Баллады о Любви

Микеле просил убить себя в следующий приступ уныния и, вероятно, шутил. Над шутками надо смеяться.

***

Выброшенная на берег рыба заходится в конвульсиях, кипяще шевеля ртом, пуча глаза. Остатки воды будто потец соскальзывают с тела. Умирая, рыба плещется в песке. Подстреленная косуля скрывается, роняя голову, оставляя за собой кровавую ленту. Прозревает и встаёт с постели безнадёжно больной. Микеле мечется от одного доктора к другому, весело вспоминает Рахманинова, взрывает очередное шампанское и целует окольцованные руки любимой. Его мучает агония. Слова песен прячутся в лужах чернил. Вечер комедии сменяется вечером комиксов, за ним следует вечер музыки (обязательно через стереосистему), а завершает парад вечер депрессии. Тёмной, вязкой, непостижимой. Копошатся в углу чёрные чернушки Миядзаки и палит кровавый взгляд. Тогда в ушах стоит их шорох. Раньше Альба могла назвать **тот день** счастливым. Постфактумные разговоры с терапевтом стали рутиной. Тезисы будто переходили от ушей к ушам как в «Сломанном телефоне». Ночи были похожи. Жалобы не менялись. Выходя из кабинета Мики одаривал её уже привычным покойническим взглядом. Механизм заглох в **тот день**, когда он за что-то уцепился. В **тот день** хлопнуло шампанское. В **тот день** мизинцы впервые за долгие месяцы сплелись и женщина выдохнула. Она скучала по своему другу. Всё пройдёт. Счастливый день сменится новой смертью. Её гений сказал, что «пир во время чумы» ничего не решит и спрятался с головой в одеяло. Альба могла слышать, как он копошился, пытаясь закрыть уши, сидела рядом и не касалась. Терапевт говорил ей много неприятных вещей, она слушала, знала их наизусть, но каждый раз гневалась. Знал ли Микеле, что благоверная передаёт ему лишь часть? Стелла откинулась на стену и уколола ладони ногтями. Никто не думал о ней в этот час. Мозг хрустел арбузной мякотью. Великанский палец дырявил лоб. «Он публичный человек, не думайте, что вам одной он сдался», — А то бывает, кидаются некоторые играть в спасателей, руководствуясь логикой аниме-протоганиста или героя мифов. Только вместо гидры побеждать идут депрессии и кризисы. Обрубили головы, подняли благоверного, отряхнули, вьìходили. Ап! А на месте старых проблем выросли новые да ещё и в превосходящем прошлые количестве! «Никому ты, бедный мой, не нужен», — Думала Альба, проводя рукой по волосам, за прядь которых Италия отдаст годовой бюджет и пол евро сверху на пиво. Тяжело стоять за спиной у Толстого, Бетховена или Наполеона. Но разве таков её Микеле? Разве он умчится, взмахнув треуголкой дарить себя всем подряд? «Ах, лучше бы ты совсем оглох и не писал свою музыку…» Стелла остановилась. Чернушно-кучерявый ком под одеялом будто учуял её МЫСЛЬ и затрясся. Альба не спала неделями, а теперь оглядывалась. Ей самой уже слышался кто-то третий… Она хотела склониться над искрящимся ухом аманта и попросить не ходить больше к ней под бок. Ибо каждая ночь превращалась в бдение над умирающим зверьком, что избрал постель хозяина последним пристанищем. Он, чувствующий землетрясения, войну и рак, смог унюхать свою кончину и пришёл попрощаться. Стыдливо касаясь щёк Альбы, Микеле уверял, что музыка его лечит. Цвели маком щёки и вились дымком чёрные кудри. Наличие меж пальцев ручки или микрофона, листа бумаги или клавиш делали и без того двухметровую громаду выше. Выходя на сцену, Сальвемини улыбался, даже если пару часов назад нервозно расхаживал по комнате. Тогда не существовало ни социофобии, ни тревоги, ни сутулости. Был только Капарецца — живой смоляной мячик. В своём «убежище» он перекатывался, отскакивал от стен и искрился. Бесконечность, со всем ужасом и материнской нежностью обнимала его. А «голова»³ была рада делиться (на части или со зрителем — решайте сами). Наш Мир — место, для поэтов не приспособленное. Микеле же смог создать такой его срез, где ничто, кроме поэта, существовать не могло, и спрятаться там. Однако ночью он возвращался домой, ронял голову на подушку и ничего не говорил. Бесконечность требовала большой арендной платы. Её коллекторы просачивались в дом, каждый раз требуя чего-то нового. Не так давно они взяли на пользование слух Микеле. Разве это лечит? Нет, Альба ясно видит, что её «раздвоенный гений» не перестанет писать, даже поглощённый волной и свистом. В перерывах между приступами уныния он садится за стол. «Страдать *** полезно. Он помучается и напишет хорошие стихи» Порой Стелла целует горячую макушку и хочет вцепиться руками в шею Сальвемини. Потянуть из трясины, оторвать от тела, которое он так ненавидит. Закрыть глаза и уши, чтобы мир не ранил Микеле сильнее. Если так будет нужно, чтобы бесконечность вновь приняла его. Альбина не может этого сделать. Всегда смеющаяся, щелкающая любимого по носу, она медлит. Никто не спрашивал Стеллу, какого это. Ей не были нужны хорошие стихи, ей нужен был улыбчивый и остроумный человек, когда-то назвавший Альбу своим «сном грядущим». Но он погибал, свернувшись калачиком в одеяле. Тот счастливый день был агонией. Выходит, женщина радовалась предсмертному метанию? Мысль, бьющая кнутом по спине. Альба испуганно мчится, чтобы откинуть одеяло, но вовремя останавливается. «О, мой раздвоенный гений, как бы я хотела, чтобы ты слышал то, чем ты являешься, когда разрываешься и истекаешь кровью, вздрагиваешь, сияешь и трясёшься»