Время любить

      Время обсуждений, переходящих в громкий часовой спор, в ходе которого Люцерис окончательно убеждается, что он — пешка в семейной игре. Брак между ним и Эймондом ещё одна выгода для сплочения двух ведущих корпораций. Благо однополые браки давно принимают за норму, если только Отто, дедушку Эймонда порой не настигает нервный тик, но это уже мелочи, не стоящие внимания. Единственная оговорка — как же это отчаянно выглядит. Искусственно. Попытка выйти из, казалось бы, безвыходной ситуации. Не они должны были исполнять эти обязательства, скрываясь за масками приличия и благонравия. На протяжении долгих лет велись переговоры о свадьбе между Джейкерисом и Хелейной. Вот только к немилости обоих сторон Хелейна впала в депрессию, её реабилитационный курс был рассчитан на долгие месяцы. Никто ждать не хотел. Суровые реалии предпринимателей, где каждый день идёт или на прибыль, или в убыток.       Их родители выносят вердикт сухим тоном — брак засвидетельствуют в течении двух недель. Эймонд смотрит на него напряжённо, стиснув зубы, и молчаливое «Я в такой же ситуации, что и ты» действует как успокоение.       Люцерис существовал в жизни Эймонда в двух ипостасях — друг детства и враг юношества, который посмел увековечить шрам на лице Эймонда. Благо обошлось без серьёзных травм, глаз не был задет. Всегда в двух ипостасях, роль мужа никогда не предвещалась.       — Это намного лучше, когда ты в браке с тем, у кого за спиной выгодные связи и множество ресурсов, — пытается успокоить его школьная подруга Рейна.       К чему это сказано? Очень неудачная попытка утешить, теряющая свою силу где-то на середине фразы. До невозможности глупые слова, учитывая, что он сам из состоятельной семьи.       Время начать жить сообща. В случае Эймонда это забежать между нескончаемым потоком рейсов в их общую четырёхкомнатную квартиру, сменить одежду, как будто окружающие замечают, что Эймонд меняет один чёрный костюм на другой такой же, переброситься несколькими словами на прощание, и снова в командировку. Так они и живут в условном браке: от встречи к встрече, от диалога к диалогу, от сообщения к сообщению.       Насчёт последнего никто не договаривается, это происходит случайно. Одно отправленное сообщение с оповещением, что задерживается в командировке. Сухое уведомление или признак заботы? Наспех кинутая фраза, напиши, если будут какие-то проблемы. Их вот, как назло, не предвещается, но написать отчего-то хочется. До крови руки растерзать, но отыскать любую сносную причину, чтобы написать.       Когда Люцерис включается в игру, его уже не оторвать. Он делится щедро всем, что приключается с ним за день. Он открыт до невозможности.       «Ненавижу практику в универе»       «Привыкай, тебе потом на семейную компанию работать»       «Послушай песни из мюзикла Величайший Шоумен»       «Звучит как что-то низкосортное… Спасибо, но нет»       «Оцениваю новое меню в Старбаксе»       «Скажи, пожалуйста, что ты не пьёшь голубую матчу»       Каждый день с содроганием проверять телефон, естественно, Эймонд помечен как важный контакт во всех мессенджерах. Созерцание «печатает» становится лучшим подарком в круговороте однотипных будней.       «Радуйся, что ты ещё студент, умираю на сегодняшней конференции»       Не то улыбнуться, не то усмехнуться в ответ на присланное. А потом скинуть самый всратый стикер, чтобы немного побесить Эймонда. Насколько это забавно, что такая мелочь, как сообщение, может ослабить чувство тревоги, которое часто сопровождает Люцериса в экзаменационные недели.       Время учиться подмечать детали. Эймон ненавидит все новомодные виды кофе, клубничный раф — убейте или сожгите немедленно, отдаёт предпочтение классическому американо. Эймонд не терпит звонков вне рабочего графика, он знает цену времени и к своему отдыху относится уважительно. Эймонд постоянно возмущается, когда видит бардак на кухне, ещё больше, когда замечает баллы Люцериса за последний семестр.       — Что у тебя с межкультурной коммуникацией? Я окончил универ пять лет назад, студенты за это время перестали понимать основы…       «Ты окончил универ всего лишь пять лет назад, а ведёшь себя как зануда» — не позволяет Люцерис словам дать выход наружу.       Время окончательно и бесповоротно влюбиться. Окунуться в это сладкое чувство, как будто он вновь неугомонный подросток, нервно кусающий губы в предвкушении первого свидания, в надежде урвать настоящий поцелуй с языком. Влюбиться в кого? В мужа… Слово «муж» — остаётся не высказанным для обоих. Мужьями они друг друга не называют. Та черта, за которую боятся переступить. На документах — супруги, на словах — всё ещё Эймонд и Люцерис. Представители семейств Таргариены и Веларионы.       Время утопать ночами в бездну, теряя грань между воображением и реальностью. В представлениях Люцериса руки Эймонда держат его бережно и в то же время властно. Остаётся надеется, что Эймонд умеет вмещать в себя две полярные стороны. А сам он кто? Инициатор? Или провокатор? Вот Люцерис навылет, отрывисто бросает: «Да, блядь, сделай уже что-нибудь, трахни меня!». Эймонду нужно разрешение дать продолжить, это видно по его слегка взволнованному взгляду, — сам себе разрешение не дашь.       И Люцерис его даёт, преподносит грациозно на блюдечке, то ли выпрашивая, то ли вымаливая, чтобы потом задохнуться, когда Эймонд прекратит целовать его в губы и начнёт неистово покусывать за соски. Чтобы потом разочарованно проснуться. Неудовлетворённым.       И так по кругу…       Отчаянно и до изнеможения желать. Просыпаться посреди ночи в поту, мечтая только об одном, о сладком до боли — достичь разрядки с именем Эймонда на выдохе. Дотянуться правой рукой до светильника на прикроватной полке, дрожащими руками взять телефон и убедиться, что только три часа ночи. В спешке откинуть неожиданно ставшее тяжёлым одеяло, припустить штаны и нарочно медленными движениями провести по члену.       Время разоблачения. И надо было Эймонду застать его в компрометирующей ситуации. Лицезреть именно тот момент, когда Люцерис кончал с именем Эймоднда на губах. Что тут скажешь? Не молился он на ночь явно. Но Эймонд… Он успел увидеть, как его выразительные, красивые глаза расширились, когда он увидел обнажённое тело Люцериса, как горло заметно сжалось.       Попытка обсудить заканчивается безрезультативно. Эймонд уже начинает выстраивать стену: кирпичик за кирпичиком. Эймонд его не слышит.       И Люцерис принимает выжидательную позицию, принимает эту тошнотворную игру в «молчанку». До первого осознания: надо перестать ходить вокруг Эймонда на цыпочках, боясь задеть его нежные чувства. Не маленький он. Не может принять тот факт, что на него дрочат? Люцериса это не ебёт.       Время вести себя, как последние идиоты, неспособные на нормальный человеческий разговор. Этому вообще есть объяснение? Как можно бы такими несносными одновременно, не сговариваясь? Даже если им предоставят готовые предложения, запрут в первой попавшейся комнате, они скажут с точностью да наоборот. Вместо этого выберут вариант творить что-то из разряда «Живём один раз, бесим по максимуму».       Закатить вечеринку, пока Эймонд на работе. Почему бы и нет? Пригласить чуть ли не всех ребят с потоковых лекций, назначить диджея первого попавшегося парня с улицы, и позволить себе напиться — до беспамятства.       Ответ придёт в десять раз больнее — в виде девицы с копной чёрных волос, вальяжной походкой расхаживающей по их квартире. Какая мерзость. Люцерис разочарован во вкусах Эймонда.       — Хоть все последние деньги трать на своих эскортниц, но не здесь.       — Задело? Могу тратить деньги на парней.       Эймонд даже не представляет, как именно задело. Его поступок пробрался под кожу и намертво пустил корни, болью отдавая в каждой мышце. Когда всё прорастёт, крови будет много.       Время перерыва. Съехать от Эймонда кажется самым лучшим решением за последние недели. Позволить себя ни о чём не переживать, только если об учёбе и написании дипломной работы. И начать привыкать жить без Эймонда, как делал когда-то.       Забыться — это сокровище. Забыться до первого рабочего дня.       И как будто не было разрыва, недомолвок. Как будто не они носили маски клоунов. Эймонд приветствует его первым, даже не старается скрыть удивление.       — Ты присоединился к совету.       — Спасибо, я теперь дипломированный специалист. Дедушка уже представил меня компании.       А потом время смотреть, как Эймонд ведёт совещание, подмечать, как его глаза горят идеями, как изящно жестикулирует руками, демонстрируя свою точку зрения. И отчего-то хочется представить их в иных ролях и декорациях. Задаться вопросом, на что бы он пошёл ради Эймонда в другой жизни. Через что бы переступил, не задумываясь, только бы остаться с ним? Через свои обязанности? Ещё дальше бы зашёл?       — Все свободны, оставьте нас.       Ждать, пока все сотрудники покинут зал, становится невыносимо. Но пока последний человек не выйдет, Люцерис не позволит себе заговорить. Ещё минута — игра начинается.       — Будем делать друг другу мозги или чем-то стоящим займёмся?       И снова это закатывание глаз, и это до ужаса властная поза. Эймонду бы в триллерах сниматься, а не возле интерактивной доски время терять.       — И чем же? Может, хочешь показать свой диплом с отличием?       — Может хочешь закрыть свой рот и трахнуть меня? — вот так честным образом озвучивает Люцерис то, что давно хотелось сказать. Никаких намёков и завуалированных предложений. Все шутки в сторону.       Эймонд ухмыляется и его глаза хитро блестят.       — Ты нарываешься.       Люцерис именно этого и добивается. Похоже он всё-таки провокатор.       Как интересно устроена жизнь: делить одну постель они начали после того, как стали жить раздельно. Теперь не только супруги, теперь и коллеги по работе. И, конечно же, ни о чём не договариваются, ни разу не поднимают тему вновь совместного проживания в обозримом будущем, но непременно ищут компанию друг друга после рабочего дня в настоящем. Их общие усилия в конечном счёте к чему-то приведут.       Время любить и проклинать одновременно. Имя ему Эймонд. Его погибель.