Балансируя на грани

Юра уже ехал в маршрутке, когда в классной группе написали, что уроки и линейка начнутся позже обычного. Он удивлялся, почему не могли сообщить раньше: обычно о таком предупреждали ещё на каникулах. Ему оставалось только понуро глядеть в пыльное и грязное окно и думать о том, что где-то придется проводить остаток времени. Юра смотрел на маленькие домики и зеленую местность: маршрутка только- только подъезжала к городским кварталам. В рюкзаке лежали лишь дневник и пенал, он не взял с собой ни одну из книг, которые обычно читал по дороге, потому что брал их в школьной библиотеке и сдал все до единой ещё в прошлом учебном году. Музыку он слушать не мог: наушники его были сломаны "шутниками" из школы когда-то давно, а новые он даже не мог осмелиться попросить у матери. Юра уже был в школе незадолго до первого сентября: забирал учебники. И расписание на сегодняшний день у него уже давно имелось, но внутри все равно с волнением билось сердце. Юра едет туда, где может встретить его. Он почти закусывал губу от одной мысли и чувствовал, как щемит и подрагивает в груди. Он хотел его увидеть. Эти месяцы он шатался сам не свой, видя его в своих снах и воображая себе серые глаза, их спокойствие, опасное и вместе с тем завораживающее. Когда он гулял у реки и в лесу, всякие природные звуки (трели, шум воды, колыхания ветра) будили в самом сердце то жаркое волнение, сладкое и болезненное, которое мучило Юру…Он скучал. Это было страшно осознавать, так страшно, как прикоснуться к чему-то запретному или святому. Он помнил все до мелочей: уложенные волосы, приятный свежий цвет лица, его притягивающее загадочностью выражение, дорогой и сидящий так впору костюм, его руки, сильные и, кажется, властные, но двигающиеся так мягко и плавно, музыкально и нежно, что только одни они уже завораживали взгляд, его правильные движения, мужской красивый голос и даже запах одеколона… Юра покраснел. Ему казалось, что люди вокруг, сидящая с ним рядом бабушка, — все они знают, о чем он думает. Что одни только мысли горячат кожу. Юра приложил голову на слегка прохладное стекло и вперил невидящий взгляд туда, в сменяющийся, будто в кино, ряд картинок. Он глядел на столбы с проводами, не вдумываясь и почти не сознавая этого. Ему теперь не хотелось думать, а просто окунуться в пустоту, потому что мысли пробуждали безумный огонь внутри, сжигающий его дотла.

***

Школа гудела непривычно оживленно: наконец ученики повылезали из своих укрытий и пришли пополнять знания, которые им усердно будут вкладывать в красиво причесанные головы ближайший год. Кто-то на линейке чувствовал воодушевление и смотрел с восторгом на выступления ребят, кто-то держался в стороне и хихикал, высматривая в толпе интересующих личностей, кто-то просто недоумевал, почему начало этого ужаса называют праздником. А Юра был, кажется, вне этого процесса, вне этой жизни. Он оглядывал стройные ряды красиво и празднично одетых ребят, в надежде увидеть…Он не знал, что хотел увидеть. Быть может, он ожидал, что хоть каким-нибудь образом ему поручили заботу об одном из классов. Юрка вставал на носки, своими ясными глазами оглядывая все более пристально толпу, все более вызывал у окружающих лёгкое раздражение с немым вопросом (что он там выглядывает и почему готов оттоптать мне все ноги?) И почему-то он не мог остановиться. Глаза все обводили толпу раз за разом, хотя внутри уже разбилась всякая надежда о действительность: его здесь нет. Он увидит его в другом, привычном, виде: Валерий Сергеевич вновь встанет у своего стола как только начнется их первый урок физики в этом учебном году, кинет беглый взгляд серых глаз на уже такую взрослую ребятню и скажет что-нибудь своим бархатным голосом. И в нем не будет ни ласки, ни пощады, в только строгая серьезная выдержка донельзя прекрасного деспота. Громко звучала музыка сентябрьской тематики, линейка подходила к концу, а Юра грустил. На него напала вдруг такая смертная тоска, что ничего не хотелось, а только бежать из этих гадких стен, схватив рюкзак, и ходить по городским улицам, думая о том, как же все это глупо…Как глупо и наивно вот так любить другого. И если б он знал об этом — а Юра убедил себя в тот момент, что он непременно знает — то как смешно бы ему стало. Как предсказуем такой мальчишка, как он. Когда классные руководители повели свои классы в школу, Юра воспользовался суматохой: он ловко юркнул сквозь толпу и преодолел быстрыми шагами расстояние до выхода из школы. Он не мог ничего поделать с этим желанием, оно распирало его и давило изнутри. Он, кажется, удивлялся себе и вместе с тем понимающее соглашался с этим импульсивным решением. Юра не прогуливал школу. Никогда. Но он решился на это в первый же учебный день, в первое сентября. Юра знал, что ещё смешнее, чем он сам, этот его глупый поступок, причина всему: он был раздосадован, что так и не смог увидеть его.

***

Идя по набережной, Юра вдруг осознал по-настоящему всю глупость поступка. Зачем он бредет сейчас по каменным дорожкам вдоль вырытых каналов? Юра глядел вдаль, где высилось серое небо, где накатывались хмурые тучи и чувствовал, что внутри болезненно пусто. «Если я пойду сейчас домой, меня ведь там никто не ждет», — подумал Юрка. Он давно уже знал это чувство, расползающиеся изнутри, опустошающее и стирающее все краски жизни. Ему хотелось иметь друга. Ему хотелось иметь мать и отца. Ему хотелось, чтобы рядом был хоть кто-нибудь, кто поймет его. Но у него никого не было. Он брел, кажется, долго. Какие-то магазинчики по левую сторону ярко светились, привлекали внимание, Юра шел именно рядом с ними: они вызывали внутри своим уютом что-то близкое к успокоению. А потом как-то так вышло, что магазины закончились. С неба полило: крупные капли ударились о мощеную дорогу и, силясь залить все пространство, с остервенением зарядили по всей поверхности земли. Голова Юры почти вмиг стала мокрой, и кудрявые волосы завихрились в порывах ветра, спутались, и начали, некрасиво свисая, лезть в глаза. Юрка снял рюкзак, взяв его в руки, накинул капюшон и, бегло оглядевшись, приметил крышу какого-то высотного здания. Быстрыми шагами он добежал до спасительного навеса. Он встал близко ко входу в здание, заглянул через внешнюю прозрачную дверь и смутился: там, внутри, было красиво и дорого. Вестибюль напоминал что-то роскошное, как в тех немногих фильмах, которые Юра видел: все было отделано мрамором, блестело и буквально кричало о том, что это место не для простых смертных. Юрка, кажется, покраснел, резко отвернулся и спрятался, встав ближе к стене и прижавшись к ней спиной. Он только сейчас огляделся, не зная, на какой улице находится: вокруг было много банков и каких-то ещё крупных зданий. Он понятия не имел, как оказался здесь. Юра растерянно выдохнул: он забыл обо всем на свете, бредя по улицам. Как добираться домой? Он даже приблизительно не мог сориентироваться. Улицы были незнакомыми. Чтобы начать искать дорогу назад, он должен был дождаться окончания дождя. А дождь лил чуть ли не стеной, и Юра был счастлив, что у этого негостеприимного (по его ощущениям) здания оказалась крыша. Он стоял, прислонившись головой и плечом к стене, и глядел на противоположную сторону улицы, безлюдную, серую и строгую в своих классических формах зданий и с широким ровным тротуаром. Иногда из здания, под крышей которого ютился Юрка, выходили люди, одетые в строгие деловые костюмы. Они смотрели на него с высокомерным удивлением и, поправляя пальто, шли к подъезжавшей в то же мгновение дорогой машине. Юра не знал, куда себя деть. Эти взрослые люди, их нечитаемые взгляды, выверенные движения и внутренняя уверенность давили на него. Он краснел, отворачивался, пряча рукава куртки с маленькими дырочками за спину. Он уже молил о прекращении дождя, который, кажется, и не думал останавливаться. Глазами он цеплялся за мокрый асфальт, за свои собственные ноги, одетые в старые потертые ботинки и, чувствуя себя беспомощным и лишним в этом месте, пытался сильнее забиться в угол. Внезапно он услышал голос. Знакомый, вызвавший внутри целую бурю, целый калейдоскоп ощущений, хлестнувший резко по всему его существу и заставивший Юру обернуться к его обладателю, потому что по-другому просто было нельзя в то мгновение. Юра увидел его. Внутри словно все оборвалось, сжалось до этого узкого пространства под крышей этого несчастного здания. И все в нем было так знакомо: те же серые глаза, то же строгое свежее лицо, те же властно-нежные руки. Юра смотрел на него долго, будто не мог поверить в существование этого человека перед собой. Будто это видение, готовое рассеяться, стоит Юре отвести взгляд хоть на мгновение. Он что-то говорил по телефону, кажется, водителю машины, чтобы тот подъехал в скором времени. Но Юра не расслышал: в ушах набатом отстукивал пульс. Он боялся того момента, когда он обернется, когда они встретятся взглядами, когда его обожжет изнутри этим жарким ощущением радости и боли. Сладкой боли. И постыдной. И это случилось. То, чего Юра боялся и желал больше жизни. Валерий Сергеевич, чуть нахмуренный, повернулся, наткнувшись на знакомые лучезарные голубые глаза. И Юра не мог более вдохнуть.

***

Валерий Сергеевич ненавидел первое сентября. Это был какой-то странный, тусклый день в его жизни год от года. В этот день всегда звонила его мать. Быть может, для кого-то разговор по телефону с матерью являлся душевной беседой, обменом тёплыми и нежными словами, но для Валерия Сергеевича это было воплощением кошмара. Он предпочитал, чтобы ему не звонили. Срывая страницы календаря, висящего над рабочим столом дома, Валерий Сергеевич думал, что прошло много времени с его первого заявления отцу и матери о том, что он не собирается наследовать семейный бизнес. Потому что ему это не нужно. Однако ж год от года мать не могла успокоиться. Ее терзала эта несчастная мысль, она была не в состоянии смириться с отказом сына. Отец тоже усиленно давил на Валерия. Они много ругались, отдалились друг от друга за считанные месяцы. Последней каплей стало то, что Валерий Сергеевич поступил на педагогический факультет. Отец тогда был в ярости, Валерий помнил, как бешено горели его глаза, как он побледнел от злости и, влепив сыну знатную пощечину, сказал, что он может не рассчитывать на семейные деньги. Полгода он жил на собственные сбережения, едва находя деньги на еду и проезд до универа. Но он усердно учился, закрыв первую сессию на отлично. Тогда отец пригласил его на ужин для разговора. «—Я погорячился, Валерий. Мы оба знаем, что я не способен бросить сына на попечение судьбы. Но знай: я не прощу тебе твой выбор и всегда буду помнить об этом». Тогда Валерий внутренне ухмыльнулся: его рождение обязывало жить по указке. Быть может, он и плыл бы по течению, переняв отцовский бизнес, развивая его дальше, женившись в будущем, заведя детей и навязав им этот же бизнес. Но он решил жить так, как хочется ему. И поэтому, имея многие удовольствия жизни, недоступные простым людям, он учил детей практически из обыкновенных семей в школе. Ему это нравилось. Ему казалось, что в этом есть его воля, его желание, а оттого Валерию это нравилось по-настоящему. Но первое сентября вытягивало из него все моральные и физические силы. Как и в этот раз. Мать позвонила ему около полудня. —Сынок, я настаиваю, чтобы ты пообщался с одним представительным человеком сегодня. Хочу, чтобы ты развивался и вкладывался в свое будущее. Сколько ты заработаешь, если будешь обычным учителем? Валерий Сергеевич недовольно свёл брови, стараясь неслышно выдохнуть, что не являлось возможным: он был раздражен. Мать давно хотела свести его с каким-то потенциальным партнёром. Для этого ему нужно было явиться в отцовский банк. Желания не было никакого. Но сколько могла продолжаться эта старая история? Если он разрушит все надежды матери на то, что в нем вспыхнет хоть искорка желания…Если он порушит все ее мечты и веру одним сегодняшним разговором, то, быть может, все закончится? Он покрутил эту мысль в голове как привлекательную и ответил: —Хорошо, мама, я поговорю с ним. Ко скольки подъехать? На другом конце трубки мать радостно воскликнула: —Господи! Валерочка, как я рада, что ты согласен! Я думаю, тебе понравится его предложение, милый. Прошу, только выслушай его до конца. — она немного помолчала, словно что-то обдумывая. — Ко скольки подъехать…А ты сегодня не работаешь? —Нет, мама. —Замечательно! Тогда приезжай часикам к двум, хорошо? —Хорошо, мама. К концу разговора Валерий осознал, что день сегодня точно не из лёгких. Он собирался укоренить уже давно наметившийся семейный разлом. Он знал, что мать очень впечатлительна и может долго отходить от всяческих ссор, а поэтому нельзя было растягивать этот болезненный перелом. Сегодня. Раз и навсегда. В банке он провел около часа, слушая человека, который был ему неинтересен: быть может, он говорил слова, восторгающие многих амбициозных альф. Но Валерий Сергеевич давно остыл и испытывал отвращение к подобным речам. Он вежливо отказал мужчине, встал с дивана и ушел, точно зная, что матери будет обо всем доложено. Он собирался позвонить водителю, который должен был его забрать у входа и отключить звук на телефоне. Ближайшие два часа он будет разрываться от звонков матери. Выйдя на улицу и набрав заветный номер, Валерий Сергеевич испытал ещё большее уныние из-за страшно разыгравшейся непогоды: дождь, довольно сильный, хлестал по земле. Михаил (водитель) ответил почти сразу же. Они сговорились, что он вскоре подъедет. Валерий не успел положить трубку, как ощутил на себе внимательный взгляд, цепкий, выжидающий…Он обернулся, убирая телефон от уха и опуская руку вниз. На миг он совершенно растерялся. Здесь, почти рядом, стоял мальчик. Фионов Юрий из десятого "А". Он помнил хорошо эти глаза: небесные, чистые и наивные. Наивные до ужаса. Эти глаза давно не давали покоя. Валерий Сергеевич и сам не мог понять, что в них вызывало такое сильное раздражение: юношеская глупость ли, почти девичья нежность или же то, что они смотрели на него с таким…Он даже не мог подобрать нужного слова. Сейчас это было неважно. Мальчик был весь мокрый и, наверняка, сильно замёрз. И почему-то забился в самый угол там, где крыша плавно переходила в стену. Видно было, что ему здесь неуютно, что его смущает внимание людей, выходящих из банка. И, конечно, для него было совершенно неожиданным то обстоятельство, что они встретились здесь. Валерий Сергеевич чувствовал необходимость заговорить с ним, потому что знал, что может помочь. Но этот мальчик…Сколько раз Валерий Сергеевич хотел поговорить с ним о накопившихся проблемах? Кажется, много. Он все пытался остановить его где-нибудь в коридоре школы и спросить, почему же ему так не даётся физика. А он все бежал куда-то, прятался за светлой кудрявой челкой, так осторожно и незаметно прокрадывался сквозь толпу, будто…Валерий Сергеевич и сам не знал причины вечно обращенного внимания к мальчишке. Он даже не знал, что должно было быть после этого "будто", но он понимал, что ничего хорошего ждать не следовало. Валерий Сергеевич вынырнул из своих мыслей, когда к банку подъехала машина. Он обернулся на нее, задумчиво нахмурившись. —Фионов…— он замялся, так и не начав фразу, но все-таки продолжил: —Юра, ты почему здесь? Мальчик вздрогнул от неожиданного обращения…И Валерий Сергеевич знал сам, чувствуя неловкость, вязнущую на языке, что впервые назвал его по имени. Желание помочь мальчишке вдруг остро вспыхнуло в его груди: он стоял, одиноко прижавшись к стене и трясся от холода. Волосы его растрепались, намокли и не стояли привычной кудрявой кучей на голове. А губы, кажется, посинели… Что-то острое и как будто нежное возникло внутри, и Валерий Сергеевич незаметно поежился, отгоняя это странное и непривычное чувство. —Заболеешь же…Поехали со мной, подвезем тебя до дома. Юра ошеломленными глазами нашел глаза напротив, и какой-то глубокий сильный страх сжал мальчика изнутри: он замотал головой, едва приоткрыв губы. Руки его, кажется, сильнее сжали рюкзак, и весь инстинктивно он вжался в стену. —Я…—только и произнес он, пытаясь хоть как-то выразить то, что желал сказать. —Нет, я…не могу. Щеки его отчего-то порозовели, он опустил свои голубые глаза в землю и нервно начал перебирать брелок замка на рюкзаке пальцами. —Ты боишься ехать со мной? — Валерий Сергеевич вымолвил это прежде, чем успел подумать. Давно он не понимал этого мальчика…С самого первого взгляда на него. Он был другим. Внутри него скрывалось что-то сильное, чистое и болезненное, которое заманивало все сильнее, все сильнее вызывало желание прикоснуться к этому…—Знаешь…Дождь вряд ли скоро прекратится. Валерий Сергеевич подошел ближе, кивая Михаилу, который уже заждался его. —Если ты боишься, мы высадим тебя у автобусной остановки или у метро. Согласен? Он робко поднял свои глаза, глубоко, но у самого края радужки, плескалось что-то теплое, почти радостное, но взволнованное. Валерий Сергеевич улыбнулся уголками губ в ответ. —Пойдем, я сяду с тобой сзади, не волнуйся. Валерий Сергеевич шел до машины, уже глядя на Михаила, который хотел встать и открыть, как полагается, дверь. Мужчина сделал ему знак рукой, призывая оставаться на месте. Дойдя до двери, Валерий Сергеевич обернулся на мальчика, застав Юру врасплох: так странно это было, его взгляд, лицо, выражение в нем…Что-то хрупкое и вместе с тем ощутимо сильное плескалось в его глазах, жаркое и нежное, как жажда, сладкая жажда притяжения…Внутри у Валерия Сергеевича вспыхнуло осознание, он, кажется, нахмурился, но не смог отвести взгляда ещё жалкие три секунды…Потому что это было красиво. Потому что эти голубые глаза наконец сознались в истинной причине долгих и чувственных взглядов. Потому что это лицо в каждой его черте словно говорило:"Ты тот, кого я желаю видеть, кого хочу ощущать рядом всем своим существом". И это было по-настоящему красиво. И внутренний жар мальчишки передался и ему…Валерий Сергеевич ощутил, как что-то ползет по ребрам, странно возбуждает нервы. Наверное, он не заметил это так явно в то мгновение, наверное, не осознал, но стоило ему очнуться от наваждения и вернуться в реальность, он почувствовал, что сердце чуть трепетно отстукивает внутри. Валерий Сергеевич отвернулся, распахивая дверь машины. Голос отчего-то огрубел, стал жёстче. —Садись здесь. Мужчина почувствовал, как мальчонка внутренне вздрогнул, осознал, что отдался во власть чувства, забылся и сказал глазами то, что не осмелился бы никогда произнести вслух.