль? «Больно. Больно. Больно». Руки демона сплетаются на каменной пояснице вместе с развивающимися тончайшими одеяниями. Губы касаются каменного холодного виска. — Я смогу защитить Вас. Я смогу обогреть Вас. Только, молю, найдитесь, Ваше Высочество. Но статуи не способны слышать. Они навеки глухи к чужим мольбам, они навеки — холодный камень. А Се Лянь давно уже не небожитель — молитвы и сила, заключённая в них, не дойдёт до него. «Холодно. Так холодно». — Я спасу Вас, Ваше Высочество. Только найдитесь. «Больно. Как же больно. Кто-нибудь, прошу, спасите».