Балансируя на грани

Близилось начало сентября. Солнце висело на небе яркое, словно лето и не заканчивалось: для Юры, у которого на душе вечно скребли кошки, такая погода казалось нежной и сказочный. Он любил солнышко, тянулся к нему, как росток. Когда было солнце, можно было сбегать из дома, где орудовала злая мать, вечно недовольная его присутствием, его мохнатыми волосками, торчащими на голове пухом, его нежными голубыми глазами, которые выдавали в нем ту природу, которой в нем быть не должно. Ей не нравились его движения — тихие, заученно тихие (потому что он вечно куда-то крался в своей жизни), лёгкие, как летний ветерок, и женственные. Юра знал, что его не любит не только мать. Все вокруг озирались на него с презрением — омега. В нем было то, что принадлежало по природе женщине. А он был ошибкой программы, хитрым сплетением генов. Он часто думал, почему, почему же такого не происходит с женщинами? Почему девочки-альфы ещё на стадии зарождения погибают. А он выжил. И жил до сих пор. Но Юру тяготили эти мысли не так много времени, что он начинал мучиться от их назойливости. Ему нравилось жить. Нравилось уходить в поле (с матерью они жили в селе), трогать лепестки цветов, падать спиной на мягкую колышущуюся траву и смотреть в небо, где плыли своей медленной процессией облака. И ему почти сладко было жить на этом свете, почти вполне был он счастлив, если бы…Если бы не школа. В соседнем селе от того, где проживал Юра, была старенькая и почти вымирающая школа, где училось всего несколько десятков человек. Но когда отец Юрки был ещё жив, он твердо настоял, чтобы его сын "вырос человеком" и натаскал Юрку, чтобы он сдал вступительные испытания при ближайшей городской школе. Она оказалась ещё и престижной. Так Юра и попал в "городскую среду", где, несмотря на возложенные надежды, не было так уж и хорошо…Он улыбался своим одноклассникам, улыбался ребятам из других классов, но им не нравилась его улыбка. Не нравились и волосы, вьющиеся и по-девичьи спадающие на лоб, обрамляющие лицо. Им не понравилась одежда, на которую наскребла последние деньги его мать — тогда ей хотелось быть за своего сына горой. Не понравилось, как дрожит его голос, когда он, взволнованный и растерянный, смотрел на своих обидчиков и пытался ещё всё исправить, подружиться и понравиться ребятам… Спустя неделю, закрывшись на чердаке, Юрка плакал, оглаживая один синяк за другим на своем теле и пытаясь понять, почему же он не такой как все. Внутри поднималось что-то жгучее, сильное и опустошающее. Он почти ненавидел себя. Но потом Юра осознал: он ничего не сможет сделать с тем, что родился омегой. И этот мир, мир, который он может видеть и осязать сделал его таким, какой он есть сейчас…У него есть руки, у него есть ноги, он может слышать и видеть, он может чувствовать всю красоту этого мира. А что же нужно ещё? Его жизнь не будет простой, но он, несмотря на это, несмотря на боль и осуждение окружающих, может радоваться каждому новому дню, подставляя лицо под рассветное солнце. *** Юра встал рано. Он хотел проснуться и почувствовать этот день по-настоящему, поэтому переодевшись он тихонечко выскользнул на лестницу, крадущимися шагами спускаясь вниз. Вскоре он вышел на улицу, где было волшебно: солнышко только-только проклевывалось в небе, и было по-утреннему свежо. Он ходил по дорожкам и вдыхал свежий воздух. Ему не хотелось думать, но в голову вновь пришли мысли о нем… В седьмом классе Юрка начал изучать физику, как и все остальные, конечно. От других он знал понаслышке, что физика это мучительное сборище формул, огромных расчетов и непонятного материала. В общем-то так оно и было. Юрка учился откровенно плохо (несмотря на весьма внушительный старт). Все чаще шли разговоры среди учителей, что он не справляется, что ему положено учиться там, в своем селе, и что пора бы его отчислить. Но директор давала ему шанс. Все потому, что он старался. Он по-настоящему старался. Но физика стала ужасной преградой на его школьном пути. Первые два года он вытягивал предмет на тройку, так как учительница была ласковой и доброй женщиной, она просто была не в состоянии поставить ему двойку. Она любила своих детей, но также была справедливой и выставляла только заслуженные оценки. А вот потом… Он помнил до сих пор. Это был первый их урок. Все знали только одно: в школу перевелся новый учитель. И казалось, что он словно был выходец из какого-то аристократического общества: он выглядел роскошно. На нем всегда был дорогой костюм, дорогие же часы, прическа его была всегда уложена так, что ни один волосок не торчал, лицо было свежим, почти молодым(он был в том возрасте, когда мужчина ещё свеж и красив зрелой молодостью). Все выходило так, что человек он без единого изъяна, а как известно, быть того не может. Многие ждали, что он окажется занудным до мозга костей или слишком вычурным в своей аристократичности. Но в первый же день он произвел на детей неизгладимое впечатление. Юра помнил, как он встал у учительского стола, как-то по-особенному заложив руки в карманы (так, что это не выглядело фамильярно), оглядел класс своим спокойным, но одновременно с тем строгим взглядом. Юра помнил, как этот странный взгляд коснулся его, словно огладив, и он, кажется, уже тогда понял, что этот человек станет его мучителем. Он будет мучить его не только там, в стенах этого кабинета, но и за его пределами. И внутри было чувство…Такое необычное и яркое, сравнимое тогда с тонкой натянувшейся струной, которая слегка вибрировала, и все в тот момент казалось осязаемым: его взгляд, голос, аура, исходившая от него. Когда он заговорил, у Юры захватило дух и перехватило дыхание. —Добрый день. Как вы уже знаете, я ваш новый учитель физики. Давайте познакомимся. Мое имя - Валерий Сергеевич. Чтобы я мог запомнить вас, устроим перекличку. Его голос был бархатным и таким же спокойным, как и взгляд. Юра не мог понять, почему же этот голос так привлекал его, почему так обволакивал его изнутри. Ему казалось, что внутри все дрожит, и глаза искали его, он пытался ненароком взглянуть на стоящего возле стола мужчину и держащего каким-то особенным, красивым жестом журнал в руке. Но ему отчего-то было страшно и стыдно. Когда Валерий Сергеевич почти добрался до его фамилии, последней в списке, Юра всё-таки поднял на него свои голубые и робкие глаза. —Фионов Юрий. — Валерий оторвался от чтения списка, и глаза его сразу же нашли Юркины, в которых плескалось не пойми что. Он словно ждал, когда эти серые спокойные омуты вдруг вновь обратятся к нему, но, стоило ему дождаться, все внутри дрогнуло, сжалось и чуть ли не испуганно Юрка опустил глаза в пол. Он почти неслышно произнес: —Я… Валерий Сергеевич — Юра понял по звуку — выдержал небольшую паузу, а потом мягким движением захлопнул журнал и тут же обратился к классу. —Что ж, приятно познакомиться. Надеюсь на плодотворное сотрудничество. Что тогда произошло с ним, Юра понял уже позже, когда, глядя на учителя, не мог отвести глаз. Он чувствовал, что внутри все трепещет, и его заволакивает восторженная волна — он был влюблен. Так глупо и бесповоротно влюблен. Мысли его вечно метались к нему, он вызывал что-то бесконечно сильное и оглушительное в груди. Юра никогда не знал такого чувства. Оно было мистическим, пугающим и затягивающим все глубже и глубже… Ему нравились парни из других классов раньше, он заглядывался на них. Но это был не более, чем простой интерес. Кажется, он даже влюблялся, но не так сильно, чтобы ноги его слабели, а голова кружилась…Конечно, дело могло быть в том… …что Юра боялся Валерия Сергеевича больше смерти. Он не позволял Юре спокойно вдохнуть с момента начала урока и до его окончания. Каждый урок он опрашивал чуть ли не всех в классе для проверки знаний. И Юра не знал, как же ему спастись… —Итак, вопрос: «Назвать правило буравчика. Для чего оно применяется?» На него ответит…—Валерий Сергеевич оглядел класс, найдя взглядом сидящего как на иголках Юру. — Фионов, отвечай. Юра помнил, как тогда у него все оборвалось внутри. Именно в тот день он не был готов к опросу, именно тогда вечером мать злилась на него сильнее обычного, и ему пришлось бежать из дома, как сумасшедшему. Он знал, что, опустив глаза в тетрадь, выдаст себя окончательно. Он смотрел на человека, в которого был так сильно влюблен, и видел в нем безжалостного диктатора. Сердце билось как сумасшедшее… —Я не смогу ответить…—выцветшим голосом произнес Юра. Ему казалось, что он погрузился на морское дно: так же сильно ему заложило уши. В лице Валерия Сергеевича как будто что-то промелькнуло, он наклонил набок голову и глаза, два серых омута, сверкнули то ли яростно, то ли насмешливо. —Фионов, ты не можешь ответить на поставленный вопрос уже в третий раз. Я бы хотел услышать причину. — его голос звучал так спокойно, что в этом спокойствии Юра почувствовал затаенность хищной кобры. Он сжал плотнее пальцы на руках. Юра молчал. Он не мог сказать правду…«Меня бьёт собственная мать, потому что я омега, я почти что живу на улице, потому что боюсь боли, боюсь ее злости, ее рук, которые когда-то гладили нежно по голове, а теперь плотной удавкой сжимаются на шее…» Он не мог сказать этого не только Валерию Сергеевичу, он не мог сказать этого даже самому себе. —Если ты думаешь, что я делаю кому-то послабления, например, из-за его прямого отношения к слабому полу, то ты ошибаешься. — Юра почувствовал, как жгуче и болезненно разжигается пламя изнутри. Юра много раз слышал, как его презирают из-за того, кем он является. Но так больно было впервые. Так унизительно и нестерпимо. Кажется, несколько смешков прошлось по рядам. Валерий Сергеевич слегка задумчиво оглядел класс, чуть сведя брови к переносице. —Тихо всем. — вновь спокойным, присущим только ему, голосом сказал Валерий Сергеевич. — На сегодняшний день я поставлю тебе двойку. Старайся лучше. Юра не думал, что обычная двойка (каких он получал много) может стать настолько стремительным падением в пропасть. Внутри сильно обожгло, и глаза закололи непрошенные слезы. Он стойко сдержал их, но все его лицо приняло выражение сильной и болезненной обиды. Сейчас, гуляя по лесу, Юра думал, что был неправ, что недостаточно готовился. Он осознал: хотелось не того, чтобы его опрос обошел стороной, а чтобы он мог ответить. Ответить так, как понравится ему. Юра жаждал увидеть эти серые глаза, смотрящие на него не с предвзятой высоты, а заинтересовавшиеся им хотя бы на мгновение. На то мгновение, что он бы слушал его.