Балансируя на грани

Юра в очередной раз пытался двинуть нижней челюстью в попытке приоткрыть рот, но как и в прошлые — ощутил неприятную волну боли. Гриша умел драться, этого у него было не отнять. В их стычках всегда было негласное правило: Гриша бил Юру в места, которые он позже мог бы прикрыть одеждой, а Юра прикрывал побои и прятался за длинными рукавами, воротником и брюками. Сегодня он нарушил их общий закон. —Юра, что это за тип?! Почему он проявляет столько агрессии в твою сторону? — Рома принес пакет со льдом, который нашел на кухне. Юра знал, что друга сейчас интересовало явно другое обстоятельство их встречи с Гришей. Ее кульминация, так сказать. Но, видимо, спросить об этом ему было немного неловко. Мальчик выхватил у Ромы из рук пакет, благодарно улыбаясь, и приложил к пострадавшему месту. —Ты же расскажешь мне все по порядку? Пожалуйста! Я волнуюсь за тебя. Юра горько улыбнулся: ещё недавно он клялся себе, что не расскажет друзьям об издевательствах в школе. Он думал, что это испортит его в их глазах, словно подтвердит его ничтожность и отсутствие элементарных навыков коммуникации. Сейчас ему хотелось…выговориться. —На самом деле, рассказывать почти что нечего. Гриша(его так зовут) — мой одноклассник. Он невзлюбил меня сразу, как только я перевелся в эту школу. У него особая ненависть к омегам мужского пола. И он любит вымещать агрессию на тех, кто ему не нравится. Поэтому он… —Он бьет тебя?! Вот урод! — Рома вскочил со стула, на который успел присесть, когда Юра начал рассказ. Стул не выдержал бурной экспрессии и шумно завалился набок.  Рома начал ходить по помещению влево-вправо, беспокойно что-то раздумывая. —Юр, почему ты никому об этом не сказал? Его надо наказать, да что там — запереть в колонии для подростков, вот что я думаю! Конченый придурок! —Меня бы не послушали, Рома… — Юра устало опустил голову, стараясь удержать лёд рукой, чувствуя, что его холод приносит облегчение. Внутри было почти до наслаждения пусто. —Не послушали бы? Или ты…ну, этого самого… — Рома подошёл ближе к столу, за которым сидел Юра, опираясь на руки и утыкаясь решительным взглядом в опущенные глаза друга. —Этого самого?.. Рома беспокойно зачесал волосы на затылке. —Ты поцеловал его, мало ли что там у вас… Юра сначала ошеломленно выдохнул, чувствуя, как его удивляет логическая цепочка, которую проделал Рома, а потом звонко рассмеялся, осознавая, что смех все-таки нервный. —Я не влюблен в него и никогда не был. —А что насчет него? Первая мысль подсказывала Юре, что это совершенно абсурдная теория в отношении явно ненавидящего его Гриши. Но вторая заставила задуматься всего на секунду. Ведь Юра и сам задавался вопросом последние недели две, почему парень так странно себя ведёт. К чему эти многозначительные задумчивые взгляды и эта таинственная отстраненность? Как он сказал… Хотел попробовать Юру? Разве склонялся бы к подобным действиям Гриша, если бы считал Юру отвратительным и совершенно лишенным привлекательности? Однако, подумать, что Гриша может быть вообще в кого-то влюблен, а уж тем более в Юру, все же казалось абсолютно абсурдным. —Влюблен? В меня? Рома улыбнулся странной коварной улыбкой, поднимая с пола упавший стул и вновь садясь на него. —Именно так. Я видел, как он смотрел на тебя после того, что ты сделал. Слушай, а ты смелый…Я бы на такое не решился! Вообще отличная идея была. Ты застал противника врасплох. —Постой, Рома. Почему ты так решил? Он все это время говорил мне, что ненавидит меня. Рома посмотрел на Юру взглядом, полным недоумения, и, вдохнув полной грудью, принялся методично объяснять свое видение ситуации. —И ты поверил? Это его защитная реакция. Он по-другому не умеет, Юра! Он — идиот и придурок! У него проблемы с выражением чувств. Он не понимает себя, не понимает, как правильно выражать симпатию. Все, что ему привычно, — властность, подчинение и агрессия. Поэтому все то, что непривычно, он выражает через ему известные способы. То есть, тебе влетает сильнее остальных, потому что ему хочется твоего внимания. К тому же он ещё и признать это не может, как ты и сказал, у него особая ненависть к мужчинам-омегам. Конечно, я его не знаю так хорошо, как знаешь ты, но пока что я вижу ситуацию именно так, как описал. Юра чувствовал, что слова Ромы действительно недостающими частичками пазла встраиваются в туманную картину их взаимоотношений. Но он не мог в это поверить. —Даже если так, то что мне с этим делать? — Юра обреченно выдохнул, чувствуя очередной спазм в районе нижней части лица. Рома задумчиво постучал пальцами по столу. —На этот вопрос я тебе не смогу ответить. Сейчас он, вероятно, будет думать и прокручивать сегодняшнюю ситуацию в голове. Может быть, что-то изменится. — Рома задумчиво посмотрел Юре в лицо. — Все-таки я очень рад. —Чему? — Юра вопросительно свёл брови к переносице. —Тому, что у тебя нет чувств к этому уроду. Это была бы дерьмовая история. Не представляю, как тяжело любить человека, который причиняет тебе столько боли. Юра горько улыбнулся, чувствуя, как печет в районе груди. Сейчас был идеальный момент рассказать Роме о нем. Но Юра все же решил помолчать.

***

На месте удара образовалась нехилая гематома черно-фиолетового цвета. К тому же Юра только с усилием мог открывать нижнюю челюсть, из-за чего ему стало трудно говорить. Как идти в таком состоянии в школу — Юра не представлял. Еще страшнее становилось оттого, что в скором времени они обязательно встретятся с Валерием Сергеевичем и он будет наблюдать этот прекрасный цветок, раскрывшийся букетом различных оттенков фиолетового, на его лице. Было стыдно. И страшно. Казалось, Юра окончательно падает в глазах учителя: от звания “проблемного ребенка” его отделяло разве что отсутствие участия во всяких хулиганских потасовках. Интересно, он скривится, увидев этот красочно налившийся синяк, или сделает вид, что ничего не заметил?  На самом деле, Юре не очень хотелось знать ответ на этот вопрос. Он усилием воли заставил себя перешагнуть порог школы. Обычно утром у поста охраны дежурил один из учителей, контролируя состояние и внешний вид учеников, чтобы отправить явившихся нарушителей порядка сразу домой без разговоров. Юра знал, что часто там можно было встретить Елену Андреевну. Она особенно любила такой вид надзирательства — в нем было что-то властное и унизительное. Особенно отличившихся на ее уроках учеников ей нравилось задерживать и отчитывать по всяким пустякам: в один прекрасный день ей не нравилась обувь, на которой было много пыли, в другой — куртка, вся мокрая от дождя, в третий — отсутствие пакета со сменкой. Юра шел в школу и чувствовал, что с каждым шагом сердце бьется чаще от неприятного предвкушения расправы. Он так и не смог придумать, чем закрасить расцветший на лице синяк.  Он крепко пожалел, что не попросил у Риты явно имеющийся у нее тональник, — вчера он, кажется, был взвинчен, обескуражен случившемся и совсем потерялся в событиях и их последствиях. Поднявшись по ступеням, Юра перегнул через одно плечо рюкзак на грудь и начал, не снимая, отыскивать в карманах пропуск. Каждый раз его пугала мысль, что он мог потерять тонкую пластиковую карточку, без которой Елена Андреевна явно не допустила бы его в школу. Юра был звездой утреннего контроля. Как впрочем и всех остальных мероприятий — его персону любили промыть до нитки везде. Поэтому он следил за внешним видом практически всегда: гладил брюки и рубашку, всегда носил сменную обувь, в дождь брал с собой зонт, чистил свои ботинки и до дрожи в пальцах контролировал местонахождение пропуска. Сегодня он лежал в том самом кармане, где и всегда, и Юра выдохнул с облегчением. Юра решил, что прикроет лицо вечно лезущиими в глаза волосами, которые давно уже стоило подстричь. Он не посещал парикмахера — вечное отсутствие денег приучило его стричься самостоятельно. Стрижка представляла из себя испытание: кудри ложились в незамысловатую прическу всегда непредсказуемо, стричь затылок Юре приходилось с помощью двух зеркал, поставленных друг против друга так, чтобы было видно, что он делает сзади руками. Поэтому он долго отращивал волосы, прежде чем снова решиться их отстричь. Сейчас, казалось, это на руку. Он низко опустил подбородок, почти касаясь им груди, и, запоздало осознав, что плохо видит происходящее впереди него, пошел по памяти. Юра удивленно заметил, что на входе нет извечной очереди, и никто не отчитывает провинившихся учеников рядом высоким хриплым голосом. Юре очень хотелось посмотреть, кто же стоит рядом с охраной, но секундное поднятие головы могло стоить дорого: если и не Елена Андреевна, то кто-нибудь другой мог заметить сине-черную отметину на его лице и сразу повести, например, к директору. Юра напрягал глаза, вглядывался в малейшие очертания ног или хотя бы обуви дежурного учителя до такой степени, что не заметил, как сильно и достаточно болезненно налетел на ограждение. От удара Юра чуть отшатнулся, не сумел удержать равновесие и начал заваливаться набок, хватаясь рукой за ограждение. —Юра, осторожнее! — он узнал этот голос, и внутри болезненно дрогнуло. Все повторяется по кругу, сколько бы не длилось их время. Юра всегда делает что-то абсурдное рядом с ним, страдает и пытается подняться, но становится от этого лишь смешнее. Более жалким. Теплая сильная рука подхватила его за плечи, и Юра почувствовал легкий запах, исходящий от его волос. Видимо, какой-то дорогой шампунь.  Приятно… Юра закусил губу. —Так, держишься на ногах? Несильно ушибся? — Юра мотал головой, боясь поднять на мужчину свой взгляд. Было стыдно увидеть в его глазах презрение, когда он будет рассматривать изуродованный подбородок. —Да…Спасибо… Ему хотелось, как и в прошлые разы трусливо сбежать без разговора, сославшись на отсутствие времени или не сославшись даже ни на что.  Юра чувствовал, как мужчина напряженно вглядывается в его лицо, которое он опускал тем ниже, чем усерднее Валерий Сергеевич пытался понять причину отсутствия зрительного контакта. С замиранием сердца он ощутил на своих волосах теплую мужскую ладонь. —Не надо! — от страха и тревоги быть разоблаченным Юра сам поднял подбородок, встречаясь с чужими зачаровывающими глазами. Юра любил его глаза. Красивые и спокойные, словно морская гладь в штиль, они всегда смущали его тем очарованием, которое просыпалось в груди при взгляде на них. Сейчас на самом крае радужке разливалось волнующее беспокойство. Валерий Сергеевич медленно опустил взгляд, натыкаясь на предмет Юриного стыда. Сердце в груди пропустило волнительный удар, и Юра почувствовал, как мгновенно вспотели ладони. Хотелось отвернуться, вновь закрываясь копной непослушных волос, и трусливо сбежать, а после со страхом ожидать их следующего урока. —Юра, что случилось? — мальчик пугливо добрался до учительских глаз, словно готовясь к расправе. Но… Странная нежность, ласковая и волнительная, вдруг всколыхнулась в его глазах, губы приоткрылись, и Юра не мог отвести взгляда от его красивого лица. Если бы я только мог сказать, какой ты красивый. —Иди сюда, отойдем в сторонку. — мужчина ошеломленно подхватил Юру за плечо, и, сказав пару слов охраннику, отвел его к скамейкам, где никто не сидел и никто бы не смог услышать их разговор. Юра привычно мял пальцы и волновался. —Кто-то…ударил тебя? Кто это сделал, расскажешь? Юра и сам не знал, что выискивает в толпе взглядом, он то и дело метался от лица к лицу проходящих мимо ребят, отчаянно надеясь, что появится причина, освобождающая его от напрягающего разговора. —Юра, не сбегай, пожалуйста. Нам уже давно пора поговорить. Я так думаю. Мальчик почувствовал, как по телу пробежала толпа волнительных мурашек, а потом сердце пропустило сильный, ощутимый удар, разливающийся захватывающим стыдливым теплом по рукам и ногам. Я вел себя некрасиво. —Кто это сделал? Это нельзя так оставлять, понимаешь? — Валерий Сергеевич смотрел прямо Юре в глаза, которые мальчик устремил в плиточный пол.  —Я…упал… — щеки заалели, когда Юра осознал, как глупо и откровенно лживо звучат его слова. Валерий Сергеевич нежно улыбнулся, тяжело вздыхая. В его лице не было упрека, только трогательная теплая грусть коснулась губ и глаз. —Ты не хочешь говорить со мной об этом? Чувство вины кольнуло по ребрам, и Юра напряженно свёл губы в одну тонкую линию. Признаваться не хотелось, не хотелось, чтобы он был втянут в мир чужих проблем, болезненных, колких и ломающих… Я боюсь того, что ты скажешь. Боюсь, что это может навредить и тебе. —Я… — Юра приоткрыл умоляюще губы.  Не спрашивай…Не будь со мной так добр, я куплюсь. И ты исчезнешь… Уже исчезаешь. —...не могу… — Юра сглотнул, чувствуя в горле волну неприятной боли. Ему хотелось прикрыть лицо руками, исчезнуть, раствориться, чтобы раз и навсегда замолчать. Разве может быть приятна исповедь человека, у которого крошится жизнь? Песчинка за песчинкой распадается из-под ног песчаная земля, не крепкая, давно уже умирающая и не дающая никаких плодов. Разве хочется порезаться чужим стеклом, больно впивающимся в горло? Заразиться болезнью, медленно разлагающей сердце? —Ты боишься, потому что шантажируют? — Валерий Сергеевич склонился ниже, начав говорить тихим голосом, больше похожим на шепот. — Я во всём готов тебе помочь. Вместе мы сможем больше, всегда можно найти выход из ситуации, даже когда кажется, что его не существует. Юра пугливо кинул на мужчину измученный взгляд. Вся боль и страдания вгрызлись в губы, вот-вот готовясь сорваться с них, пугающим потоком растекаясь в груди, поднимаясь и разжигая пожар. Юра прикусил их до крови изнутри. Ему казалось, что он задыхается, что слезы сами искрящимися болезненными искрами посыпятся из глаз градом.  Нужно уйти. Сейчас же. Иначе я… Юра резко поднялся, чувствуя солёную влагу на губах. Он не мог издать ни звука: горло свело болезненным спазмом и хотелось только одного — снова и, кажется, окончательно сбежать. Он уже готовился направиться к лестнице, под которой мог бы незаметно проронить свои слезы и прийти в себя, но, сделав только один неловкий полушаг, почувствовал, как натянулась ткань рубашки. —Юра, пожалуйста, ты всегда сбегаешь…Ты мне совсем не доверяешь? Ты меня боишься? Валерий Сергеевич придержал его правой рукой, всеми силами пытаясь заглянуть Юре в глаза, удерживая за безвольно опустившуюся руку.  —Ты только плачешь и мучаешься, я же знаю…Но все сносить в одиночку — ужасно тяжело. Что будет, если это тебя сломает? Юра улыбнулся сквозь капающие на пол слезы. Уже давно сломало. Давно и бесповоротно отстучало его счастливое время. Он думал со всем покончить, разорвать прошлое и мучительное будущее бурным потоком сине-черной реки одним прекрасным летним вечером три года назад, однако… Видишь, я живой? Дышу и хожу по этой земле…Но главное — по одной с тобой. Валерий Сергеевич обошел его стороной, чтобы вновь встретиться лицом к лицу, потому что казалось — так ближе. Он вздрогнул, когда увидел, как плачет мальчик. —Не могу, простите…Я просто не могу…Спасибо вам. Юра выскользнул из его рук, казалось, так быстро и ловко, что поймать его было невозможно. Ускользнул, словно тень в глубокой суровой ночи.

***

Юра выходил из школы, кутаясь в шарф. На улице уже ощутимо морозило, мальчик невидящим взглядом высматривал уже позолоченные деревья с одиноко падающими на землю листьями. Они кружили в воздухе, обреченно приземляясь на асфальт. Их жизнь была окончена — ложась на землю, они засыхали, замирая в изуродованных позах, и принимали безжизненный вид. Юре не хотелось ни о чем думать: он чувствовал, как в груди беспокойно ревет страшная сжигающая буря, способная уничтожить его вновь. Ведь я сам убегаю от него? Он протянул руку, а я отвернулся. Юра мечтательно полагал, что, получи он примирительный разрешающий жест, сможет ухватиться за него, исправить ошибки и пробелы, сможет приблизиться к нему.  Он думал, что это произойдет само собой: чувства, испытываемые к этому человеку, притягивали к нему, словно магнитом.  Но Валерий Сергеевич хотел другого, и Юра понял эту истину сам: как бы ни было страшно и до отвращения уязвимо рассказывать о своих слабостях и призраках прошлого, он должен был поделиться ими с тем, к кому хотел стать ближе. В воображении он всегда надеялся молчать о событиях своей жизни, быть рядом с ним молчаливой тенью. Он считал, что они смогут создать будущее, у которого нет связи с прошлым. Ты был глупцом. Трусливым глупцом. На языке горчило неприятным сожалением, казалось, больше Юра не сможет искать у него поддержки…Он гордо отвернулся от сочувствия человека, который ему был дорог. Да, Юре не хотелось ни о чем думать. Окунуться бы в воду с головой, где ни шумов, ни гравитации, и зависнуть надолго, вглядываясь в пронзающие толщу воды лучи света. Он помнил, что решил главное: смерть  — лишь быстрое избавление от страданий, поражение в борьбе за спокойное и рассудительное безразличие, когда терзающая боль и чувства просто остынут, переварятся, превратятся в труху и развеются по ветру. Теперь он знал: у него будут друзья. Его опора. Ты многому научил меня. И твои уроки ещё не закончились. Юра плыл по течению. Всегда. Не зная, куда заведет его скупая на события жизнь, он шел по дороге, никуда не сворачивая и ничего не пробуя. Но даже так — к чему привело его с ним изматывающее взаимодействие? Ты все же заметил меня. Значит, плыть по течению не так уж и плохо? Юра остановился у калитки, вдыхая холодный воздух. Когда ему становилось плохо, мир окрашивался бесцветно-серым, ему нравилась чувствовать, как промерзают пальцы и нос, как ледяной весомый воздух вливается в легкие и связки замерзают, — может быть, он просто глушил свою боль другой болью? Юра заметил чужое присутствие не сразу. Он спешил и вышел из школы самым первым: на посту охраны мужчина осуждающе прохрипел низким голосом наставления о том, что нельзя прогуливать школу и посещать уроки ради простого присутствия. Но Юра редко кого-то слушал, когда дело доходило до банального выживания. Ему нужна была эта работа. У калитки прямо напротив стоял Гриша. Он зажимал между указательным и средним пальцами сигарету, ярко горящую и дымящуюся. Казалось, он не заметил вышедшего с территории школы Юру, но мальчик точно знал, что это не так: Гриша видел его боковым зрением, а отсутствие реакции было его добровольным решением. Он был один и, будто поджидая кого-то, прислонился к ледяным прутьям высокого забора, перебросив рюкзак через плечо. Его не было на последнем уроке? Я даже не заметил. Сегодня он вел себя безразлично, словно отвернувшись от Юры и забывая о его наличии. Слишком безразлично. Юра смог ощутить эту грань: обычно в периоды своего затишья Гриша просто кидал на него быстрые задумчивые взгляды, иногда улыбался многообещающей улыбкой, но все равно не трогал. Сегодня его отстраненность даже пугала: он лишь недовольно поморщился, когда они столкнулись плечами, идя навстречу друг другу в коридоре. Юра сделал вывод, что Гриша не тронет его какое-то время. Он действительно обдумывал свои и чужие чувства. Мальчик прошел мимо обидчика равнодушно, чувствуя горький привкус сигаретного дыма и запах уже знакомого одеколона. Юре хотелось скорее скрыться и убежать, на что у него имелась вполне существующая причина — казалось, он опять немного опаздывает на работу. Адреналин все равно потек по венам, когда Юра услышал, как Гриша, шумно цепляясь замком от рюкзака за забор, тушит сигарету, бросая на уже вялую траву, и начинает плестись следом. Мысли бурным потоком ударили в голову, он старался не выдать своего волнения, осознав, что даже через минуту Гриша никуда не повернул, а шел по Юриным следам. Спокойно. Может, ему в ту же сторону, что и мне. Они шли таким образом долго, до нужной Юре остановки. Внутри кипело странное раздражение, уступившее страху. Казалось, Грише что-то нужно, он хочет поговорить и пытается спровоцировать Юру на разговор, но сам остаётся безучастным. Лишь испытывает чужое терпение. Когда они оказались около железной установки с лавочкой, Юра не выдержал, и, собрав все свое раздражение в кулак, развернулся, готовясь к словесной битве. Он и сам не успел понять, когда же Гриша подошёл так близко: развернувшись, Юра наткнулся лбом на его грудь и, хватаясь рукой за пострадавшее место, болезненно застонал. Гриша улыбнулся нахально, заглядывая мальчику прямо в глаза. Он, кажется, весьма оценил такой расклад событий. —Что тебе нужно? — Юру не смутил прямой зрительный контакт и он смело смотрел в ответ, задержав ладонь на пульсирующем от боли лбу. Гриша приподнял одну бровь, словно играя в увлекательную игру, и пожал невинно плечами. —Что ты сказал? Я совсем тебя не услышал. — он снял капюшон своей куртки, высвобождая красиво уложенную темно-русую прическу, в которую, Юра был уверен, сегодня утром он влил целый литр геля для укладки. В ушах у него ожидаемо были воткнуты наушники. Но Юра знал, что он расслышал все до единой буквы. — Повтори-ка. Юра раздраженно повел плечом, но ему надоело убегать.  Почему ты ведёшь себя, как тебе вздумается? Каждый раз! —Зачем ты ходишь за мной? Гриша выгнул насмешливо бровь, показывая Юре ненавистный белозубый оскал. Он явно часто бывал у стоматолога. Улыбка у него была голливудская, но ее красота внушала только пронзительный и острый страх. —Какое у тебя самомнение, однако. Я шел на остановку. — он широко зевнул, демонстрируя свою скуку, и начиная напряженно вглядываться в подъехавший к остановке автобус. Юра искренне надеялся, что подъехал не тот, который нужен ему. — А тебе, видимо, хочется так думать, зайчик? Он подался вперед, наклоняясь совсем близко, и Юра нахмурился от возмущения. Зайчик?.. Вглядываясь возмущенно в его лицо, Юра заметил яркие темные круги под глазами, будто Гришу настигла бессонная ночь, которая, однако, могла быть следствием его вечных развлечений с друзьями и девчонками.  Внутри беспокойно билось сдавшееся и испугавшееся сердце, Юра замер под напором парня, облизнув предательски губы и выжидающе глядя в глаза. Гриша стоял неподвижно, ощущая мятный запах и чужое дыхание на губах. Когда он увидел, как мокро блеснул кончик языка на нижней губе Юры, в горло вгрызлось жадное и горячее чувство, которое он весь день и вчерашнюю ночь пытался в себе глушить. Оно бурей вцепилась в мешок, гонящий кровь по телу, Гриша был беспокоен, не мог заснуть и в конце концов решил встретиться с одной из сохнущих по нему девок. Он соблазнил ее, пока они пили какую-то дрянь из жестяных банок с привкусом вишни и накинулся, но, сколько бы она не пыталась удовлетворить его маленьким и горячим ртом, он не мог отвлечься и забыться, чтобы не видеть перед собой эти волнующие отчего-то губы. И глаза. Эти чувства раздражали и вместе с тем пробуждали странный интерес. Гриша придвинулся еще ближе, чувствуя сорванный теплый выдох, прикрыв глаза, он хотел воспользоваться чужим замешательством и попробовать ещё раз те вчерашние ощущения.  Удивляясь собственному порыву, он напрочь забыл о своих мыслях…Что он думал о Фионове? Пацан был рождён шлюхой, неспособной родить и выносить ребенка, но отчего-то умеющей по своей природе раздвигать ноги и течь. Рождение ему подобных — ошибка. Грубая ошибка природы. Хотя иногда нужны даже и шлюхи в этом мире. Иначе кто бы ублажал ненасытных альф? В них было столько силы и тестостерона, что нормальная женщина не способна была удовлетворить мужскую похоть. Но Гриша никогда бы не стал пользоваться второсортным омегой, заклейменным обществом. Зачем ему сломанная игрушка?  Хотя интерес, какой же он, когда стонет и плачет от желания, готовый переспать даже с тем, кто несколько лет изощренно издевается над ним, все же брал над Гришей верх. Он почему-то часто представлял его таким, распаленным, жадно глотающим воздух, пахнущий альфами, на кафельной полу того раздражающего туалета, в который Гриша так и не смог попасть. Эта картина возбуждала до отвращения к себе, которое было ему не присуще. Он пытался вбить в себе голову эту простую истину: Фионов тебе отвратителен. Но сколько бы он ни ложился с очередной девчонкой в постель, оглаживая ее ягодицы, ему хотелось сжать ее тонкую шейку, вырвав из нее болезненный и испуганный вскрик, представляя в голове, как этот пацан вместо неё выгибается под ним, моля остановиться. Он не понимал, что происходит. Почему он сейчас поддался порыву и потянулся к его губам?  Почему мятный запах, осевший где-то глубоко в носу, и теплый щекотный резкий выдох так невероятно заводят? Грише хотелось схватить его за голову и, притянув ближе, жадно впиться в его рот. Но Юра вовремя увернулся, отступая на три шага назад. В его глазах читался почему-то кольнувший раздражением страх. Это что, чувство досады? —Что ты делаешь? — он почти шептал одними губами, бегло оглядываясь по сторонам, и немного успокоился, заметив вполне достаточное количество идущих по улице людей. —Так тебе же нравится. Ты начал первый. Гриша прошел мимо, специально задевая парня своим плечом. Маленький отказ раздражал сильнее, чем вчерашний выкид рядом с его друзьями. Они потом не могли заткнуться и смеялись прямо Грише в лицо. Он долго и с пеной у рта доказывал, что не спит с этим грязным мальчишкой. Было бы правильным избить его до кровавых подтеков у них на глазах, но Гриша почему-то не мог. Этот факт раздражал сильнее всех предыдущих. Когда он представлял, как поднимет на него руку также, как и вчера на его дружка, что-то странно противилось внутри, призывая остановиться. Гриша запутался. Заблудился в своих мыслях и желаниях. Вернее было бы сказать устал. Фионов пил из него медленно кровь, и Гриша вымещал на нем свое извечное раздражение. Он не мог оставить эту кудрявую макушку в покое, пока она нарушала покой в нем, избивал тело, которое так хотелось увидеть раскинутыми беспомощно на одеялах и призывно приглашающее его ублажить. Гриша ненавидел мальчишку. И до потери рассудка хотел. Он не хотел в этом себе признаваться. Не мог. Это рушило его гордость и положение, которое он кровью и потом заслужил. Сам. Гриша раздраженно тряхнул головой, проходя мимо остановки, у которой случилось происшествие. Вскоре он ушел, оставив Юру в одиночестве. Все-таки никакая остановка была ему не нужна.

***

Юра выходил из клиники с результатами анализов на руках. Он долго рассматривал таблицы с концентрациями различных гормонов в его собственной крови и вспоминал слова врача. “—В принципе Ваше состояние соответствует типичной картине гормонального сбоя у мужчин-омег. Мы сдавали с Вами анализы в разные дни цикла, что показало нам аномальные скачки показателей, как видите, здесь и вот здесь значения то выходят за верхнюю границу, то не дотягивают до нижней. Успокою Вас — с этим вполне себе можно жить. Мы подберем Вам препарат-подавитель и будем осуществлять контрольные обследования раз в полгода точно. Можно и чаще. Юра слушал его, и на губах все крутился назойливый вопрос, который болью впивался во все внутреннее с самого начала сбоев в его самочувствии. Юра осмелился и со страхом, скользнувшим дрожью в его голосе, робко спросил. —Я когда-нибудь смогу родить ребенка? Юра помнил, как рука врача чуть заметно дрогнула при заполнении медицинской карты, как едва заметно сжались его губы и весь он, Юра чувствовал, напрягся, натянулся, как струна. —Я могу сказать Вам следующее. Абсолютно честно. Мир знает не так много случаев, когда мужчина-омега рожал сам ребенка. Точнее будет сказать, знает очень мало таких случаев. — он устало снял свои очки и сочувственно заглянул Юре прямо в глаза. Даже ласково. — Это статистика, мой милый. Но верю я в другое. Знаете во что? Юра сглотнул болезненно, чувствуя горечь на языке, но все же потянулся за ответом, с тихой дрожью ожидая, что в нем осталось маленькая надежда для него. —Во что? Мужчина повернулся к Юре, словно раскрываясь, и тепло улыбнулся. —В любовь. В яркую вспышку огней, невидимую всем, кроме двух горящих сердец. В чудо, случающееся с тем, кого это чувство наполняет. В силу, с которой влюбленный способен даже горы свернуть. Понимаете? — его теплая улыбка и голос мягким нежным шлейфом коснулись взволнованного и обреченного чувства внутри измученной груди. — Главное, мальчик мой, прошу Вас: верьте в себя, ищите свою любовь, следуйте за ней. Если Вы обречете себя на несчастье, то это несчастье, вероятнее всего, действительно случится. Он говорил так убедительно и так сладко, что Юре хотелось ему верить. —Время. Время убивает возможности. Я говорю своим пациентам мужского пола всегда одно и то же: если вы можете завести с любимым человеком связь как можно скорее, сделайте это. Жизнь с партнером…Знаете, как много это значит для омеги. А для мужчины-омеги? Ещё больше! — в его голосе было столько умиротворенного спокойствия, что Юра слушал его, на минуту забывая о том, как сложна и несправедлива жизнь. — Секс важен и нужен. Он помогает отстроить правильный цикл. У альф и омег, которые являются постоянными партнерами, появляется своеобразная идиллия…Есть много исследований, но, представляете, гормональный фон одного как вода в камне пробивает совместимые черты у другого.  Юре было интересно, Юра слушал зачарованно, но внутри все равно болезненной волной растекалась что-то острое и обреченно-мучительное. —Так что, мой милый, я рекомендую Вам начать половую жизнь как можно скорее. Но только не бездумно, боже упаси! Вам нужен постоянный партнер, который, немного хочу Вас и поучать, сможет в том числе заботиться о Вас и предоставить Вам анализы о том, что он здоров. Последнее время всегда говорю своим пациентам, как это важно!  — мужчина надел очки обратно на переносицу, и, побродив взглядом по собственному кабинету, вновь заглянул Юре в глаза. — Знаю, я говорю так просто, а как это сложно бывает в жизни, да? Но, если Вы действительно этого хотите, мой мальчик, Вас не испугают трудности”. Юра измученно прикрыл рукой глаза, сидя в автобусе, на котором добирался домой, и думая, что трудностей в его жизни стало слишком много. Он страшно устал с ними бороться. Но все еще держался на плаву. Дома было пусто сегодня. Последнее время это происходило часто: Юра замечал, как мать пропадает на несколько долгих дней и появляется странно задумчивая, паря в своих мыслях и совершенно не замечая сына. Он был бы рад такой перемене, если бы не задумывался иногда о том, что настроение женщины весьма циклично и от спокойного затишья оно умеет перерастать в страшную бурю. Юре казалось, что это из-за Саши мать отвлеклась от привычного ей раздражения и желания ужалить мальчишку обидным словом. Она как будто ожила: чаще улыбалась, двигалась так плавно без привычного напряжения и усталости в руках и ногах, взгляд ее подобрел и стал словно опьяненный.  Реальный мир был для нее второстепенен, она отстранилась от всего насущного и занялась своими приятными фантазиями, воображая в голове призрачное счастье. Юре не было обидно, скорее волнительно — сегодня мать не замечала его, а что же будет завтра? Эти мысли занимали его по вечерам, когда, возвращаясь домой, он обнаруживал пустые безжизненные коридоры и темные комнаты, в которых последнее время часто пребывал он один. Дом обернулся тихим призраком, старым, пахнущим затхлостью. Юра снимал обувь в прихожей, когда удивленно обнаружил, как с другой стороны двери прокручивают ключ. Звук замка с детства внушал Юре определенный градус необъяснимого волнения, теперь вполне не беспричинного. Мальчик поспешил стянуть с себя и куртку, но, торопясь, зацепился за рукав изнутри пальцами и, пытаясь выпутаться, не успел укрыться от вошедшей в коридор матери. Мальчик бросил на нее беглый взгляд, полный досады, и, больше не торопясь, а скорее, испытывая дискомфорт, сконцентрировался на избавлении от верхней одежды, чтобы быстрее сбежать в свою комнату. —А, Юра. Привет. — мальчик удивленно вздрогнул, услышав свое имя на ее губах. — Нужно поговорить. Желательно сейчас. Пойдем на кухню. Она поставила на комод в коридоре рабочую сумку, простую и удобную в использовании, сняла обувь с курткой, проходя мимо изумленного Юры и, дойдя до кухни, пальцами ловко нашла выключатель. В коридор из смежного помещения полился теплый свет. Вскоре женщина исчезла из поля зрения сына. Юре что-то не нравилось: странное волнительное предчувствие неслышным шепотом осело в ушах, натянулась невидимая струна где-то глубоко внутри. Юра на напряженных ногах прошел внутрь комнаты за матерью. Она была непривычно спокойной, ласковой: распустив волосы и улыбаясь, поставила кипятиться чайник с водой, достала из, видимо, принесенного с собой пакета из магазина печенье и упаковку крупно листового чая. Казалось, от привычной кинематографичной картины ее отделяла разве что отсутствие душевной трогательной песни, напеваемой себе под нос, и фартука, повязанного поверх одежды. —О чем поговорить? — Юра не смог удержаться, внутри появилась сотня вопросов, каждый более пугающий, чем предыдущий. Ему хотелось скорее прекратить эту муку. —Я заварю чай и поговорим. Можешь пока помыть руки. И перекусить. В холодильнике есть ужин. Юра повел плечами, чувствуя неприятную дрожь на губах, и отправился в ванную, пытаясь найти этим действием мимолетное успокоение. Он тревожно мылил пальцы, больше смывая мыло водой, чем моя руки, и пытался сообразить предстоящую причину их разговора. Но не мог.  Казалось, ответ лежит где-то на поверхности, но до него невозможно дотянуться: Юра знал о матери какие-то обрывки информации, полученные из подслушанных разговоров по телефону, знакомству с Сашей, ее настроению по вечерам и внезапным исчезновениям. Сложить эти события в стройную цепочку причин и следствий Юра способен не был. Оставалось терпеливо ждать. Юра успел отнести рюкзак в свою комнату и переодеться в домашнюю одежду, прежде чем зайти вновь на кухню. Мать разливала по чашкам чай и выкладывала печенье на маленькую тарелку.  Юре не терпелось сесть на стул и выслушать ее. Когда она присела напротив, ставя все приготовленное на стол, мальчик успел немного измять старую пыльную салфетку, давно оставленную на столе и никем не пользованную. —Эта новость вряд ли тебе понравится, Юра. Но я обязана поставить тебя в известность, потому что… — ее секундная задумчивость заставила Юру тяжело и ощутимо вздохнуть. — Мы бы хотели жить в этом доме с Сашей. Тут есть природа, свежий воздух, что-то  чистое и спокойное, не то что городская суета… Юра медленно осознал, к чему ведёт этот невинно начавшийся разговор. Волоски на теле неторопливо поднялись от напряжения, он не мог поверить своим ушам. Не хотел верить. —Тебе уже исполнилось семнадцать, верно? Скоро ты будешь совершеннолетним, хотелось бы, чтобы ты жил самостоятельно. Волна раздражения зародилась в глубинах под ребрами, поднялась, разожглась ярким пламенем. —Мама, ты… — он одними губами гневно зашептал вопросы, за которыми крылось оглушившее его недоумение. — Разве у меня есть средства на съем жилья? Вы готовы мне с этим помочь? — Юра чувствовал, что печет глаза и боль осознания раздирающе впивается в его глотку. Где вообще мое место? Где мой дом? —Ты можешь начать работать. Иногда мне кажется, что ты уже нашел какую-то подработку. Невозможно так долго пропадать на этих ваших школьных кружках. Юра горько улыбнулся. Она догадалась слишком быстро о том, что он так тщательно пытался скрыть от нее около месяца.  —Я все еще твой сын. Я учусь в этой несчастной гимназии, мама! Помнишь, ты ставила мне такое условие? Ты обещала не бросать меня, если я буду там учиться. Юра почувствовал, как предательски потекло по щекам. Ему казалось, что текут не слезы, а кровь непрерывным током вытекает из болезненной кровоточащей раны внутри. Она начала свое существование давно, слишком рано Юра остался совсем один. Слишком рано его бросили, оставив умирать в холодном одиночестве. У него не было ни возможностей, ни перспектив. Он знал, что имеет на руках аттестат за девять классов школы, с которым…Куда он мог податься? Куда? Мне страшно. Кто-нибудь, помогите мне…Пожалуйста… —Хватит рыдать. Ты же не тряпка. Вроде все равно родился мужчиной. Ты уже взрослый, Юра. Заработать на жизнь себе сможешь. У тебя там друзья же какие-то появились? Попроси у них помощи. — она холодно сверкнула голубыми глазами. Юра всегда считал, что они у нее красивые, острые и пронзительные. Он знал, что этот насыщенный синевато-голубой цвет достался ему от нее и, смотря в зеркало на свое отражение, не мог вынести собственного взгляда. — Я беременна, Юра. У меня будет новая жизнь, понимаешь? Мы с Сашей скоро уже будем состоять в браке. Ты лишний в нашей семье. Прости, что говорю так прямо. Но у нас уже давно не такие отношения, чтобы об этом переживать. Юре казалось, что все происходящее — страшный сон, наваждение, которое рассеется, стоит ему закрыть глаза и ущипнуть свою руку. Невыносимая боль и страх одиночества перед ужасами взрослой жизни сковали ему горло. Ему хотелось говорить, кричать, биться в истерике и умолять не бросать его. Единственного родного человека. Ты действительно никогда меня не любила. —Я не могу…прямо сейчас… Мать отпила глоток чая и взяла в пальцы печенье, будто отчаянный вид сына совсем не трогал ее. —Займись этим на осенних каникулах. Они же вроде скоро?.. — она повернулась к висящему на стене календарю, пытаясь мысленно определить начало и окончание имеющихся у Юры дней. — Да, скоро.  Она медленно откусила купленное печенье и, удовлетворительно улыбнувшись одними уголками губ, продолжила есть его с задумчивым видом. —Найди себе мужчину, который возьмет тебя под крыло. Необязательно считать это грязным. Секс за жилье и содержание — не такой уж и плохой способ, чтобы выжить. Тем более, что ты не залетишь. Юра плотно сжал зубы до боли. Слова вырвались резко от обиды. —У меня будут дети, слышишь?! — он горько сглотнул потекшую по горлу склизкую влагу. Слезы непрекращающимся потоком капали на стол, солёным оседая на губах.  —Да-да, конечно. Мечтай дальше, Юра. Ты больной от рождения, понимаешь? Бесплодный. Ты же не посещал гинеколога, наверное, не знаешь. Каждое слово болезненным осколком впивалось в израненное нутро. Юре казалось, она знает каждую его слабость, каждый медленно зреющий день ото дня глубинный страх, каждую причину холодящего душу отчаяния.  —Хватит обрекать меня на несчастье! Если ты всю жизнь не узнала, каково быть счастливой, не думай, что этого не познает никто другой! Мать нахмурились, сжимая плотно пальцами печенье и превращая его тем самым в крошку. Юра знал, что задел ее, потому что был как никогда прав. —Маленький щенок, да не будь у меня тебя на шее, я давно бы устроила свою жизнь. Скажи спасибо, что я не вышвырнула тебя в детдом, когда так хотелось. Вообще, может, следовало сделать аборт. Если бы я только знала, что родишься ты. Юра чувствовал, как от боли сковало ребра, он не мог сделать ни единого вдоха, словно яркий и меткий удар под дых ее слова обезоружили его, заставив сжаться прямо здесь, на стуле, под ее суровым и ненавидящим взглядом в, казалось, спасительный комок. Юра подобрал ноги, притягивая их к груди и захватывая руками. Слишком больно. Слишком холодно и одиноко. Его слезы уже бесшумно стекали вниз, срываясь с пышных светлых ресниц, Юра видел и не видел их следы на сидение, в которое вперил пустой и обессиленный взгляд. —Из школы, которой ты так защищаешься мне, кстати, звонили. Сказали, что, если к концу четверти предварительные оценки будут неудовлетворительные по большинству предметов, как у тебя сейчас получается, тебя пригласят на педсовет. Готовься. Думаю, ты вылетишь из этой школы. А жаль. Было бы хоть какое-то образование у тебя, бездарь. Юра почувствовал первый ощутимый приступ дрожи, накрывший его тело и сводящий мышцы до боли. Казалось, эту судорогу ему не остановить: она словно волнами вновь и вновь проходилась по каждой его мышце, выдавливая из него горячие больные слезы. —Ну, я тебе вроде все сказала. Думай, решай, что будешь делать дальше. Я считаю, что время у тебя есть. Она одним щедрым глотком опустошила кружку с чаем, презрительно взглянув на нетронутую, которую налила сыну. Больше ей не хотелось здесь оставаться. Взяв лежащий рядом телефон, она поднялась на ноги и, бросив, казалось, последний осмысленный взгляд через поечо на содрогающегося на стуле мальчика, отправилась в свою комнату. Прощай, тяжелая обуза. И удачи.

***

Юра стоял в уборной для персонала в кафе у Ритки, опираясь на ладони и вглядываясь в отражение в зеркале. На него смотрели измученные бессонницей красные глаза, кожа лица приняла нездоровый оттенок, под глазами чернели круги недосыпа. Он ощущал себя уязвимым, больным и уставшим. Ему не хотелось ничем заниматься: ни разговаривать с друзьями о проблемах, ни искать им решения, ни пытаться вновь подняться на поверхность из глубин поглотившей его рутины. Только ночами, ложась в свою постель, он видел перед глазами мать, сидящую на кухне с дядей Сашей. На ее руках лежал маленький младенец, пытавшийся дотянуться до ее груди, и что-то требовательно булькающе покрикивал. Она гладила его ладонью по беззащитной головке и с любовью заглядывала ему в глаза. С любовью, которую Юра никогда не знал. Иногда он проваливался в беспокойный поверхностный сон, в котором даже видел продолжение своих мучений. В нем женщина обычно выставляла Юру за порог дома внезапно, пока он наивно полагал, что у него есть в запасе ещё несколько спасительных дней. Он трясущимися пальцами цеплялся за ее домашнее платье и унизительно со слезами на глазах просил дать ему еще немного времени, но она до крови била его по пальцам и, яростно сверкая глазами, закрывала дверь перед самым его носом. Он просыпался мокрый и измученный, жадно хватая затхлый воздух комнаты, и, садясь на постели, прожигал пустым взглядом дыру в находящейся напротив стене. Он не знал, куда податься. Где искать спасения?  Юра знал, что мог бы обратиться к Роме. Друг говорил ему о том, что готов оказать помощь, если дома станет совсем невыносимо. Но это не значило, что Рома готов приютить друга на постоянной основе. Мучительный круг беспокойных мыслей замкнулся на том, что Юре нужно найти работу, которая приносила бы достаточно средств для съема жилья, пусть и с плохими условиями. К тому же ему было необходимо успевать учиться. Мне нужно закончить десятый и одиннадцатый классы. Он понимал, что, закончи он одиннадцать классов школы, мог бы претендовать на более короткий срок обучения в училище. После училища он работал бы по специальности и получал достаточно денег, чтобы прожить одному. Казалось, из этой ситуации имеется вполне привлекательный для мальчика выход. Но Юра отчаянно слушал внутренний голос, который любезно напоминал о его умственных способностях. Юра не мог закончить школу. Он не справлялся. Если его отчислят из нынешней гимназии с позорными двойками практически по каждому предмету, возьмут ли его в другую школу?  Юра устало выдохнул. Он чувствовал, что не может сосредоточиться на работе уже второй день: официанты, столы и гости заведения — все сливалось в единое серое пятно. Недавно он пролил немного супа на брюки пожилого посетителя и тот попросил компенсацию, которую должны были вычесть из его зарплаты. Юра не знал, как поступит Рита, но перед ней было ужасно стыдно: он не просто не был способен работать, он еще и сбивал весь рабочий процесс, нанося ущерб бюджету. Он старался взять себя в руки, уговаривал отвлечься хотя бы на работе от постоянно изводящих его мыслей, но, хоть ему и удавалось не видеть перед глазами мучительных картин своего будущего, он упускал и настоящее — оно стремительно проносились мимо, не задерживаясь в его сознании. Он словно парил между сном и реальностью. —Юра, солнышко, ты точно сегодня можешь работать? — Юра вздрогнул от внезапно зазвучавшего голоса. Он так увлекся своими размышлениями, что не заметил, как в уборную прокралась Ритка. Она тоже выглядела уставшей последнее время: небрежно собранные волосы в пучок спадали неряшливо на лицо, под глазами тоже проглядывались синеватые круги, глаза ее то и дело закрывались, когда она присаживалась на пять минут в комнате для персонала на жесткий и неподходящий для сна стул. Они не разговаривали о причинах, не обсуждали с ней накопившиеся проблемы, потому что каждый боялся поделиться и обременить. —Да, я в полном порядке. — Юра устало улыбнулся, чувствуя, что его ложь даже и не пытается казаться правдой. —Если тебе тяжело, то иди домой, правда. Ты у меня занятой мальчик, еще и ребенок. Не издевайся над собой и.. Юра перебил ее, зная ее любимую песню наизусть. —Я в порядке. Я — такой же работник, как и все остальные. У меня не должно быть поблажек. Ведь я здесь, чтобы работать.  — он открыл кран с холодной водой и, опуская руки, почувствовал приятную леденящую боль. Отрезвляющую. — Давай я перехвачу часть твоих клиентов. Куда подойти? Юру ополоснул лицо водой в попытках взбодриться. Четыре дня постоянного недосыпа опустошили все его силовые резервы, но извечная тревога не позволяла ему расслабиться. —Ты всегда такой, Юра… — она устало выдохнула, чувствуя, что не может отказаться от его предложения. — Четвертый столик просил принести ещё приборов — две десертные ложки. На восьмом хотят сделать доп заказ. И двенадцатый. Там пришел Ромкин объект воздыхания с каким-то еще красавчиком. Обслужишь? Юра вспомнил мужчину, с которым у него сложилась странная игра взглядами. Мальчик испытывал после встречи с ним сильное возбуждение и тревогу, как будто интуиция подсказывала ему об опасности. Но чем именно мог быть опасен этот молодой человек, Юра не смог себе объяснить. Он долго размышлял о стратегии своего поведения при их возможной будущей встречи и пришел к выводу, что его страхи ничем не обоснованы, поэтому он просто вежливо его обслужит и сделает вид, будто не запомнил ту ситуацию.  —Хорошо. Он — особый клиент? Рита иногда делала щедрые скидки постоянным посетителям, привлекая их тем самым прийти в кафе еще раз. Скидку можно было применить только на четвертое посещение, если оно совершается в тот же месяц, что и предыдущие три. —Он нас давно не посещал, поэтому скидку не предлагай.  —Хорошо. Юра вытер бумажными полотенцами раскрасневшееся от ледяной воды лицо и, чувствуя, что вода абсолютно не способна ему помочь и его снова клонит в сон, обреченно вышел из уборной, оставляя Риту в одиночестве. Ей тоже нужно было перевести дух. Он петлял между столиками, решившись сначала обслужить посетителей за четвертым и восьмым столами, а уже после подойти к двенадцатому. Все-таки я волнуюсь. Ему необъяснимо хотелось отсрочить эту встречу, так, он подлавливал себя на том, что дольше обычного разговаривает с посетителями, пытаясь им что-то предложить, проходит более длинными путями, пытаясь обойти столик со стороны. Внутри беспокойно начало зудить, и Юра уже пожалел, что согласился быть его официантом. Не хотелось затратных по энергии разговоров, трудных взаимодействий, изматывающих уже и так измученного Юру. Но все же, когда Юра закончил с оформлением доп заказа у терминала, он, поправляя спутавшиеся волосы и пытаясь убрать свой блокнот для заказов в карман, медленно начал двигаться в нужном направлении. В глазах рябили резкие вспышки света от недосыпа, хотелось прикрыть их и почувствовать себя лежащим в теплой мягкой постели в те времена, когда он не знал о надвигающихся бедах. Он умел засыпать быстро от подкосившей его за день усталости, чувствуя приятное блаженство. Юра тер глаза и, не видя, куда идет, запнулся о чужую сумку, лежавшую на полу. Ноги слушались его плохо, в них совершенно не было силы, и как Юра держался в вертикальном положении весь сегодняшний день — он и сам не знал. Видимо, эта запинка стала последней каплей: не удержавшись, Юра начал падать, и, пытаясь схватиться хоть за что-нибудь, выронил из кармана телефон на стол, за которым кто-то сидел, а потом упал на него сверху. Громко взвизгнула за соседним столиком какая-то женщина, говорившие в зале люди утихли и, Юра знал, впились в него изумленными и вместе с тем любопытными взглядами. Внутри жарко и часто забилось от стыда, Юра судорожно пытался придумать слова оправдания, поднимаясь на дрожащих руках и морщась от боли. —Боже мой! Вы в порядке? — Юра огляделся немного по сторонам, замечая, что упал на злосчастный двенадцатый столик, и обернулся на говорившего с ним мужчину, вспоминая, что с противоположной стороны сидит еще один гость. —Добрый вечер! Прошу меня простить за этот инцидент, — Юра с горечью и обидой подумал, как будет расплачиваться за свою оплошность. Десертом? Или вином?..цена за которые опять же вычтется из его зарплаты. — Я испортил Вам впечатление от сегодняшнего вечера своим громким и весьма внезапным появлением. Хотелось бы сгладить эту неприятность. Может быть, Вы хотите вина или десерт в подарок? Юра пытался выпрямиться, но жгучая боль в грудной клетке не позволяла ему распрямиться и дышать полной грудью. Он судорожно хватал пальцами телефон, но не мог за него ухватиться. Странная мысль промелькнула в его голове… Почему он теперь кажется мне знакомым…Будто мы встретились где-то еще кроме этого кафе. Мужчина в свою очередь, отходя от первичного легкого оцепенения, блеснул изумленно глазами, почему-то бросив быстрый взгляд сначала на Юру, затем на собеседника напротив. Юра хотел последовать его примеру и повернуться вправо, извинившись также перед другим гостем. Но мужчина опередил его, накрывая дрожащие пальцы своими и беря в свои руки вечно ускользающий от Юры телефон. —Юра?.. — на секунду у мальчика пропала возможность вдохнуть теперь такого необходимого воздуха. Юра повернулся резко, узнав звук чужого голоса и не веря в случившееся, наткнулся на ярко синие в этом освещении любимые глаза и запоздало заметил, как близко Валерий Сергеевич находился сейчас. Юра чувствовал его теплое дыхание и запах знакомого до боли одеколона, внутри жарко затрепетало, они целое мгновение смотрели друг в другу глаза, не смея отвести зачарованного этим происшествием взгляда. Две секунды Юра смог выдержать жаркую пытку, после чего, сгорая и алея от стыда, отвернулся и, невзирая на боль, бегло поднялся на ноги. Он смущенно начал заправлять остриженные накануне волосы за ухо. Всю его фигуру сковало чужое присутствие. Ему казалось, что в своих профессиональных навыках он откатился на месяц назад, когда каждый гость, которого он обслуживал, доставлял тонну переживаний и стресса. Он многому научился за этот период, однако чувствовал себя заблудившимся мальчиком, пытающимся двум взрослым мужчинам описать, как выглядит его мама. —Не знал, что ты подрабатываешь. Наверное, это отнимает много времени… — Валерий Сергеевич мирным жестом протянул Юре оброненный им телефон, и мальчик долго смотрел на него, чувствуя хаос в своих мыслях, и взял после того, как мужчина потянулся непосредственно к его руке. — Давно подрабатываешь? Юра избегал заглядывать ему в глаза, чувствуя, как жгучий страх пульсирует у самого горла. Он же не расскажет об этом в школе? —Нет, недавно начал… — он был рассеян и напуган и, кажется, совершенно забыл, что здесь и сейчас он находится в роли официанта. — Вы готовы сделать заказ? Юра и сам почувствовал, как откровенно неуместно и трусливо прозвучал последний вопрос. Он сбегал от разговора с человеком, последнюю близкую встречу с которым явно нельзя было назвать приятной. Ты опять все портишь. Внезапно заговорил сидящий напротив мужчина. —Мы не совсем готовы. Нет определенности в выборе. Можете что-нибудь посоветовать? Валера, смотревший тоскливым и ласковым взглядом на мальчика, вдруг недоуменно поморщился и поглядел вопрошающе Диме в глаза. Они давно уже ждали официанта и определились с выбором блюд. Дима, казалось, знал меню этого заведения слишком хорошо даже для постоянного посетителя и сам советовал другу, что выбрать. Что это он задумал? Юра вымученно коснулся фигуры незнакомца взглядом и, приоткрывая непослушные губы, пытался сложить звуки в вежливый рассказ. Валера чувствовал, что его голос волнительно дрожит. —Все зависит от Вашего вкуса. Что вы предпочитаете? Супы, салаты, вторые блюда? — Юра смотрел уставшим взглядом прямо мужчине в глаза, не замечая их лукавый блеск и хитрую улыбку одними уголками губ.  —Расскажите мне про это блюдо. Много ли там лука? — он вполне обаятельно указал пальцем на одну из позиций в меню, но, будто бы ненарочно, прикрыл часть изображения рукой. Юра пытался вглядеться и, прищурившись, расположил мужчину к просьбе. —Вы подойдите поближе. — Юра не знал, почему слушается его. Может, пристальный взгляд Валерия Сергеевича, волнительно трогающий его сердце, обескураживал и толкал на необдуманные поступки. Может быть, страшная усталость заглушала его мысли. Юра подошел непозволительно близко и склонился над столом, разглядывая меню. Он пытался сообразить, собирая разбегающиеся мысли, что ответить неуверенному посетителю, и не заметил, как мужчина бестактно его разглядывает оценивающим взглядом. Валера, глядя на них, ощутил странную раздражительную волну и, вновь нахмурившись, застучал пальцами по столу. Когда Юра нагнулся еще ниже, пытаясь с виноватым видом прочитать описание, видимо, от волнения забыв состав, Валера не удержался от резко вырвавшейся просьбы. —Дима, не издевайся над мальчиком. Возьмем то, что уже решили. Ты же и сам знаешь, много там лука или нет. — ему хотелось, чтобы Юра заметил неприкрытую издевку друга и незамедлительно отошел на нужное расстояние.  Он чувствовал неприкрытый гнев и обиду на друга, полагая, что причина кроется в горечи несправедливого отношения к всегда доверчивому мальчику, не подозревающему о чужом злом умысле. Валера знал, что не удержится, и эта обида выльется в разговор с Димой, как только Юра исчезнет из их поля зрения.  Дима ответил странным улыбчивым взглядом, побуждающим Валеру разозлиться лишь сильнее, и будто бы равнодушно пожал плечами. Что это ты делаешь? И зачем? —Как скажешь. Нам, пожалуйста, сырную тарелку, стейк из семги, бефстроганов из говядины. А чай с десертами… — он взял ощутимую паузу, пронзительно заглядывая Валере в глаза. — Мы закажем позже. Валера почувствовал, что внутри его глаз, за их вежливым блеском, крылось терзающее друга раздражение. Он говорил спокойно, не переходя границу учтивости, но только Валера, знающий его с детства, мог ощутить, сколько тихой угрозы таилось в его голосе.  Учитель пытался сморгнуть изумление, все еще поддерживая с другом зрительный контакт. Да что с тобой происходит?