После тебя

обнимаю стакан, отменяю звонки, петли твоей двери вышибаю с ноги. может, ночь мне подскажет, как не выпрыгнуть из окна; и, обнимая стакан, я потеряю себя.

Стенки власовской кружки грязные: на них видно следы сальных пальцев, пятна от прошлых заварок и разводы от моющего средства. Но Рита всё равно льёт кипяток, и пакетик жалобно пропускает через себя жидкость, окрашивая в медь. Точнее, во что-то, напоминающее медь, потому для него это уже шестая или седьмая заварка. Идя в гостиную, Рита проливает чай, но бессовестно минует лужу и падает на диван перед телевизором. Щёлкает пультом каналы, пропускает новости и тормозит на очередной пошлой американской комедии. Пока там шутят про члены, она смачно отхлёбывает из кружки. Взгляд сам цепляется за верёвки на балконе, на которых сушатся вещи: бельё, носки, футболки. Она не разбирала, как надо, по цветам и стирала всё вместе. Ей кажется, что пятно на форменной футболке от блядской шаурмы, которую они съели с Майским почти напополам, не отстиралось. Но какая нафиг разница, если пятна на душе хуже и гаже, чем шлепок кетчупа с майонезом? Рита окидывает гостиную взглядом. После ухода Вали здесь стало мерзко. Власова не протирает с полок пыль, лишь изредка возюкает по ним руками и пишет неприличные слова. Липкие следы от вина, виски, тоника и рвоты, которые ей после каждого ночного куража лень убирать, высохли. Их можно ковырнуть ногтем, и они полетят, точно снежные хлопья, в разные стороны. Власова делает ещё глоток и пытается вспомнить, когда последний раз не бухала вечером, чтобы крепко спать ночью. Не помнит. Но помнит, что опять забыла стряхнуть с дивана крошки. Они впиваются в ягодицы, и она ладонью, подсовывая ту под себя, избавляется от них. Не помогает. Рита думает о вечерах, которые она проводила с Валей на этом диване. Они много говорили, обнимались и целовались. Были такими же сопливо нежными, как мелодрамы, которые любит Антонова. Мысли о Вале заставляют тело напрячься. Власова чувствует возбуждение, накатывающее неожиданнее, чем волны на берег. Чтобы избавиться от морока, Рита возвращается на кухню, открывает окно и курит, высунувшись в него. Без прикрас, жизнь с Антоновой была лучшим, что случалось с Власовой. Валя приносила в её дом радость, свет и запах лаванды. Теперь у Власовой есть только по лампочке Ильича в каждой комнате и смрад запахов, которые смешиваются в тошнотворный коктейль. Рита пытается выгнать его через окно, но это не помогает. Поэтому она висит на оконной раме, дышит нормальным воздухом, пока глазеет на пустой двор, и стряхивает пепел прямо вниз. Утром, когда заедет Майский, старуха с первого этажа опять будет орать на Ритку. Обязательно назовёт её мразью и обругает за бычки под окнами, а Власова в ответ лишь покажет ей средний палец. Рита выкидывает окурок и закрывает окно. Уткнувшись поясницей в подоконник, она осматривает кухню и вспоминает, как Валя пекла ей кексы. Пакет муки до сих пор стоит в ящике, но в нём давно завелась какая-то херота, так что пустить её в дело уже нельзя. Да Власова-то и не собиралась: она не умеет готовить, если не считать её кулинарного шедевра — слипшихся пельменей. Именно поэтому она питается с Майским на выездах и алкоголем. Серёга шутит, что через неё уже свет проходит. А она, зараза, не признаётся, что кусок в горло не лезет.  Её мутит от мысли о плове, лазанье или каком салате — сразу хочется сунуть два пальца в рот так, чтобы до глотки достали. Рита наливает в стакан, который берёт из раковины, воду из-под крана и жадно пьёт. Она знает, что чай так и будет стоять в гостиной, пока ей снова не понадобится кружка. Желудок наполняется. Приятная тяжесть ближе к мочевому пузырю тянет Власову прилечь. Она в темноте падает на кровать поверх покрывала и спускает до щиколоток трусы. Она вспоминает, как на этой же кровати они с Валей занимались любовью, и ей хочется так же. Ей хочется ласки, жара в груди, поцелуев и вернуть всё назад. Но она не может вернуть ничего, кроме ощущения пальцев на клиторе. Она едва влажная. Пальцы между складок скользят туго, и она пытается усилить эффект, прикрывая глаза. Мимо. Возбуждения, которое она получает от образа Антоновой в своей голове, не хватает. Власова делает несколько толчков и сдаётся. Какое-то время Рита лежит, лупится в потолок. Прохладным воздухом обдаёт лобок, и она решает попробовать последний раз. Если не получить удовольствие, то хотя бы просто кончить и уснуть. Она облизывает пальцы и начинает массировать клитор. Сосредоточиться не выходит. Голова забита образами, от которых некуда деться. Власова, обозлённая, сильнее и сильнее давит на комок нервов. Тело напрягается, пальцы на ногах сжимаются, и она кончает. Это тупая разрядка. Пальцы почти сухие, промежность саднит, и к горлу подкатывает злость на саму себя. Власова поворачивается на бок и думает, что лучше бы бухала сегодня. С тем, чтобы её усыпить, алкоголь справляется определённо лучше. Сердце бьётся чуть быстрее, чем обычно, но очень скоро успокаивается. Выравнивается дыхание. Рита злится, чертыхается и, подойдя к окну спальни, открывает его. Опять курит. Сигарета между пальцев дрожит сильнее, чем подозреваемые на допросе с ней. Хочется вцепиться в собственные волосы и заорать, чтобы весь мир слышал, о том, что Антонова — сука. Сука потому, что ушла и похерила ей всю жизнь. Ей не с кем есть, пить, трахаться, спать, ездить на работу, говорить, смеяться, смотреть кино. Ей, мать его, не с кем жить!