в моём бокале лёд, нет, в моём бокале — яд.
остынь, эмоции шалят;
в моём бокале яд, а в сердце — нихуя,
и это после тебя.
Рита написала прощальное письмо на салфетке и навсегда оставила его на полу морга. Чувства растаяли, как весной с крыши, насмерть убивая, летят сосульки.
Валя не прочитала письмо ни сегодня, ни завтра. Она не пришла в ФЭС, потому что устала. Её трясло изнутри каждый раз, когда она видела Власову. Глаза закрылись, но картинка никуда не делась.
А через год Рита вернулась, бросая на побитый стол документы. Рогозина вздёрнула бровь.
— Мне нужна помощь Антоновой, — воскликнула, будто бы никогда и не уходила из ФЭС.
— Зачем? — Галина Николаевна спокойно обошла кабинет кругом, будто не нашла себе места.
— Она —
лучшая.
С профессиональной точки зрения, — Рита дробила, полосовала ножом. Она знала, что сердце не вылечилось.
— Она здесь больше не работает, — раскат грома и молния — но не убила. Молния, в отличие от сосулек, таких, как Рита, не убивает. Власова выстояла.
А потом побежала. Полетела, сломя голову, по городу. Она бросалась на углы, искала. Она чувствовала запах и слышала голос, но не находила. Она была и близко, и далеко. Но — безрезультатно.
Антонова исчезла. Испарилась. Антонова оставила после себя записку на подоконнике. И Рита её не прочитала.
Ей снились кошмары: она терялась в лесу; она падала из окна; она горела в огне. Она сгорала от чувств. Чувств к Рите, которые составляли её скелет. Власова бросила её в тот самый момент, и кости стали одна за одной — в щепку. Больно. Валя, привыкшая сносить чужую боль, не вынесла собственную.
Рита позвонила в домофон, но там не ответили. Рита вернулась во двор, обогнула его, но в ответ — тишина. Рита набрала по номеру телефона, но — абонент заблудился в собственной голове. Абонент не желает вас больше знать.
Лишь на третьи сутки — абонент вынужден увидеть ваш номер. Вынужден перезвонить, но будет молчать до победного. Валя ни слова не сказала, просто приехала.
Рита по Антоновой увидела, как восстают из мёртвых. Наносят макияж, одеваются, несут себя. Но в глазах — пусто, и сердце не колотится совсем.
— Чего тебе? — голос Антоновой изменился так, что Рита вздрогнула. Прелестная Валечка была тучей. Тенью, которую отбрасываешь при солнечных днях. А в их Москве стояли ливни и — десять в плюсе.
Валя была в пальто, и её хотелось согреть. Рита стояла ближе, чем в последний день.
—
Прости меня, — выдавила, как голодный котёнок под дверью. Но Валя дала себе слово не подбирать брошенных котят.
— В общем, мне
некогда, — Валя развернулась, и её каблуки застучали по Ритиному сердцу. Она не плакала. Смотрела.
