Rose Petal Red

Слепота. Лед заполнил мое горло, душа — потому что, честно, раньше я не осознавала, что мне было тепло, пока оно внезапно не исчезло — и окружая меня, острый и колющий. Сильная боль, я чувствовала, что мои кости ломались, и гул вокруг меня усилился. Я не осознавала, что боль была, также как не чувствовала тепла, пока ее не стало слишком много. Всего было слишком много… (Больно!) Я закричала. Мои чувства сегодня заторможены или что? Подумала я, потому что не понимала, что кто-то закричал вместе со мной. Мелодия и бормотание ударили мне в уши, слезы заполнили глаза. Я не могла открыть их по какой-то причине. И это заставило меня кричать еще сильнее, потому что, видимо, я не могла контролировать себя должным образом. (Больно!) Шум. Крики другого прекратились, так что это была только я. Но тоже остановилась, когда услышала что-то успокаивающее. Это было не так мило, как мелодия вокруг меня — мягкая и тихая и едва слышимая — но оно было знакомо, и все это было чертовки странно, но я жаждала чего-то знакомого. Итак я успокоилась, подавив странное желание продолжить реветь, и была вознаграждена теплом, окружившим меня. Другое тепло, не такое как раньше, я думаю, но близкое к нему по ощущениям, что я вздохнула от удовлетворения, которое ощутила. Хорошо, так лучше. Очень сука больно, но намного лучше… Что-то коснулось моей щеки — большое и грубое — и я нахмурилась, потому что ничего не видела. Мне не нравилось ничего не видеть. Учитывая, что последним, что я помню, была моя собственная смерть, мне правда не нравилось что бы ни коснулось меня. Чистилище? Потому что если бы это был ад, я думаю, что боль была бы более… продолжительной. И если бы это был рай, я бы вообще не чувствовала никакой боли, правильно? И… ладно, я больше не знаю никаких определений о загробной жизни из других религий. Вальхалла не в счет, потому что даже я знаю, что это место для воинов, а погибнуть в тупой автокатастрофе вообще не по-воински. Нирвана? Нет, не может быть… Нирвана для просветленных людей или что-то в этом роде, а я точно не была такой. Я даже не смогла закончить школу без антидепрессантов, так что я никак не могу быть «просветленной». А! Стоп, еще же есть лимбо, да? В какой-то религии, что-то вроде… Блять, я не знаю. Умирать отстойно. Подумала я, вздохнув. Но по крайней мере мелодия не плоха. Именно из-за этого напевания — разные мягкие мелодии, неузнаваемые, наложенные друг на друга и странно, но не плохо смешивающиеся — я начала впадать в какой-то тип сна, который может быть после смерти.

***

Черные и белые пятна. Мои глаза открылись, но это все, что я могла видеть. Мир состоял из черных и серых оттенков, иногда белого сияния, что заставляло меня съежиться. Однако я больше не чувствовала какой-либо боли, так что, может я прошла какой-то тест? Музыку стало проще слышать, и иногда я могла определить, откуда она исходит; разные мелодии становились громче в зависимости от того, где они проплывали, обычно надо мной или рядом. Если мелодии были признаком загробной жизни, я училась распознавать их (было четыре, которые я знала очень хорошо, три их них были громче, чем последняя). И одна мелодия всегда присутствовала, что я даже забывала о ней — она была мягкой и тонкой, но будучи мертвой, я могла только слушать ее. Тепло и прохлада чередовались, случайно касаясь меня; правда, вся эта загробная жизнь была случайной. Случайные гребаные мелодии, случайные касания, случайные тени перед глазами — не то чтобы у меня было тело, да? - и случайные… Что же, случайная загробная жизнь. Это не то, чему нас учили на тупых уроках религиоведения, которые я была вынуждена посещать ребенком. Это может разочаровать некоторых людей, если бы они знали, что ни одна из версий о жизни после смерти не была верной, с сожалением подумала я. Но насколько может спать и просыпаться мертвец, случайная херня-которую-я-не-могу-объяснить начиналась только когда я засыпала. И более того… что-то знакомое начиналось, когда я ложилась «спать». (Было грустно думать, что «сны» были более нормальны, чем «реальность».) Я… видела что-то. Цвета, например. Незнакомцев иногда. Разные вещи. Как будто я смотрела телевизор и не могла решить какой канал я хочу смотреть; телевизор, который все время менялся и искажался и затуманивался через случайные промежутки времени, размывая что-то, но показывая видения… чего-то — всего — по прихоти чего-то такого же непостоянного как погода. Я видела девушку с бледной кожей и волосами цвета крови. Она бежала по полям с высокой травой, пробегая руками по мягким колосьям, и смеясь. Лес окружал поле, размытые здания были видны на горизонте. Ручей бежал сквозь лес, сияя в сумерках. Затем я увидела глубокий синий океан, очертания гигантских фигур — китов — путешествующих вместе. Их урчание и вой сливались воедино как песни, и я смотрела как мелодия менялась под водой. Темные бабочки-парусники — целая сотня — окружили фигуру, и я могла видеть только вспышку огненно красных волос, пока все не исчезло. Затем была высокая гора, которая насмехалась над фигурами под ней, белые зубы рвали меховые куртки и дрожащие тела. Снег был неумолим и все засыпал. А потом из мерзлой земли проросла зелень, выросли корни, от слабого побега к молодой коре, к кольчатому дереву, возвышающемуся над землей. Дождь в пустыне, ветер в долине, спотыкающаяся женщина на тротуаре, подбадриваемая добродушным смехом. Женщина неловко держала ребенка (возможно, не привыкла) и ее темные русые волосы падали на глаза, фон размыт, ребенок голубоглазый. Она всхлипнула, ребенок улыбнулся, все больше детей смеялось, все больше женщин плакало. Вспыхнули зеленые огни и люди погибли. Их тела замерли, глаза были раскрыты от удивления, а кожа со временем остыла. Иногда вокруг плакали люди, иногда они не выражали никаких эмоций. Цвели розы, красные, желтые, белые, розовые и других цветов, с темными стеблями и бледными шипами. Парусник был красно-белой точкой в океане. Киты толкали борт лодки, их компаньона в воде, а отец и сын смеялись в оранжевых жилетах. Их приветствовала песня. Тени в белых масках злобно смеялись в ночи. Смерть следовала за ними по пятам. Их маски светились от лунного света, звезды дрожали, летя по небу… Вспышка. И затем «реальность» взяла верх, и я видела бесформенные серые и черные фигуры со вспышками белого света. Может эти черные и белые пятна были снами, а цветные видения — реальностью? Потому что, честно, в этом было бы больше смысла, видеть мир, быть наблюдателем мира, в какой-то форме божественного… наказания? Была ведь теория, что любая энергия возвращается на землю? Может я была там, рассеянная по миру, но осознавшая это? Но я не чувствовала себя частью мира. Я как будто наблюдала за ним, видела его во снах. Мое понимание всего этого было не таким полным, чтобы являться частью мира. И во время этих пробуждений были инстинкты, глубоко в моем разуме, которые говорили мне как поступить. Как бороться с холодом (Плакать.), и как приветствовать вкус тепла (Пить.), и как справиться с мелодией, которая появлялась только когда я была в этом черно-белом мире, странный мир, который мог быть сном (Игнорировать.). Казалось, что я была скована инстинктами, когда приходили эти черно-белые пятна, и была более свободна во снах. Итак, я позволила себе погрузиться вглубь себя, в мир цвета. (Где я?) (Что я делаю?) (Спать.)

***

Ох. Хм. Что ж... Я начинаю подозревать, что я не совсем… мертва. Цвета просачивались в черно-белый мир очень медленно. Я не могла разобрать фигуры, но цвета помогали. Мелодия становилась громче, хотя я могла заставить ее отойти на второй план, если постараюсь. Я начала осознавать, что я могла чувствовать вещи, текстуры, боль, жар и холод, и различные части себя, как… как будто у меня было тело. И когда я пришла к пониманию, что у меня было тело и я была не совсем мертва, я начала осознавать, что я могу дышать, что моя грудь поднимается и опускается от моего дыхания, что я могу чувствовать ткань на коже (?), холодный воздух при вдохе и тепло при выдохе — темные вспышки, мигание, покалывание в руке, прикосновения, свои конечности — ниже, чем я могла видеть, шею, тело, руки и ноги, ладони и ступни. У меня было тело. Это… не то, что я ожидала. Через несколько… вообще-то я не знаю сколько времени прошло… но после долгих внутренних споров (Как блять я не поняла, что еще жива? Что ж, я помню как умерла, так что… Но я чувствовала боль! И всякая религия говорит, что в аду больно, так что конечно, я не думала, об этом) я поняла, что причиной, почему это осознание заняло смущающе много времени, было то, что чувства отличались от прежних. Например, я не могла. Блять. Пошевелиться. Ну, я также не могла двигаться, когда умирала, так что все в порядке… но немного… по другому. Я ясно помню как это, иметь тело, и это не должно быть так, как сейчас. Пятна цвета, знакомые голоса, которые говорили что-то непонятное, мелодия — приятная и мягкая и едва слышимая. Осознание и легкость обнаружения своего физического тела, инстинкты, которые заложены в каком-то чужом сознании, так что я могла думать, не испытывая затруднения от плача или других действий. Почему я так чертовски сильно хотела плакать? Стоп. Была ли я… Была ли я младенцем? Блять. Нет, нет, нет… Только подумай об этом… Только потому что ты не можешь видеть и слышать четко, странно скована в движениях в чем-то подозрительно напоминающем одежду и с постоянных желанием плакать и испражняться без задней мысли, не значит, что ты младенец...! (Вы шутите надо мной?) Я снова была чертовым младенцем? Я медленно моргала, когда вспоминала, как я впервые почувствовала холод и боль. Когда я пыталась понять в каком типе загробного мира я нахожусь… Я думала о Нирване. Нирвана это Буддизм, я думаю, а Буддизм был полон идей о… Реинкарнации. Бля, твою мать. Почемууууу… Я не уверена сколько времени прошло до того как я начала кричать, определенно зовя хоть кого-нибудь, кто мог бы успокоить меня. Внезапно обрело смысл чувство полета, а потом меня прижали к чему-то теплому с глубоким знакомым голосом и одна из знакомых мелодий заиграла рядом со мной. Меня держали на руках, пока я рыдала, как истеричка. В конце концов те жалкие инстинкты, которые хотели заставить меня плакать, будут счастливы. … Подождите-ка… Я переродилась или вернулась во времени в свое детство? Если я переродилась, то я просто родилась снова или похитила тело младенца? (Были ли эти инстинкты младенца, а я просто...взяла верх над сознанием?) Черт возьми. К черту все это. Если и был кто-то, кто не заслуживал переродиться со всеми своими воспоминаниями, то это я. Если только я не вернулась в свое детство. Хотя я все еще не заслуживаю этого. Я в прямом смысле не делала НИЧЕГО со своей жизнью. И она была не то чтобы длинная, так? И не то чтобы я была совсем плохим человеком, или глупо добрым… Я была средней, я думаю. Я много рисовала, много писала, очень много ругалась, хорошо закончила школу, тусовалась с друзьями, пила до совершеннолетия, я была обычным ребенком, и все было...нормальным. И потом я умерла в тупой автокатастрофе. И где я сейчас? Итак. Я не собираюсь профукать свой второй шанс, если это реинкарнация. А если это возврат во времени, то бля я наделала много ошибок. Было бы неплохо исправить их. Даже если придется побыть младенцем. Однако… Эти младенческие инстинкты. Я абсолютно уверена, что именно они управляют моим телом. В то время как я ухожу в себя, слушая те странные мелодии или когда я сплю и вижу странные красочные сны… ну, я все еще здесь, но и не совсем. В смысле, я веду себя как младенец из-за этих инстинктов, пока восстанавливаю свои старые воспоминания. МИЛО. Итак, это лучшая сделка, которую я заключала, зная что я делаю или нет. Я могу просто отключиться, пока мое тело не вырастет достаточно, чтобы действительно что-то слышать и видеть! И даже если я попытаюсь подавить инстинкты, чтобы разобраться, что происходит вокруг меня, они все еще будут там — своего рода запасной вариант. Где бы я сейчас не находилась, я все еще младенец… значит необходимо не вызывать подозрений. (Очевидно, я не собиралась на каждом шагу кричать «ПОСМОТРИТЕ, Я ПЕРЕРОЖДЕНЕЦ!») И все же… это не совсем нормально, да? Агх. Повторное рождение, странные мелодии, которые я не слышала ни разу в прошлой жизни, яркие сны. И сны были с точки зрения, которую я раньше не видела; но они были такими нормальными (у меня были некоторые сумасшедшие сны ранее). Это было сюрреалистично, но и очень красиво. Иногда. Иногда инстинкты запоминали то, что делала я, и повторяли. Сны о тенях, смертях — мое взрослое сознание воспринимало их неплохо, но мое тело все равно просыпалось и заходилось в рыданиях. Я пыталась контролировать себя, чтобы не учинять проблемы тем, кто заботится обо мне, но это было сложно. Но все это… со временем было менее трудным. Время шло. Я не могла определить сколько конкретно прошло, но цветов становилось все больше, а тени принимали форму различных объектов. Я могла слышать все более тихие звуки, различать тона и отличать голоса друг от друга. Иногда мелодии помогали мне узнать людей. Иногда я видела цветные линии, которые проплывали мимо, как если бы они были под водой, или потрескивающие в воздухе, как удары молний; я моргнула, и все пропало, но иногда они все же оставались на краю моего восприятия. Насмехались надо мной, заставляя меня задуматься, в какое причудливое тело я попала. (Вероятность того, что я проживаю жизнь повторно становилась все меньше и меньше.) Когда мои чувства обострились до нормального уровня, который мог быть у человека, инстинкты пропали. Мелодии и краски вспыхнули, а сны стали более странными, более случайными, более… как у ребенка. Вещи стали более размыты, звуки стали неразборчивыми, изображения мерцали и искажались, как далекие объекты в жаркий день. И наконец, однажды мои глаза открылись, и я почувствовала себя целой и осознанной.

***

Потолок из деревянных досок, стены кремового цвета, выцветший красный пушистый ковер. Сверху доносились приглушенные звуки игр (я вздрогнула, когда послышался резкий звук БАХ! но так как других звуков не последовало, я решила что это нормально); была мелодия и смех где-то снаружи, за большими окнами задернутыми занавесками. Сам воздух казалось мерцал и пел, но это было в уголках моих глаз и я даже подумала, что у меня галлюцинации, если бы я не привыкла к ним уже давно. Белые гладкие прутья заслоняли мне вид на остальную комнату и кого-то (?) рядом со мной. Какой-то… знакомый гул. И этот цвет, такой глубокий и красивый темно-бордовый; более концентрированный, чем раньше, паутинообразные нити то появлялись, то исчезали из виду, а их источник был прямо рядом со мной. Еще...еще один ребенок? Я моргнула в благоговении. Я близнец? КРУТО! Ребенок рядом был девочкой, я думаю, судя по розовой одежде; такая же была и на мне, кстати, что значит я тоже девочка (Боже, спасибо, я правда не хотела бы быть мальчиком, даже если моя старомодная мать считала, что я веду себя слишком по пацански). Она была милая, и я была очень удивлена, что она могла спать под БАХ-БАМ-ТЫДЫЩ! звуки где-то наверху, ее тихое дыхание заставляло этот темно-красный цвет пульсировать с каждым подъемом ее груди. Мои наблюдения за сестрой-близнецом были прерваны, когда дверь в нашу комнату открылась, и я услышала разговор: «Проверь девочек, Артур. Я пойду к близнецам… э-э-э… Фреду и Джорджу, что бы они там не делали наверху, но точно ничего хорошего!» - произнес женский голос (Знакомый.) с явно британским акцентом. Я была в Англии? Дверь со скрипом закрылась, и звуки стали приглушенными. Я моргнула, увидев мерцание темно-синего цвета в комнате; нити казалось выплывали из основного места скопления цвета, и они были похожи на электрические по ощущениям, если сравнивать с основным свечением, которое приближалось к кроватке. Синие нити были длиннее и толще и сильнее, чем у моей сестренки или у меня, которые были...фиолетовые? Какой-то теплый фиолетовый оттенок, который тянулся навстречу синему. Они аккуратно коснулись друг друга, и меня поразило сильное чувство обожаниелюбовьсчастьеблагоговениелюбовьлюбовьлюбовь из ниоткуда, достаточно сильное, чтобы я вздрогнула и снова моргнула. Мои глаза встретились с голубыми. Это было длинное гладкое лицо с ржаво-рыжими волосами. Веснушки покрывали высокие скулы и кривой нос под очками в черной оправе. Он был чуть моложе среднего возраста, но все еще красивый — и какой-то неуклюжий, как мне показалось. Я изучала его внешность, не знаю кто он, но понимая, что это было впервые, когда я ясно видела человека. И мне не нужны были глупые инстинкты, чтобы улыбнуться. «Привет, милая. Уже проснулась?» - спросил мужчина, приятным баритоном с британским акцентом. (Я возможно была в Англии.) Его руки потянулись вниз, слишком большие для моих маленьких глаз. Мой мир перевернулся, как только меня подняли, удивив и вызвав счастливый писк из моего ограниченного вокального диапазона; я чувствовала его смешки, когда он прижал меня к своей груди, и мой мир менялся с каждым его шагом, хотя я могла точно сказать, что он пытался идти как можно плавнее. Он присел где-то, комната теперь выглядела совсем по другому, я комфортно лежала в его руках, было тепло, он улыбался мне с такой сильной любовью, что я содрогнулась, понимая, что сама никогда не дарила никому такой взгляд до своей смерти. (Но я не буду думать об этом, да? Плохая идея, не зацикливайся на прошлом.) Меня мягко укачивали, и из-за этого меня клонило в сон, так спокойно я себя чувствовала… Но я упрямо держала глаза открытыми, быстро моргая. Я спала по шесть часов в сутки до всей этой истории со смертью, так что было очень неприятно думать, что мне придется спать все время теперь… Мой отец (и я знала без сомнений, что это был мой отец) посмеялся над моими широко открытыми глазами. «Ты выглядишь очень бодро сегодня, моя Лис», - прошептал он с любовью. «Твоя мать убьет меня. Я уверен, это первый раз, когда ты улыбнулась». Еще одна ухмылка украсила мои губы; я знала насколько важна первая улыбка для родителей. Я была первой, кто увидел улыбку моего племянника, и в общем-то, это взбесило мою сестру и ее мужа. Это, конечно, было в другой жизни. Его большой мозолистый палец мягко коснулся моей щеки; и я была удивлена, что у меня хватило ловкости, чтобы схватить его. Мой отец тоже выглядел удивленным, и это подбодрило меня — его улыбка стала кривой, и мне это понравилось (и я очень надеялась, что мне перепало что-нибудь от него, так как он был очень красивым мужчиной). Я подавила желание погрызть его палец (чертовы детские инстинкты), не желая, чтобы отрывать глаз от моего первого воспоминания о новом отце. «Моя Гвиневра Лисандра Уизли», - с любовью пробормотал мой отец. «Так как ты проснулась… в твоей жизни все будет хорошо, милая. Ты и Джиневра идеальны», - затем он улыбнулся. – «Мои идеальные девочки». Тепло наполнило мою грудь от его слов. Итак, несмотря на свое замешательство, я не могла не улыбнуться.

***