Призраки умерших надежд

      Теплые руки жадно изучали каждый сантиметр чужого тела невероятно нежными прикосновениями, а жаркие влажные поцелуи ограничивались только шеей. Аяка не позволяла себе зайти дальше, хотя они обе за последнее время изголодались по друг другу настолько, что обычные прикосновения норовили перерасти во что-то большее. Люмин откинула голову назад, предоставив большее пространство для поцелуев.       Сердце сильно колотилось в груди. Странно, но оно так билось вовсе не от тревоги, как это бывает обычно. Аяка находилась так близко, что чувствовала каждый удар, ее касания унимали дрожь, прогоняли тревожные мысли, одаривали теплом и приятным ощущением безопасности, что большую часть времени было Люмин просто недоступно.       От постоянной тревоги тошнило. Изодранные заусенцы на пальцах временами пощипывало, обкусанные губы больно трескались, но все это не имело значения, когда Аяка была рядом. Она видела, что что-то происходит, и спрашивала у Люмин об этом напрямую, но та вечно уходила от темы. Она никогда не думала, что первым — и, как впоследствии окажется, единственным — человеком, узнавшим обо всем от нее лично, будет тот, с кем у Люмин в прошлом возникало немало конфликтов. Тот, кто когда-то был связан с теми, кого она боялась больше всего.       Альбедо за последний месяц, кажется, бывал у них дома даже чаще, чем у себя, и оставался обычно до поздней ночи. Конечно, и без того неистовая тревога усиливалась, когда он находился рядом. Постоянные разговоры о Группировке дома, бывший ее участник, что бывал там же слишком уж часто — все это пугало, и даже в собственной квартире Люмин перестала чувствовать себя в безопасности. Особенно в те редкие моменты, когда Итер и Дайнслейф куда-то уходили, оставляя ее один на один с Альбедо. Она, порой неосознанно, запиралась в своей комнате, параллельно ругая себя за ярую паранойю. Люмин понимала, что это странно — так бояться его. Он давно покинул Группировку, и у его ухода определенно есть какая-то причина, которая только укрепила бы доверие к нему, но понимание этого не унимало тревогу.       Люмин тогда не знала, что скрыть от него что-либо сложно. Альбедо первым вышел на диалог, умело предотвращая ее очередную попытку избежать контакта с ним. Он находился в этой квартире в непосредственной близости к Итеру и Дайнслейфу как раз таки по поручению Арлекино, но знать об этом Люмин никак не могла. Но также не могла и осознать, что опасности Группировка для нее не представляет, потому что цель не она, а ее брат и Дайн.       Альбедо лишь делал вид, что помогает в их так называемом отмщении, но на деле же осторожно пресекал попытки Дайна сделать шаг против Группировки, мягко и незаметно сводя их к нулю. Именно поэтому ему приходилось вечно наблюдать за всеми присутствующими, анализируя поведение каждого. Так он быстро понял, что Люмин в данном случае опасности не представляет, но также заметил и некоторые странности.       Ночь накануне произошедшей трагедии казалась Люмин невероятно долгой. Когда Итер и Дайнслейф в очередной раз ее покинули, Альбедо воспользовался случаем и первым пошел на контакт, начав с простых тем и светских бесед. Люмин временами долго молчала, на вопросы отвечала сухо, сыпала пассивной агрессией, чтобы свести диалог на нет, но когда Альбедо внезапно напрямую спросил о ее самочувствии, замерла.       Диалог с ним первое время казался невероятно долгим, душным, пропитанным тревогой и притворством, но все это медленно и постепенно начинало рассеиваться. Только спустя час Люмин стала чуть раскрепощеннее, но все больше задавалась вопросом, почему до сих пор не закрылась от него в своей комнате, пытаясь при этом прогнать удушающую тревогу, которая спустя какое-то время за беседами с Альбедо перестала казаться такой невыносимой.       Люмин не понимала, что происходит и почему разговор давался ей теперь так легко. Это ощущение сложно было описать словами, а она никогда не была сильна в выражении чувств, но ей точно казалось, будто Альбедо каким-то образом умело находил ключи от дверей души в темных уголках ее сознания, пропитанных вечной тревогой и болью. Медленно и постепенно открывал все двери одну за другой, проникая в самую душу, отчего слова спустя еще тридцать минут диалога уже лились рекой с ее губ, как и слезы — из ее глаз. Она рассказала ему все.       На часах было три часа ночи, когда он ушел. Столько же было сутками раннее, когда Аяка, сама того не осознавая, унимала ее тревогу посредством нежных касаний и жарких поцелуев.       Бессонница в очередной раз не давала покоя. Люмин сидела на подоконнике, вглядываясь в темноту за окном, но сама толком не знала, что хотела в ней разглядеть. Эта неизвестность больше не пугала, впервые за долгое время в голове не возникло ни одной тревожной и давящей мысли.       Она вспоминала прикосновения Аяки, недавний разговор с Альбедо, и внутри нее разливалось тепло от мысли, что, возможно, все действительно начинает постепенно налаживаться. Она обратится за помощью к специалисту, расскажет о своем самочувствии близким и получит поддержку.       На ее губах мелькнула едва заметная улыбка.       «Теперь точно все будет хорошо».       А на следующую ночь ее не стало. *** 17 декабря, 2021 год.       Наверное, после случившегося мы будем говорить о Дотторе как о человеке, который мог предотвратить ее смерть. Само собой, он ничего не знал, и никто его в этом не винит, но мысль о том, что все могло сложиться иначе, невыносима. А для Дотторе те четыре миллиона в любом случае стали бы платой за страдания, что преследовали его на протяжении последних двух лет, поэтому глупо думать, что он поступил бы иначе, если бы знал, к чему приведет его бездействие.       Дотторе вертел в руке складной нож, рассматривая его со всех сторон, но постоянно возвращал свой взгляд к надписи на рукояти, которая интересовала его больше всего.       — Откуда он у тебя? — он посмотрел на Дайна, который что-то судорожно выводил ручкой на листке.       — Друг отдал. Бывший. Из приюта. Можешь забрать нож себе, он мне не нужен, — Дайнслейф вздохнул. — Больше не нужен.       Дотторе вновь перевел взгляд на надпись.       «Спаси и сохрани».       — Интересный у тебя был приют. И друг.       — Да, друг со странностями.       Дотторе нравилось сочетание данной надписи и того факта, что именно этим ножом он совершил свое последнее убийство. Но пока он не знает, что этим же ножом через два месяца его самого и попытаются убить.       «Спаси и сохрани», как иначе?       Дотторе усмехнулся.       — Как иначе? «Убей и умертви» иначе!       Дайн кинул на него вопросительный взгляд, слегка приподняв бровь. Дотторе махнул рукой.       — Мысли вслух. Забудь.       За последний год ему не раз приходилось идти на убийство, хотелось ему того или нет. Когда спустя половину отведенного ему времени была собрана лишь четверть необходимой суммы, пришлось пойти на крайние меры, отнимая жизни людей за немалые деньги.       Цена была разная, зависела от многих факторов, и каждый раз Дотторе задавался вопросом, стоит ли человеческая жизнь таких денег? Быть может, она бесценна, а может ничего и не стоит, раз ее можно так легко отнять? Убить не только тело, но и все воспоминания, знания, мысли и чувства, что человек хранил в себе столько лет. Все это может исчезнуть после всего лишь нескольких ножевых ударов, после одного спущенного курка, после недолгого полета с высоты в тридцать метров. Много лет жизни можно уничтожить в секунду, но даже после этого человек продолжает существовать. В памяти других людей. В том, что успел оставить после себя.       Продолжит ли Дотторе свое существование после смерти? Он не сделал ничего, что могло бы увековечить память о нем, а люди, что знают его сейчас, скорее предпочтут забыть вовсе.       И его это совсем не тревожит. Когда он умрет, уже никто и ничто не сможет его потревожить. Его ждет лишь вечный покой. И вечный сон. О чем еще он мог мечтать после стольких лет страданий?       «Убей и умертви». Именно эту фразу — как иначе? — Дотторе произносит как молитву.       Звук судорожного трения ручки о лист бумаги резко прекратился, Дайн вперился в стену пустым взглядом и тихо произнес:       — Знаешь, его даже как-то жалко.       Эти слова вывели Дотторе из размышлений. Его брови сошлись на переносице.       — Что? Кого?       — Панталоне.       Произнеся это имя, Дайн рисковал разрушить все то хрупкое доверие, что с трудом удалось выстроить, и совсем не удивился, когда услышал от собеседника безэмоциональное:       — Ох, бедный и несчастный, — Дотторе закатил глаза. — Мне не жалко.       — Его ведь тоже подставили.       В ответ послышался тяжелый вздох. Дайнслейф ожидал такую реакцию, понимал, что говорить подобное не стоило, но все равно продолжал вываливать все мысли, что посещали его голову.       — Та, кого он любил. Это ведь был обман. Они хотели обвести Группировку вокруг пальца и использовали для этого Панталоне. Ты не знал? Интересно то, что впоследствии Группировка распалась, значит, фактически, они добились того, чего хотели.       — Это только его вина. Панталоне клюнул на эту удочку, потому что был глуп.       — Скорее, глубоко влюблен.       — Одно и то же.       На какое-то время повисла тишина, которую Дайн снова нарушил:       — Но ведь теперь он навсегда потерял свою любовь и сядет за убийство, которого не совершал. В этом тоже есть его вина?       Дотторе вновь нахмурился.       — Нет. Она твоя.       В этот раз он, на удивление для себя, не поддался жгучей обиде и мыслям, что твердили о желании окружающих стоить из себя жертв, обвиняя его во всех грехах. Он понимал, что это не так, что все иначе, что обвинения оправданы. Смотря на эту историю через призму его убеждений, нам казалось, что во всех страданиях Дотторе виноваты другие люди. Родители, Группировка, Панталоне, Дайнслейф. Может быть, первые действительно внесли вклад в его будущее своим воспитанием, но все решения после его совершеннолетия за него принимали вовсе не они. Уехав, они ничего не оставили за собой, и кто теперь знает, как сложилась их жизнь?       А вот остальным просто не повезло. Те страдания, которые Дотторе пришлось вынести за эти два года — все это последствие его ошибок, неверно принятых решений, импульсивных поступков, попыток почувствовать себя чем-то стоящим, желания добиться признания и любви. Но вот свою собственную вину он признать не в силах, поэтому и виноваты окружающие.       И кто же в таком случае истинное зло в этой истории? Панталоне, который абсолютно справедливо потребовал выплату долга, пошел навстречу и лишь ради того, чтобы гарантированно получить желаемое, приступил к угрозам, говоря, что отнимет у Дотторе единственное дорогое, что осталось в его жизни? Ведь Панталоне понимал, что в ином случае денег бы не получил. Сейчас же он за все это расплачивается, и лишь отчасти по справедливости. Но кто виноват в том, что он обманул Группировку, а впоследствии и сам был обманут той, кого любил?       Впрочем, именно тогда мы и поняли, что наша история про то, как зло победило. Как оно побеждало всегда.       Дотторе вновь вздохнул, но на этот раз спокойно произнес:       — Сначала мне показалось странным, что ты его жалеешь и при этом сам же портишь ему жизнь. Знаешь, я не силен в анализе поведения людей, как Альбедо, но сделал один вывод. Вас с Панталоне, вероятно, в прошлом связывали какие-то более близкие отношения, да?       — Дружили, но что это меняет?       — В том то и дело, что ничего. Ты, видимо, затаил на него какую-то обиду и при этом делаешь сейчас то, что должен, но и чувства какие-то остались. Разрываешься между ненавистью и жалостью?       Дайнслейф сверлил его хмурым взглядом. Он не ожидал услышать что-то подобное. Особенно от Дотторе, который явно был лишен какой-либо эмпатии.       — К чему это все?       — Да к тому, что срать я хотел на ваши взаимоотношения. На твои чувства и чертову жалость, — в голосе Дотторе больше не читалось и намека на былое спокойствие. Оно было временным. Сейчас он едва сдерживался, чтобы не перейти на крик. — Не нужно пиздеть мне о том, как тебе его жаль, я здесь вовсе не для этого сижу. Вернешь мне мои деньги и сочувствуй ему сколько угодно. Мы с тобой договаривались. Сделай свое дело, а потом уже ной.       — Я знаю свое дело. Лишь посмотрел на ситуацию с его стороны. Так или иначе даже я понимаю, что он заслужил все это. Как и любой другой участник Группировки.       Эти слова Дотторе рассмешили, а Дайн мог лишь удивляться тому, как быстро менялось настроение собеседника.       Дотторе задумался.       «Чтобы устранить бывшего участника Группировки, он использует для этого другого участника Группировки».       Он положил нож на стол и закинул ногу на ногу.       «У Дайна просто есть рычаги давления и шанс на взаимовыгодную сделку. Но что он будет делать потом?».       — Я так понимаю, в скором времени ты постучишь и в мою дверь со своим возмездием?       — Да, несомненно, — Дайнслейф продолжил писать на листе. Он проговаривал каждое свое слово спокойным невозмутимым тоном. — И в дверь Альбедо тоже.       Улыбка резко спала с лица Дотторе. Дайн продолжил:       — Да, я знаю на что надавить. Но забудем про это. Будешь решать проблемы по мере их поступления, ты ведь всегда так делаешь.       Раньше Дотторе бы поддался собственным эмоциям и в попытке исправить ситуацию совершил бы еще больше ошибок, но сейчас понимал, что Дайнслейф отчасти лжет и играет с ним по тем же правилам, что и Панталоне два года назад.       Альбедо давно вышел из Группировки и хоть сам по себе человеком слабым не является, находится в данный момент все же в более уязвимой позиции, чем кто-либо из семерки. Именно поэтому, если бы Дайн действительно хотел его устранить, то сделал бы это гораздо раньше.       Но, предположим, он лишь ждал момента, когда Дотторе выплатит долг, чтобы после использовать сотрудничество с ним как способ загнать Панталоне за решетку, соответственно, отсрочив устранение Альбедо на более поздний срок. Если все действительно было так, стал бы Дайн говорить о таком Дотторе, понимая, что это грозит ему разрушением всех его планов?       Очевидно, что Дайнслейф, как и Панталоне в свое время, просто решил использовать Альбедо как уязвимое место, чтобы было легче добраться именно до Дотторе. И подобный расклад злит его гораздо сильнее.       «Почему из-за моих ошибок в очередной раз пострадать можешь ты?».       «Почему люди используют тебя лишь как мое слабое место?».       «Почему ты вообще являешься моим слабым местом?».       Дотторе вздохнул, отгоняя все нежелательные мысли. Ему не хотелось выводить Дайна на чистую воду именно сейчас, но он все же сказал:       — Очень неразумно с твоей стороны говорить мне о таком. Ты ведь понимаешь, что я смогу обломать все твои планы, зная лишь о намерениях?       «Ты? Нет, ты не сможешь», — но Дайнслейф был достаточно умен, чтобы понять, что подобные слова такому человеку как Дотторе говорить не следует, а потому в ответ только покачал головой, оставляя собеседника лишь рассуждать о том, что вообще значил данный жест.       На какое-то время повисла тишина, пока Дайн вновь не заговорил:       — Кстати, насчет Панталоне... Думаю, ты не откажешься посмотреть на его лицо, когда он обо всем узнает. Я приду и скажу ему это лично, поэтому, если хочешь, можешь пойти со мной. Твое появление там ничего не испортит и ни на что не повлияет.       — Я уезжаю завтра, так что мне придется избавить тебя от своей компании. Да и, судя по твоим сегодняшним высказываниям, мне кажется, что я должен оставить вас наедине, чтобы вы могли достойно и чувственно попрощаться.       Судя по выражению лица Дайнслейфа, шутку он не оценил. Проигнорировав последнюю фразу Дотторе, он спросил:       — У нас развязка, а ты куда-то собрался?       — По работе. Лагерь после нового года, вся херня, нужно подготовить. Я вызвался сам. Знаю, ты расстроен, но не обессудь. Зато ты сможешь провести какое-то время со своим дружком. Да и мне за дополнительную работу неплохо доплатят.       — Доплатят? А четыре миллиона тебе уже мало? — Дайн усмехнулся и отложил ручку с листком, передвинув их на край стола. — У тебя нет причин и дальше заваливать себя работой. Долг ты выплатил, а деньги я тебе верну. Знаешь, после двух лет беспрестанного вкалывания почти без выходных адекватный человек предпочтет отдых. А ты даже новый год хочешь провести на работе? Может, сначала разберешься с последствиями? Например, со сном. Как ты дальше собираешься жить с такой проблемой? Так ведь и подохнешь скоро.       Дотторе расплылся в улыбке.        — Ты ведь этого и ждешь, разве нет? Избавлю тебя от лишней работы.       — Ах да, точно. Такие как ты ведь намеренно в петлю лезут, забыл.       «Да, я знаю на что надавить».       Такие как Дотторе не лезут в петлю, они невероятно сильно боятся лишь услышать подобное в свою сторону. Дайн и ожидает негативную реакцию, жаждет увидеть отчаянные попытки собеседника доказать обратное, понимает, что Дотторе невыносимо носить на себе вечное клеймо суицидника, и давит именно на эту больную точку.       Сам Дотторе давно поклялся руки на себя не накладывать, ведь, по его мнению, подобный поступок так и кричит о слабости человека, совершившего его, но нет ничего такого в том, чтобы просто ждать. Когда что-то — или кто-то — убьет его само. И пока он не знает, что молитвы его в конечном итоге будут услышаны.       Впрочем, они были услышаны еще тогда, когда Дайнслейф вошел в его жизнь.       «Убей и умертви», как иначе?       — Умеешь ты настроение испортить, — Дотторе вперился задумчивым взглядом в лист бумаги, что лежал на краю стола, и тут же схватил его. Прошло всего несколько секунд, прежде чем Дайн его отобрал, но даже этого времени хватило, чтобы понять примерное содержание написанного. — Письмо? В наше время люди все еще пишут письма?       — Пишут, — Дайнслейф нахмурился, сжимая лист в руке.       — Ты бы хоть в порядок его привел. Почерк неаккуратный, листок мятый. Тебе не стыдно будет такое отправлять?       — Это черновик, я потом перепишу, — он положил бумагу на стол, разгладив ее рукой. — Она все равно вряд ли его прочитает.       Дотторе не хотелось вдаваться в какие-либо подробности, но по какой-то причине он считал своим долгом бросить Дайну грубое:       — Не унижайся. Зачем навязываешься, если знаешь, что ты ей не нужен? — и чтобы этот диалог не вылился в ссору, Дотторе перевел тему прежде, чем Дайнслейф успел что-то ответить. — Когда мне ждать свои деньги? Хотя бы примерно.       Дайн долго молчал, борясь с желанием нагрубить собеседнику в ответ на слова, сказанные им раннее. Он сделал глубокий вдох, успокаиваясь и понимая, что спорить сейчас с таким человеком как Дотторе бессмысленно. К тому же подобных слов Дайн действительно ожидал, мог объяснить его поведение и, соответственно, смог понять, почему все это следует просто проигнорировать.       — Жди в начале января. Числа пятого или шестого.       Дотторе кивнул.       — Хорошо, надеюсь, не лжешь, — он улыбнулся. — Не хочется портить нашу крепкую дружбу.       Дайн вопросительно поднял брови, а в мыслях его промелькнуло короткое: «Издевается».       В тот день Дайнслейф не солгал. Деньги пришли пятого января в тот момент, когда Дотторе стоял на улице, контролируя десятый класс, которому посчастливилось расчищать снег возле здания. Ему пришло уведомление о пополнении на четыре миллиона, и на лице Дотторе невольно заиграла улыбка, которая мгновенно испарилась, стоило ему увидеть сообщение:       «Молодец, ты хорошо поработал. Отдохни».       Дотторе подавил в себе желание закатить глаза, но пальцы его нервно вжимались в телефон, а взгляд раз за разом проходился по одной и той же строчке. Он заставил себя успокоиться и оторваться от экрана, тогда и заметил отлынивающего от работы Итера.       — Чего стоишь, шары вылупил? Пиздуй работать уже.