Se il mio cuore ti appartiene (allora portami a casa)

˙˙˙ᵉʳᵃ ᵘⁿᵃ ᶜᵒⁿᵗⁱⁿᵘᵃᶻⁱᵒⁿᵉ˙˙˙

      Этот взгляд, полный беспокойства, — это всё, что я когда-либо знал.       Гарри начинает свой день, как и все предыдущие: завернувшись в теплый кокон из одеял и подушек, в чудесное, уютное гнездо, из которого его ничто не могло его вырвать. Ну… ничто, кроме вопля разбитого домового эльфа, со слезами на глазах умоляющего его встать и покушать завтрак, который они держали в тепле под чарами в течение нескольких часов, пока он сказал себе, что поспит чуть дольше, или настойчивого шипения его болтливой змеи, которая приходила выманивать его из постели от банальной скуки.       Или, в данный момент, непрекращейся пульсации в голове.       Гарри жалобно стонет, когда резкая, пульсирующая боль, начавшаяся несколько дней назад, обрушивается на его череп, вырывая его из мягкого, парящего ощущения перехода от бодрствования ко сну. Он ерзает, уткнувшись лицом в подушки, словно пытаясь спрятаться от пронзительной боли, которая проходит, если только он найдет правильный угол для шеи. На мгновение это даже помогает, но как раз в тот момент, когда ему кажется, что он наконец-то может снова погрузиться в бессознательное состояние, в его комнате появляется эльф.       — На кухне готов завтрак в честь дня рождения мистера Гарри, — сообщает ему оно радостным, писклявым голосом, после чего так же громко исчезает, как и появился.       С тихим скулежом о потере ленивого утра Гарри сдаётся, вылезает из мягкой кучи, похожей на кровать, и направляется к арочному дверному проёму, ведущему в ванную. Воздух тёплый и влажный — верный признак того, что ванна уже наполнена, и когда Гарри проводит пальцами по краю ванны, они погружаются в шелковистую теплоту воды.       Сняв футболку и брюки, Гарри погружается в блаженное тепло слегка ароматной воды, окуная голову, чтобы смочить волосы. Он остается под водой несколько секунд, наслаждаясь тем, как вода приглушает его чувствительный слух, надеясь, что эта теплая тишина успокоит ту часть его мозга, которая пытается разлететься на части. Когда он выныривает, боль утихает, хотя и совсем немного, и он с облегчением мурлычет, прежде чем вернуться к омовению.       Как только он выходит из ванны, боль возвращается, слегка притупленная, но столь же настойчивая, что Гарри сушит волосы мягкими движениями, а не привычной резкой тряской. Быстро одевшись, он старается игнорировать пульсацию, направляясь на кухню, надеясь, что завтрак и, возможно, крепкая чашка чая помогут прогнать затянувшуюся боль. Однако он останавливается на пороге коридора, где гладкий деревянный пол сменяется холодной плиткой, и делает глубокий вдох. Приятный запах бекона и сладостей, а также сильный аромат чая, но под всем этим скрывается знакомая, слегка сернистая, цитрусовая дымка, которая может принадлежать только одному человеку.       — Привет, Альбус, — поздоровался тускло Гарри и направился на кухню. Сделав несколько шагов, он протянул руку и положил её на кухонный островок, обходя его. Он не пользовался им с одиннадцати лет, когда она регулярно покрывалась порошкообразной мукой и липкой патокой, пока они с Альбусом безудержно хихикали над бардаком. Он с нежностью улыбнулся, вспоминая об этом, прежде чем занять своё любимое место в небольшом уголке для завтрака, расположенном в боку кухни. — Здесь пахнет серой, поэтому, если с тобой Фоукс, пожалуйста, напомни ему, чтобы он не провоцировал Идмона.       — Не волнуйся, мой дорогой мальчик. Я отправил его обратно именно по этой причине. К сожалению, и он, и Идмон до сих пор так невоспитанны в присутствии друг друга, даже спустя столько лет, — замечает Альбус довольно мягким тоном, учитывая его тонкий укол.       Гарри сдерживает желание огрызнуться, защищая свою змею, вспоминав, как, даже если бы и Фоукс начинал драку, Идмон в итоге вырывал у феникса значительную часть перьев. Впечатляюще, учитывая, что Идмон был немагической змеей, но всё же. После этой стычки Гарри попросил Фоукса всегда оставаться либо на плече Альбуса, либо, как было предпочтительнее, вообще не появляться в его доме.       — Он скучает по тебе, — добавляет Альбус, словно уловив случайную мысль Гарри. Гарри лишь тихо и одобрительно мурлычет, но больше ничего не говорит, поэтому Альбус продолжает.       — Он становится довольно раздражительным всякий раз, когда узнает, что я собираюсь к тебе. На самом деле, за последние несколько месяцев он в приступе ярости опалил немало моих документов. Мой стол весь в следах от огня.       — Вот как, — отвечает Гарри, осторожно поднимая кружку с чаем, чтобы сделать неторопливый глоток. — Полагаю, мне не стоит отвлекать вас друг от друга, на случай, если он решит разрушить весь оставшийся кабинет. Что тебе нужно?       — А нельзя мне просто зайти поздороваться? — спрашивает Альбус, и по пути навстречу к Гарри раздается скрежет.       — Ты давно не заходил просто поздороваться, Альбус, — говорит Гарри, одаривая его легкой, грустной улыбкой, которая тут же сменяется гримасой, когда Гарри снова чувствует резкую боль во лбу, и пытается успокоить её рукой.       — Гарри?       — Ничего, просто болит голова, — успокаивает Гарри, осторожно массируя висок. — В любом случае, давай не будем церемониться. Спрашивай, что тебе нужно, и я скажу тебе то, что вижу.       Альбус тяжело и недовольно вздыхает. Сердце Гарри замирает в груди, хотя он понимает, что этот вздох направлен внутрь Альбуса, а не на Гарри. Альбус всегда мучается совестью, когда ему приходится искать Гарри, для того чтобы воспользоваться его даром ясновидения, превращая Гарри в инструмент. Гарри приходится заставлять себя проглатывать горькую мысль о том, что грусть Альбуса никогда по-настоящему не мешает ему все же использовать его       — В Министерстве существует пророчество, которое я защищаю от рук Тёмного Лорда, — заявляет Альбус. Гарри лишь моргает, когда тот делает паузу, привыкший к театральности своего наставника. Это вызывает у Гарри ещё один вздох, от которого у него сводит зубы; лишь годы практики удерживали его от того, чтобы не задрожать, держа чашку чая. — Что произойдёт, если я предприму необходимые для этого шаги?       Гарри медленно выдыхает, заставляя себя расслабиться, когда знакомое ощущение ускользающего тела накрывает его, разум отрывается от реальности и погружается в бесконечную, мутную серость царства Судьбы, на Путь, описанный Альбусом. Это темный Путь, даже с легкой дымкой Миста, смягчающего его, — из самого черного песка. Он делает шаг и вздрагивает, когда песок под его ногой превращается в вулканическое стекло, грубое и зазубренное. Рядом с ним Мист кричит голосами давно умерших оракулов, их чужеземные слова вырываются из его собственных уст в диапазоне октав, эхом разносясь, словно они находятся в большой пустой комнате, а не на его маленькой кухне, когда Гарри шипит:       — Это глупая идея, Альбус.       — Как я и полагал, ничего хорошего из этого не выйдет, — вздыхает Альбус.       — Это еще мягко сказано, — процедил Гарри сквозь зубы, продолжая идти по извилистой Тропе, подошвы его ног горели от жара, с каждым шагом он словно проходил сквозь дни. Мойры — души сивилл и прорицателей из давних времен, обретшие вечный покой в ​​Мист — истошно вопят о замысле Судьбы, их ярость — какофоническое отражение ярости их Госпожи. — Стерджиса Подмора отправят в Азкабан через две недели за попытку проникнуть туда под действием заклятия Империус. Возможно, вам стоит проверить, как он там; скорее всего, его уже подставили для компромата       — Если тебе всё-таки удастся проникнуть в Зал Пророчеств — а это очень большое «если», Альбус, — тебе предстоит сразиться с Люциусом Малфоем и Беллатрикс Лестрейндж, а также с одиннадцатью другими Пожирателями Смерти. В результате вашей битвы весь Зал рухнет, и, отступая, вы потеряете Сириуса Блэка в Камере Смерти. А Ремус Люпин погибнет, пытаясь отомстить за свою возлюбленную.       Гарри сдерживает ругательство, наступив на особенно острый край стекла и порезав подъем стопы. Он старается терпеть боль с достоинством, зная, что каждый кровавый шаг — это его искупление за то, что он потакает любопытству Альбуса на этом неверном Пути.       — Нимфадора Тонкс потеряет себя из-за потери кузена и друга, обвиняя тебя в их смерти. Она откажется работать с тобой когда-либо еще раз. Это поставит Кингсли Шеклболта в трудное положение: он захочет поддержать свою молодую напарницу-аврора, одновременно пытаясь помочь Ордену. В конце концов, он либо уйдет из авроров, либо покинет Орден. В любом случае, вы останетесь без агента в Департаменте магического правопорядка. Вкратце, вы потеряете как минимум трех членов Ордена, если пойдете по этому пути. Возможно, и больше. Судьба в ярости от того, что вы вообще рассматриваете этот путь. Она не облегчит вам задачу, если вы решите все же пойти по нему.       Гарри ахает, когда Мист с жестокой силой возвращает его в физическое тело, его ноги горят невидимыми ранами. Мойры в ответ тихонько гудят, умиротворенные его уходом. Однако они покидают его, оставляя лишь легкое теплое прикосновение к его сознанию, небольшой жест, говорящий о снисхождении, если не о нежном раздражении. Судьба простила его, смягчив причиненный ему гнев, укрепив его дух. Это было крайне необходимо Гарри, особенно учитывая, что он физически чувствовал недовольство Альбуса, витающее в воздухе.       — И всё это только потому, что мы пытаемся защитить пророчество? — спрашивает он, в его словах борются недоверие и смирение.       — Но это же не просто какое-то пророчество, правда? — спрашивает Гарри, морщась от почти невыносимой острой боли, которая едва не раскалывает его голову. Возможно, судьба все-таки не полностью простила его. Он осторожно ощупывает свою кружку, надеясь заглушить боль теплом и кофеином. — Она была создана для Темного Лорда, то есть не предназначалась для тебя. Ты пытаешься защитить пророчество, на которое не имеешь никаких прав. Судьбе, что вполне логично, не нравится, когда ты ведешь себя так собственнически.       — То, что оно было создано для Тёмного Лорда, ещё не значит, что оно должно принадлежать ему. В его руках оно стало бы опасным орудием, — возражает Альбус.       Гарри фыркает, и стонет, когда это действие усиливает головную боль.       — Судьбе всё равно, что он с ним сделает, важно лишь, чтобы он его получил. Если ты попытаешься скрыть пророчество от него, Альбус, она, скорее всего, отомстит — и очень жестоко. Забудь о нем.       Но Альбуса никогда не было легко отговорить от Пути. Гарри устал бесконечно предостерегать его и смирился с безуспешностью этого. Сколько бы раз он ни объяснял, как действует — или не действует в большинстве случаев — эманация Судьбы, Альбус все равно упорствовал, спеша расставить членов своего Ордена, предотвращая определенные ситуации, хотя Гарри говорил ему оставить все как есть.       — Заберет ли Темный Лорд пророчество, если я не буду его охранять? — настаивает Альбус, подтверждая предположение Гарри.       Ему приходится сдержаться и не начать отчитывать Альбуса, подавляя раздражение и напоминая себе, что его наставник находится в состоянии сильного стресса, борясь с Волан-де-Мортом и его Пожирателями Смерти, в то время как Министерство отказывается признавать серытую войну, распаляющуюся под прикрытием политических интриг. От гнева Гарри ничего не выйдет, и Альбус не успокоится, пока не получит ответ, который его устроит.       Поэтому Гарри делает успокаивающий вдох, глубоко задерживает воздух и медленно выдыхает, поскольку вопрос начинает вести его обратно в Мист.       — Похоже, он ещё не решил, хочет он заполучить пророчество или нет, — говорит Гарри, наблюдая, как Мист расступается вокруг него, образуя извилистую вереницу неразличимых следов. — Слишком много Путей, чтобы я мог ясно их увидеть. Есть куча вариантов будущего, где он исполняет пророчество, но столько же и тех, где этого не произойдёт. Однако поверь мне, когда я говорю, что выбранный Путь приведёт тебя к гораздо большим потерям, чем любой из Путей, где Тёмный Лорд исполнит пророчество.       Между ними воцаряется тишина, когда Гарри выходит из Миста гораздо мягче чем в прошлый раз, воздух наполнен раздражением Альбуса. Гарри оставляет его обдумывать информацию, а сам начинает завтракать, двигаясь так незаметно и осторожно чтобы, как он надеется, не помешать мыслям его наставника.       Несмотря на довольно напряженную атмосферу, он не может сдержать одобрительной улыбки, наслаждаясь воздушным, маслянистым вкусом блинчиков, смешанным с приторной сладостью бананов, взбитых сливок и кленового сиропа. Гарри с удовольствием ест их, и когда большая часть блинчиков и несколько ломтиков хрустящего бекона, также покрытых густым сиропом, исчезает в его рту, Альбус тяжело вздыхает, словно приняв решение, и отодвигает стул. Тихий скрип дерева о плитку мгновенно привлекает внимание Гарри, и он тянется за звуком. Он откладывает вилку, чтобы показать Альбусу, что полностью сосредоточен на нем, и тот встает, громко шурша мантией.       — Думаю, мне пора, — добродушно говорит Альбус. Это было ожидаемо, но Гарри все равно чувствовал холод и пустоту. — Тебе что-нибудь нужно, мальчик? Новая одежда? Еще какие-нибудь садовые принадлежности?       Гарри подавляет непреодолимое желание попросить у своего наставника ещё немного времени, понимая, насколько бесполезной была бы такая просьба. У Альбуса есть дела поважнее: война, которую нужно вести, и люди, которых нужно защищать. Гарри никогда не попросит его тратить драгоценные часы, которые можно было бы потратить на что-то важное, например, на развлечение. Поэтому он насвистывает себе под нос, словно ему нужно подумать, прежде чем с надеждой поднять голову.       — Идмон жаловался раньше, что хочет чего-нибудь, кроме крыс. Не могли бы вы достать мне перепелку или крольчонка?       После короткой паузы Альбус нерешительно соглашается. Гарри с трудом сдерживает злобную нотку в своей улыбке, в ней бурлит мелочное удовлетворение от тонкого намека на другой дар Гарри, который так смущает Альбуса.       Веди себя прилично, — упрекает он себя, широко улыбаясь Альбусу, насколько осмеливается, но едва заметное движение воздуха и внезапное появление призрака стирают улыбку с его лица.       С усталым вздохом Гарри откидывается на спинку кресла, потирая лицо. В гостиной его ухо достает мягкий звон солнечных стекол, эхом разносившийся по одноэтажному дому; яркий, чистый перезвон хрусталя повторяется восемь раз. Гарри стонет. Всего восемь часов, а ему уже хочется вернуться в постель.       Хотя Гарри и желает, чтобы Альбус оставался подольше, его присутствие становится всё более утомительным. В последнее время он стал заглядывать всё чаще, ища способы, как он и его Орден могли бы остановить силы Тёмного Лорда, прежде чем погибнут невинные люди. Это благородное дело, и Гарри не против помочь, даже если формально он должен оставаться нейтральным как провидец, но нарастающая в вопросах Альбуса отчаянная жажда заставляет его сомневаться, правильно ли он поступает. Дошло до того, что Гарри боится этих редких визитов больше, чем ожидает.       — Неужели эта глупая жар-птица и её старик ушли? — раздался шипящий голос из-за кухни, вырывая Гарри из его горьких мыслей.       — Фоукса здесь даже не было, — отвечает Гарри, его веселье набухает, когда он слышит осторожное скольжение чешуек по плитке, приближающееся к нему. Он протягивает руку, когда чешуйки гуршат совсем рядом, и проводит указательным пальцем по коже на животе Идмона, одновременно обнимающего руку Гарри. — Ты мог бы и поздороваться с Альбусом.       — Нет, старик мне тоже не нравится, — возражает Идмон, встряхивая мордой и обвивая руку Гарри выше. — От него пахнет горько и резко, как от тех странных желтых яиц.       — Лимонов, — поправляет Гарри.       — Да, лимонов, — соглашается Идмон. — Они мне не нравятся.       Гарри рассмеялся в ответ на эту уверенность, его угрюмое настроение развеялось, когда Идмон устроился у него на плечах.       — Он даже не пожелал тебе удачи, хотя сегодня день твоего вылупления, — жалуется Идмон, едва коснувшись щеки Гарри клыком и недовольно шипя. — Он больше не гнездится в нашей норе, как раньше, и не хочет рассказывать, на какую добычу охотится, а всегда хочет, чтобы ему объяснили, как её поймать. Мне это не нравится.       Гарри грустно улыбается, слушая, как его друг продолжает сердито плеваться ядом, проводя пальцем по морде удава, чтобы заглушить его тираду.       — Я не понимаю, почему ты так переживаешь из-за этого даже спустя столько лет. У него есть дела поважнее, чем мой день вылупления. К тому же, я и так знаю, на какую добычу он охотится; ему не нужно постоянно мне об этом напоминать. В отличие от тебя, которому каждый раз прмходится все объяснять.       Идмон фыркает, но тут же отпускает тему, легонько толкая мордой руку Гарри, а затем крепче обхватывает его шею. Гарри позволяет это, несмотря на легкое напряжение в дыхании, зная, что это для Идмона объятие.       — Глупый человек, змея никогда бы не проигнорировала такое пренебрежение.       — Хорошо, что я глупый человек, а не змея, да?       — Ты смешной, — говорит Идмон вместо того, чтобы согласиться. — Пойдем. Пойдем в комнату, которая находится внутри и снаружи. Мы сможем послушать твою шумопроизводилку, и я смогу рассказать тебе, что вижу за невидимыми стенами.       — Это называется зимний сад, Идмон, — смеется Гарри. — Впрочем, идея неплохая, — поэтому он встает со своего места, оставляя тарелку и кружку на попечение домовых эльфов, и послушно направляется в сторону зимнего сада. — Я тебе это уже столько раз говорил!       — А я же тебе говорил, что это слово не имеет смысла, — возражает Идмон капризным тоном. — Как солнце может быть в комнате? Это же может убить тебя. Солнце должно быть далеко, чтобы можно было греться на камнях и земле. Комнаты тут ни при чем.       Гарри качает головой, наблюдая за выходками друга, но больше не спорит, зная, что Идмон умеет не только душить, но и препираться. Учитывая, что он одновременно обвился вокруг шеи Гарри и шипит прямо у него над ухом, он либо посчитает приемлемым наказанием задушить Гарри в раздражении, либо у него начнут кровоточить уши от непрекращающегося шипения в сочетании с уже имеющейся головной болью.       И вот он, просто свистя в знак согласия со змеей, уверенно направляется туда, где, как он знает, парит кушетка, после чего как простыня расползается на её тёплых подушках, наслаждаясь тёплыми лучами утреннего солнца. Шипящее пение Идмона успокаивает последние импульсы головной боли, убаюкивая его, пока змея описывает мир за пределами их уютного домика, а Блодвин Бладд поет ему глубоким, джазовым баритоном из радиоприёмника.       Гарри почти ничего не помнит о своих родителях. В основном, его воспоминания — это лишь смутные впечатления: например, как мама тихонько баюкала его, напевая под нос колыбельную, или как папа терся своей щетиной о щеку Гарри, пока тот не начинал визжать от смеха. Но иногда, во сне, он вспоминает и обрывки их совместной жизни. Это случается редко, и он думает, что судьба иногда преподносит ему это как извинение за то, что отняла их слишком рано.       Однако он никогда не может в них ничего толком разглядеть. Они всегда размыты, смутные впечатления, изображенные в Мисте как вспышки цветов и растекающиеся формы. Но в отличие от Путей, которые он постигает, холодных и аналитических, а иногда даже болезненных, эти полны тепла и любви.       Впечатление, которое судьба посылает ему на этот раз, он уже видел раньше, но бережно хоронит в сердце.       — Гарри? — в его голове эхом разносится нежный голос Лили Поттер, её фигура отчетливо видна на фоне тёплого коричневого цвета брюк, оттенённых ослепительно белой блузкой, и яркого закатно-рыжего оттенка волос, наполняющего Мист живым теплом. — Гарри, дорогой, посмотри сюда, тут мама. Мама хочет сфоткать, — раздаётся резкий щелчок, затем яркая вспышка. — Вот так. Посмотрите же на эти пухленькие щёчки.       — Где? — смеется Джеймс Поттер, одетый в смесь черного и бордового, и протискивается рядом с Лили. — Я их почти не вижу под всей этой глазурью. Ты уверена, что это наш сын, а не пирожное?       Багровое пятно толкает бордовое.       — Ой, замолчи, это его первый именинный торт. Пусть веселится.       — И этот веселящийся именинник станет настоящим монстром, когда я начну купать его, — вздыхает Джеймс, но в его вздохе больше нежности, чем некоторой тревоги.       — И если я правильно помню, — самодовольно говорит Лили, — теперь твоя очередь его купать.       — Нет, па! — слышит Гарри бормотание своего младшего «я», но, как всегда, он не видит, чтобы какая-либо фигура материализовалась, обозначая присутствие. Голос его младшего «я» всегда доносится от места, где он стоит во сне. — Да, нет, па!       — Ага, неужели, малыш? — спрашивает Джеймс, и в его голосе появляется лукавство. — Ну, в таком случае…       Гарри чувствует слабое давление пальцев, сжимающих его бока. Они выжимают из него полусмех, даже когда маленький Гарри визжит и кричит, а темная фигура Джеймса приближается.       — Да! Да, нет!       — Уже поздно, сопляк! — восклицает Джеймс, и в его словах отчетливо слышится ухмылка. Гарри представляет, что она широкая и озорная, похожая на улыбку, которую он видел в своих видениях о Сириусе Блэке.       — Если ты не сдашься и примешь ванну, то мы начнем война щекотки!       — Нет! — кричит малыш Гарри, и громкий стук его кулачков по столу детского стульчика разносится по бескрайним серым просторам Мист. — Нет, па! Мама!       — О, боже мой, — смеется Лили, ее ярко-оранжево-красный силуэт перемещается и возникает рядом с мужем. — У него такие же щенячьи глаза, как у тебя, Джеймс.       Темноволосый отец Гарри изворачивается и глядит на жену.       — Значит, мама, купаться, не получится?       — Мерлин, помоги мне, — фыркает Лили. Джеймс, вероятно, тоже строит ей глазки.       Эта мысль вызывает у Гарри улыбку, и его юное «я» повторяет вопрос более высоким, юношеским тоном.       — Нет, мамочка?       Лили вскрикнула от умоляющего тона малыша Гарри и сдалась.       — Ну ладно, купаться не будем.       — Нет-ма! Нет-ма! Да, нет-ма! — радостно восклицает малыш Гарри. Гарри представляет, что сейчас ему сошло бы с рук убийство, если бы он сверкнул маме щенячьими глазками и говорил тем же умоляющим тоном, что и в детстве. От этой мысли у него сжимается сердце, глаза горят в уголках.       — Я слышал, малыш, — соглашается Джеймс. — Никакой ванны.       Малыш Гарри победно хихикает, шлёпая по стульчику для кормления и, несомненно, ещё больше пачкаясь в своем именинном торте.       — С днем ​​рождения, Гарри, — пробормотал Джеймс, и Гарри потянулся к его жесту рукой, приближающейся к нему. У Гарри перехватило дыхание, когда он почувствовал легкое прикосновение к своим волосам. Джеймс взъерошил ему волосы.       Лили, наклонившись, движется напротив Джеймса. Гарри вздрагивает, почувствовав легкое давление на лбу, после чего Лили отстраняется, протягивая свою размытую руку. Гарри делает прерывистый выдох, чувствуя, как что-то скользит под глазом — вероятно, Лили вытирает крем с его лица.       — С днем ​​рождения, мой милый малыш, — нежно прошептала она, едва заметным движением пальцев отводя челку от лица Гарри. — Мы тебя любим.       — Я тоже тебя люблю, мам, — шепчет Гарри, с трудом сдерживая рыдания, которые отчаянно сдавливают ему горло.       Он наблюдает, как монотонный Мист начинает вымывать оттенки цветов его родителей, дымчатый туман начинает окутывать его, словно обнимая. Под прохладными клубами остаются следы едва уловимых покалываний от прикосновений родителей. Когда даже они в конце концов исчезают, он делает глубокий выдох, позволяя шепоту Миста успокоить его сердце, откладывая пробуждение, не желая возвращаться в одиночество своего пустого дома.       И тут сзади раздается глубокий, леденящий душу голос.       — Гарри Поттер.

˙˙˙ⁿᵒⁿ ᵉʳᵃ ˡᵃ ᶠⁱⁿᵉ ˙˙˙