Призраки умерших надежд

2 января, 2022 год.       На стол передо мной с глухим стуком резко опустилась стопка бумаг. Лист сверху вылетел и упал на пол, я проводил его равнодушным взглядом, но поднимать не стал, вместо этого хмуро посмотрел на Синьору, которая и кинула мне стопку на стол. Кажется, у этой женщины определенно не все в порядке с нервами.       Я попытался вспомнить, когда спал в последний раз. Это оказалось не сложно, так как было не так давно, после пьянки с Шень Хэ на новый год. Получается, бодрствую я относительно не долго, около суток, но даже при этом оставшихся сил мне хватило лишь на то, чтобы выдавить из себя тихое:       — Что это?       — Твоя работа на ближайшие... — она смерила толстую стопку бумаг задумчивым взглядом так, что я сразу понял — серьезного ответа ждать от нее не стоит, — несколько лет, очевидно.       Она улыбнулась. Видимо, была очень довольна своей остроумной шуткой. Моих сил хватило только на тяжелый вздох, но и это далось с трудом.       После последних двух лет думать о работе тошно, но при этом я продолжаю себя ей заваливать намеренно. Как ни странно, это помогает отвлечься от ненужных мыслей. Но то, что мне сейчас не дают даже нормально покурить, меня определенно не устраивает.       Синьора, будто прочитав мои мысли, перевела взгляд на сигарету в моей руке. Конечно же, она не могла не вставить свой комментарий:       — Здесь курить нельзя.       Я небрежно махнул рукой в ее сторону, надеясь, что этого достаточно для того, чтобы она поняла, насколько ей и ее нравоучениям здесь сейчас не рады. Она закатила глаза и, больше ничего не сказав, направилась в сторону коридора, который вел к спальным комнатам лагеря.       Я достал из кармана зажигалку, чтобы поджечь сигарету, при этом провожал Синьору тем же хмурым взглядом. Громкий металлический звук заставил меня отвлечься. Кажется, я что-то случайно выронил.       Опустив взгляд на пол, заметил складной нож, выпавший из кармана, поднял его и, удостоив напоследок коротким взглядом, положил на прежнее место. Наверное, странно носить подобное с собой почти на постоянке, но меня это мало волнует. Воспринимаю его как своеобразный оберег или талисман только из-за забавной надписи на рукояти. «Спаси и сохрани».       Однако, вспоминая, с какой целью я его совсем недавно использовал — спасибо за это Дайну, — понимаю, что для этого ножа больше подходит надпись вроде: «Убей и умертви». В общем, забавная штука, я, на удивление для себя, много смысла придал данной фразе. Кажется, человек, который дал мне этот нож, не ожидал, что я буду относиться к нему как к чему-то символическому.       Я перевел взгляд в сторону коридора и обнаружил, что Синьоры больше там нет. Вообще, не ожидал, что она решит не начинать со мной пререкания, но, видимо, у нее сейчас нет на это времени. Внизу уже собрались приезжие бедные детишки, которым предстоит провести здесь еще около двух недель. Скоро они поднимутся наверх и начнут разбегаться по своим этажам, а я, видимо, так и не успею нормально покурить. Впрочем, время у меня еще определенно есть.       Но я точно должен отдать им должное за то, что Синьоре было некогда со мной перепираться, потому что спорить с ней это как биться головой об стенку. Больно и приносит мало пользы. Точнее, вообще никакой. За то недолгое время, что я был с ней в отношениях, понял это как никто другой.       На самом деле я действительно удивлен, что у нас с ней сейчас относительно хорошие взаимоотношения, потому что расстались мы на плохой ноте. Такое обычно не прощают.       Я до сих пор задаюсь вопросом, чувствовал ли я к ней что-то когда-нибудь? Был ли действительно влюблен? Потому что, когда я начинаю это анализировать, понимаю, что во мне горел лишь глубокий интерес, смогу ли я завоевать любовь такой холодной и отстраненной женщины, как она? Что ж, по итогу смог, но это мне почти ничего не дало, кроме долгожданного чувства одобрения и признания. Но и они развеялись быстро.       Поскольку изначально я воспринимал ее как недосягаемый объект и считал своим долгом этот объект заполучить, то после того, как я вступил с ней в отношения, изменился только тот факт, что больше этим «недосягаемым объектом» она не являлась. Более ее внимание было для меня слишком дешевым, я к нему привык, и она перестала снабжать меня необходимым мне ресурсом. Поэтому я ей изменил. Только для того, чтобы найти новый источник для своего душевного удовлетворения.       Я рассказал ей о своей измене сразу. И хоть мне действительно трудно в этом признаться, но мне нравилось осознавать, что мое предательство причинило ей боль, потому что это означало, что мне удалось сильно укорениться в ее сердце. Это не могло не поднимать самооценку.       Но отношения с ней для меня ничем новым в жизни не стали. Даже до нее я находился в погоне за различными связями, пытаясь заполучить любовь, добиться признания, увидеть в глазах людей искреннее восхищение моей персоной. Когда они переставали давать мне этот ресурс, я просто уходил к другим. К тем, кто может мне его дать.       Мое мнение о самом себе всегда строилось на оценке других людей. Я не способен оценить себя самостоятельно, мне важно видеть свою исключительность чужими глазами, иначе сам я в это просто не поверю.       Сначала подобным источником являлись родители. Именно они и положили начало этой пустоте внутри меня, которую нечем заполнить. Я делал все, чтобы добиться их признания, похвалы и, тем более, любви. Каждый раз понимал, что моих сил просто было недостаточно. Они всегда требовали больше, чем я мог им дать. Со временем я тоже стал так строго относиться с самому себе. Невероятно сильно завышал себе планку и был просто обязан ее достичь. Иначе я кто? Ничтожество, которое ни на что не способно.       Я поджег сигарету и убрал зажигалку в карман. Едкий дым сигарет успокаивал, будто проходил через все мое тело, расслабляя мышцы, прогонял ненавистные мне мысли, унимал дрожь по ночам после очередного кошмара, одолевающего меня в те редкие моменты, когда мне удавалось заснуть. Осмелюсь предположить, что я, наверное, даже не так зависим от наркотиков, как от сигарет. Последние два года они были моими постоянными спутниками, и сейчас ими остаются.       Мое одиночество не продлилось долго. Я услышал чей-то голос. Незнакомый. Исходящий со стороны лестницы, которая вела на первый этаж. Поскольку я сидел к ней спиной, не смог сразу разглядеть того, кто посмел потревожить мой покой.       — Пойдем у него спросим, — тихо послышалось сзади. Видимо, он был еще и не один, судя по фразе.       Чья-то рука осторожно коснулась моего плеча, и только тогда мои надежды на то, что эти твари пройдут мимо, окончательно поумирали. Я медленно повернул голову и моему взору предстала на удивление знакомая рожа. Кажется, я уже видел этого парня раньше. Возможно, где-то в школе.       — Извините, — начал он, — а где у вас здесь туалет?       Я вздохнул, собирая все оставшиеся силы воедино, чтобы объяснить ему дорогу. Желательно было сделать это максимально кратко, у меня на сегодня еще много работы запланированно, а ресурс на нее где-то брать надо. И тут уже сигареты, к сожалению, не помогут.       Я поднял свободную руку и указал на коридор, по которому недавно ушла Синьора.       — По коридору. Первый поворот направо. Увидишь.       Он повернул голову в ту сторону, куда я ему указал, спустя мгновение снова перевел взгляд на меня и улыбнулся.       — Спасибо. Бед, пойдем.       Что-то внутри меня сжалось, когда я услышал имя. Резко вспыхнула тревога, больно сдавливая грудную клетку. Мне казалось, в тот момент я и дышать перестал. Только после этого в моем поле зрения появился второй человек, что все это время был с тем парнем.       Впервые за последние два года его взгляд был направлен на меня в упор. И впервые за последние два года он со мной заговорил.       — Молодой человек, мне кажется, здесь нельзя курить.       Я почувствовал, как сигарета начинает выскальзывать из моей руки, и я сильнее сжал ее пальцами, смотря вслед уходящему Альбедо.       Иногда я действительно искренне рад тому, что люди даже представить себе не могут, что творится у меня внутри в то время, когда я предстаю перед ними со всей своей невозмутимостью и показным равнодушием. Я был бы рад этому и сейчас, если бы не прожил с Альбедо два года под одной крышей и не знал о нем все. В том числе и о его невероятной способности читать и анализировать людей так, будто он действительно мог залезть им под кожу, пробраться в душу. Именно поэтому я более чем уверен, что и мою дрогнувшую сигарету он тоже заметил. Потому что мимика и жесты никогда не врут и могут много рассказать о внутреннем состоянии человека. Альбедо говорил мне об этом сам. И мелочь в виде моих дрожащих рук не могла ускользнуть из его взора.       Я потушил сигарету и кинул ее в пепельницу. Встал со стула, перед этим напоследок еще раз тяжело вздохнув, захватил с собой стопку бумаг, поднял лист с пола и пошел к лестнице на третий этаж. За все то время, что я успел пробыть здесь, у меня появилась нехилая такая ненависть к факту отсутствия лифта в этом здании. Серьезно, всякой ерунды сюда понапихали, а лифт построить не додумались. Теперь мне приходится тратить энергию на то, чтобы добраться до нужного этажа. Будто я без этого с ног не валюсь.       Всю дорогу до кабинета в моей голове крутилась недавняя ситуация, холодный взгляд Альбедо и его слова. Впрочем, тот факт, что мне второй раз за день сказали о том, что я выбрал неудачное место для курения, меня не волновал. Мне не нравилась сама формулировка фразы Альбедо. Скорее даже его обращение ко мне. Молодой человек...       «Будто мы не знакомы».       Раньше меня не волновали такие мелочи.       Раньше Альбедо беспрестанно дарил необходимую мне любовь, а я, не замечая этого, гнался за чем-то другим. Непостоянным. Неискренним.       Раньше я хотел, чтобы хоть кто-то смотрел на меня глазами полными обожания и любви.       Раньше я не знал, что такой человек в моей жизни был. *** Февраль, 2019 год.       Сайно лежал на кровати и слабо колотил меня ногами, пытаясь прогнать, и время от времени поговаривал:       — Пошел нахер отсюда, — его стопа с легкой болью пришлась мне по спине. — Я не собираюсь лежать в одной кровати с заразой.       Я усмехнулся и схватил его за ногу.       — Гетераст хренов, кто из нас тут еще заразен? — отмахнувшись от его ноги я поднялся, навис над ним и стал подпинывать под бок. — Никаких натуралов в моем доме!       — Точно! — Сайно вскочил, руками отпихнув меня от себя, отчего я снова упал на кровать. — Если ты не уйдешь, я скажу твоим родителям, что ты дрочишь на му... — он изобразил рвотный позыв и еле выдавил из себя слово, — мужиков.       — Френдли фаер? — я засмеялся и заметил, как он берет в руки подушку. Видимо, чтобы атаковать меня ей в случае чего. — Мои родители адекватные, если что. Меня таким шантажом не возьмешь.       — Ладно, — он ответил, на удивление, спокойно и положил подушку на место, укладывая на нее голову. — Тогда я скажу, что ты куришь.       Лиза все это время стояла возле полки с книгами, рассматривая ее. Кажется, ей были глубоко безразличны наши перепалки, хотя раньше она пыталась нас утихомирить. Видимо, свыклась, либо слишком увлеклась книгами.       Я перевел взгляд с нее на Сайно, который, судя по всему, ждал мою реакцию на его шантаж.       — Это вообще не твоя кровать, — я сел рядом с ним, опершись спиной о стену.       — И не твоя. Это комната Альбедо вообще-то.       — Командовать у себя дома будешь, — я ненадолго замолчал, наблюдая за его поведением. — Наконец-то прекратил свое рукоприкладство.       Кажется, Сайно посчитал своим долгом шлепнуть меня ладонью по плечу в опровержение моих слов. После закинул руки за голову и спокойно сказал:       — Я устал. Если заражусь от тебя ебанцой, это будет на твоей совести.       — Воздушно-капельным путем заразишься? Маловероятно. Если только напрямую через слюну...       — Фу. Ты совсем идиот?       Резко раздался звук хлопнувшей двери. Мы обратили внимание на ворвавшегося в комнату Альбедо, даже Лиза ненадолго отвлеклась от своих книг, но уже через мгновение снова принялась их рассматривать.       — Торе, — он подбежал к кровати и запрыгнул на нее, начиная трясти меня за плечи. — В квартире напротив нас тетя Алиса живет, представляешь?       — Кто?       — Тетя Алиса.       — Понятнее не стало, — я осторожно убрал его руки со своих плеч.       Альбедо слегка махнул рукой, уселся рядом и продолжил говорить:       — У меня еще младшая сестра, оказывается, есть. Ей четыре года всего. Она там живет. Напротив нас, представляешь?       Я коротко кивнул.       — Представляю.       — Ох, — Сайно поднялся с кровати со страдальческим вздохом. В этот момент у меня возникло ощущение, что он мгновенно постарел лет на сорок. — Мир тесен.       Альбедо положил свою голову мне на плечо. Я не стал никак на это реагировать, уже начал привыкать к его излишней тактильности. Странно, что она проснулась только недавно, после... того случая.       — Скучно, — Лиза отлипла от книг, поворачиваясь к нам. — Может, на озеро?       Сайно фыркнул.       — На улице холодно. Ну его. Пойду пожрать что-нибудь найду, — после этих слов он вышел из комнаты в сопровождении моего хмурого взгляда. Ведет себя так, будто это его квартира.       Я почувствовал, как пальцы Альбедо мягко и постепенно пробираются мне под рукав толстовки, и резко отдернул руку. Через мгновение испугался, что совершил ошибку, и он отстранится, но Альбедо лишь удобнее устроил голову на моем плече и убрал ладонь. В последнее время он часто так делал, чтобы как бы невзначай проверить, появились ли на моих руках свежие раны.       Со стороны может показаться, что моя бурная реакция на его действия только и кричит о наличии новых порезов, но на деле я просто не хочу, чтобы кто-либо вообще вспоминал о произошедшем два месяца назад. И, благо, все живущие в этом доме негласно решили забыть о том, что случилось недавно, сделать вид, будто ничего и не было. Кажется, все, кроме Альбедо. С каждым разом меня начинает это раздражать все больше и больше. Зачем так явно напоминать мне о вспышке моей слабости, у которой я пошел на поводу?       Только совсем недавно я начал понимать, что невероятно сильно ненавижу, когда меня жалеют. Если я вызываю у кого-то жалость, значит, снова поддаюсь своему бессилию.       Шрамы — лишь подтверждение моего несовершенства. Я должен быть воплощением идеала без изъянов. А слабость — главный изъян — отображается на моих руках в виде отметин, от которых я не могу избавиться. Это клеймо на всю оставшуюся жизнь. *** Май, 2021 год.       Очередной рабочий день был закончен. Меня слегка задержали на работе, но сил жаловаться на это у меня не было, да и мне некуда спешить. Долгожданный выходной. Кажется, я должен был выдохнуть с облегчением при мысли, что мне удастся отдохнуть денек, но почему-то не вышло. Я был так истощен и морально, и физически, что даже не понял, как дошел до автобусной остановки и сел в общественный транспорт. Заметив, что все свободные места заняты, я мысленно обматерил каждого пассажира, оплатил проезд и сильно вжался руками в поручень во избежание внезапного падения. Своему телу я сейчас не доверял от слова совсем. Единственное, чего хотелось, — быстрее добраться до дома, но перед этим нужно было еще забежать к Арлекино.       Я всеми силами цеплялся за окружающую меня реальность, осматривал людей, перечислял в уме вещи, что попадались на глаза, перемножал двузначные числа. В какой-то момент поток моих мыслей слился в неразборчивую кашу, голова пошла кругом, в глазах потемнело. Я не придал этому значение, за последний год это явление постоянное, оно преследует меня всегда и усиливается по мере отсутствия сна.       Какая-то женщина, видимо, заметила, что я неприлично пялюсь на нее, и, чтобы не смущать, я отвернулся к окну, рассматривая окрестности. Меня резко затошнило, а тело бросило в дрожь.       «Да что со мной?».       Я стал отчаянно пытаться вспомнить, когда последний раз спал, но в голову продолжали лезть какие-то бредовые мысли, которые я даже не мог уловить.       Спустя множество неудачных попыток сконцентрировать внимание на чем-то одном я понял, что больше ничего не вижу. И ничего не слышу.       Очнулся уже на полу. Женщина, которую несколько минут назад я сверлил взглядом, слабо трясла меня за плечо, пытаясь привести в сознание. Она что-то параллельно говорила, но я ее не слышал, лишь оглядывался вокруг, пытаясь вспомнить, где нахожусь, как здесь вообще оказался и что было до того, как я упал?       Взгляд сам зацепился за открывающиеся двери. Превозмогая боль, слабость в теле и головокружение, я вскочил и вышел из общественного транспорта. На автомате дошел, шатаясь, до первой попавшейся скамейки и сел на нее, запрокидывая голову назад.       Прошло несколько минут, легче мне не стало. Голова шла кругом, в глазах темнело, тело била мелкая дрожь, а тошнота была невыносима. Если бы в желудке была еда, меня бы стошнило.       Я и не ожидал, что мне резко полегчает. Меня удивляло, что я вообще очнулся. Поскольку за последний год обмороки — частое для меня явление, я привык к этим симптомам и к тому, что они не проходят полностью даже после адекватного сна и отдыха.       Игнорируя свое паршивое состояние, я засунул руку в карман кожаной куртки и потянулся к пачке сигарет. Открыл ее и пытался сосчитать, сколько там осталось, но только спустя секунд десять понял, что в ней вообще ничего нет. Раздраженно смяв пачку, я выкинул ее в урну с тяжелым вздохом.       Только когда мое состояние более менее пришло в норму, я встал и направился к Арлекино уже пешком. ***       — Ты, я погляжу, уж слишком настойчивый, — Арли стояла, скрестив руки на груди. В голосе ее чувствовалась строгость, но при этом уголки губ были приподняты, отчего создавалось впечатление, будто она видит во мне лишь капризного ребенка, который ее забавляет своими потугами и попытками выпросить нужный товар. — Ты ведь мне даже не заплатишь.       Я вздохнул, понимая, что все ведет к одному и тому же диалогу, который возникал каждый раз, как я приходил к ней с той же целью, что привела меня сюда и сегодня.       Пора было уже что-то менять. Я улыбнулся, сухие искусанные губы с болью потрескались.       — Да? Неужели. Если для тебя это так важно, я могу заплатить.       После этих моих слов та легкая улыбка, что красовалась на ее лице, мгновенно испарилась.       Я ожидал такую реакцию. Спустя половину отведенного мне времени я собрал лишь четверть суммы, поэтому подобные импульсивные траты мне сейчас лучше не совершать, это не пойдет на пользу ни мне, ни ей, ни Альбедо, который является в данном случае моим главным мотиватором. Как всегда Панталоне знал, на что ему надавить. Потому что в ином случае я бы давно уже прикрыл эту лавочку и не стал бы так страдать, чтобы выплатить чертов долг. Пустил бы все на самотек, и неизвестно, как бы все сложилось по итогу. Возможно, меня бы просто в какой-то момент не стало.       Но тут не нужно гадать. Я был в этом уверен, потому что уже несколько раз чуть не умер. Случайно или по собственной прихоти — не столь важно.       В любом случае я надеялся, что Арлекино сможет уловить нотки иронии в моих словах, но она нахмурилась и сказала:       — Полагаю, твоя зависимость давно уже перешла все границы? Наступил тот этап, когда ты ставишь вещества в приоритет?       А чего я ожидал, собственно? Я ведь знаю Арлекино давно и мне известно о ее удивительной особенности не понимать даже самые очевидные намеки и шутки. Она воспринимает все слишком буквально, и мне, как любителю попиздеть с сарказмом, находясь рядом с ней всегда хочется убиться об стену.       Сайно мне как-то предложил носить с собой табличку «сарказм». Он тоже тот еще шутник, но скоро я на полном серьезе буду ходить к Арли только с такой табличкой.       — Да нет же, — сказал я со вздохом. — Запиши себе там... куда ты записываешь все мои долги? Знаешь же, что я потом все тебе верну. Ты ведь до этого шла мне навстречу, что изменилось сегодня?       Она осмотрела меня с ног до головы.       — Ну, знаешь... Я думаю, ты сегодня сдохнешь.       Я усмехнулся.       — Ого, а ты можешь посоревноваться с Сандроне в прямолинейности, видимо?       — Я серьезно. Когда ты спал в последний раз?       Я замолк, снова копаясь в памяти. Не знаю, сколько простоял так, размышляя, но идея сказать «вчера» пришла мне в голову далеко не сразу, именно поэтому Арлекино быстро бы уличила меня во лжи. Надо было мне заранее продумать этот момент. Теперь я даже не надеюсь, что она мне что-то продаст. Хотя, учитывая то, что я не собираюсь ей пока платить, правильнее сказать «отдаст даром».       — Я так и думала, — сказала она, не дожидаясь, когда я отвечу на ее недавний вопрос. — Ты еле стоишь на ногах, не спишь по несколько суток, работаешь на износ, еще и собираешься употреблять? Организм такую нагрузку не выдержит. Говорю тебе. Ты. Сдохнешь.       — Я прекрасно знаю, что способен выдержать мой организм. И не стал бы так рисковать, если бы не знал о возможных последствиях.       — Хорошо. Тогда, если не сдохнешь, то завтра утром просто не встанешь, организму нужен отдых.       Я кивнул.       — У меня как раз завтра выходной.       Судя по ее выражению лица, мои слова ее действительно удивили. Могу понять, я и сам до конца еще не верю в то, что мне удалось выделить денек на отдых. Кажется, последний раз это было около месяца назад, но я сейчас и не вспомню.       Я не стал дожидаться, когда она выскажет свое мнение по этому поводу, и снова заговорил, улыбаясь:       — Кстати, с каких это пор ты так заботишься обо мне?       Она покачала головой.       — Не о тебе.       — А, ну да. Действительно.       Не трудно было догадаться, кого она имела ввиду. Человека, жизнь которого зависит только от того, смогу я выплатить Панталоне долг или же нет.       Я ненадолго задумался, а после, раз уж мы завели эту тему, спросил:       — Ты с ним сейчас связь какую-то поддерживаешь? — получив в ответ кивок, я продолжил. — У него там экзамены скоро. Скажи потом, как сдал. Только не говори ему, что я спрашивал.       Она снова кивнула и вперилась в меня каким-то задумчивым взглядом. Я хотел спросить, что она такого во мне увидела, но Арлекино опередила меня, протянув руку и коснувшись моих волос на макушке. Я от нее отмахнулся.       — Убери руки, женщина. Ты не в моем вкусе.       Она проигнорировала мои слова, продолжив сверлить взглядом. После слегка улыбнулась и сказала:       — У тебя что, седые волосы полезли?       — Где?!       Я сразу кинулся к зеркалу. Около минуты рассматривал свою голову, а после отчаянно выдал протяжное:       — Еб твою мать.       Среди сплошной голубизны кудрей мелькало несколько бледных волосков. Они почти сливались с основной массой натурального цвета, тяжело их заметить, если не вглядываться намеренно. У Арли определенно очень хорошее зрение.       Арлекино усмехнулась.       — Может, я их оторву? Будешь как новенький.       Я резко повернулся в ее сторону, сверля недовольным взглядом.       — Смешно тебе? На себя посмотри.       — Это пепельный блонд.       — Пепельный блонд, — сказал я, передразнивая ее, и снова принялся рассматривать свое отражение.       Я скривился так, будто впервые за долгое время увидел себя со стороны. Не стану лгать, возможно, так действительно и было. Переведя взгляд со спутанных грязных кудрей, стал рассматривать бледное лицо. Под глазами красовались синяки, от искусанных губ не осталось живого места. Почему-то, смотря на них, я вспоминал свои руки. Шрамы. Мысленно случайно перенесся в прошлое, отчего стало тошно настолько, что во мне проснулось желание огреть себя чем-нибудь по голове, чтобы о подобном больше не думать.       Можно ли искусанные губы считать селфхармом? Только подумав об этом, захотелось спрятать их от своих и посторонних глаз, чтобы лишний раз не мучить себя мыслями об очередной вспышке своей слабости и не сообщать таким образом о моем бессилии другим.       В остальном образ потрепанного жизнью наркомана дополняла мятая грязная футболка, но некоторые подобные дефекты в виде пятен на одежде были успешно скрыты кожаной курткой — единственной вещью, что выглядела опрятно.       Сколько себя помню, меня всегда до жути волновал собственный внешний вид. Я был очень чистоплотным человеком и терпеть не мог беспорядки. Впрочем, ничего не поменялось в моем отношении ко всему этому. Поменялись обстоятельства, при которых у меня нет ни времени, ни сил следить за собой и за порядком в квартире, которая чуть ли не битком теперь наполнена банками от энергетиков и прочим хламом.       Наверное, мне придется потратить свой выходной на то, чтобы привести себя и свою квартиру в порядок.       — Ты сюда красоваться приперся?       Услышав знакомый голос, я обернулся. Позади меня стояла Сандроне, видимо, вышедшая из кухни. В руке она держала бутерброд.       — Или снова наркоту выпрашиваешь?       Я ухмыльнулся, стараясь не показывать, насколько сильно меня удивило ее присутствие здесь.       — Очевидно, первый вариант. У меня дома все зеркала полопались от моей красоты, пришлось переться сюда.       Изначально я произносил это с легкой иронией, но внезапно подумал, что после увиденного в зеркале эти слова похожи скорее на сарказм. И чтобы Сандроне не вывернула ситуацию в обратную сторону, указав на мой не самый опрятный внешний вид, я резко перевел тему:       — А тебя что, отец из дома выгнал наконец-таки?       — Нет, — она пожала плечами. — Я убила его.       Из-за того невозмутимого тона, с которым она произнесла эту фразу, у меня почему-то возникло ощущение, что подобные действия входят в ее ежедневную рутину. И меня это смутило так, будто она только что сообщила мне о смерти моего отца, а не своего. Я нахмурился, пытаясь понять причину возникновения у меня подобной реакции. Информация о чьей-то смерти или преднамеренном убийстве, совершенном кем-то из Группировки, всегда воспринималась мной спокойно. Так что поменялось теперь?       Я решил не забивать себе голову подобными мыслями. Теперь это только ее проблема. И проблема ли? Или просто временное неудобство? Не хочу об этом думать.       Я перевел взгляд на бутерброд в ее ладони.       — О, ну-ка дай сюда, — и отобрал его. — С утра ничего не ел. Надеюсь, ты его не надкусала, а то я до жути брезгливый человек.       Она, на удивление, возмущаться не стала, лишь сложила руки на груди, переглянулась с Арлекино и спросила у нее:       — С каких пор мы бомжей подкармливаем?       Осмотрев бутерброд и убедившись в том, что он абсолютно целый, я откусил от него кусок. Прожевал, улыбнулся и только тогда ответил:       — Я просто стараюсь меньше тратить. Меньше тратишь — меньше кушаешь. По-моему, все логично.       — Меньше кушаешь — скорее умираешь, — бросила Арлекино, усмехнувшись.       — Много пиздишь — по щам получаешь.       Я откусил еще кусок от бутерброда и задумался.       Когда в последний раз я так улыбался?       Какое-то время мы простояли молча. Сандроне мечтательно поглядывала на бутерброд в моей руке, и только когда я полностью с ним расправился, отряхнув руки от крошек, заметил, что Арлекино вновь смотрит на меня каким-то настороженным взглядом.       Видимо, она уловила молчаливый вопрос в моем взгляде и спросила:       — Ты нормально себя чувствуешь?       «Нет».       — Да, а что такое?       — Бледный ты какой-то.       Все то время, пока я стоял в прихожей ее квартиры, старательно боролся с головокружением, дрожью, проходящейся по всему моему телу, и внезапными приступами тревоги, которые мне скрыть по итогу не удалось. Подобное состояние стало для меня столь привычным, что теперь трудно понять, когда я действительно теряю сознание, а когда организм просто мучается от длительного отсутствия сна. С каждой бессонной ночью мое самочувствие ухудшается, все происходящее вокруг сливается в неразборчивую кашу. Я не помню, когда в последний раз спал. Даже не буду пытаться вспомнить. Из-за того, что я работаю даже в ночную смену, да и плюсом к тому не сплю, все ощущается как один долгий мучительный день, и я не знаю, когда он закончится.       Когда все это, наконец, закончится?       Решив, что мне следует поскорее отсюда уйти, чтобы Арлекино не стала подробнее допрашивать меня о моем состоянии, я развернулся и подошел к входной двери.       — Пойду я. Мне еще бутылочку вина нужно успеть осушить, пока я внезапно не вырубился.       На самом же деле я был не уверен, что смогу сегодня уснуть. Для меня уже давно спокойный сон без кошмаров ощущается привилегией, мне не доступной.       Сандроне кивнула.       — Хорошо, передавай Альбедо привет.       Я уже тянулся к ручке двери, когда услышал эти слова. Они заставили меня замереть. В груди больно кольнуло, и я вперился в Сандроне взглядом так, будто мог мысленно ее удушить.       Я понимал, что она не специально. Прошел уже год, а она, судя по всему, до сих пор не знает подробностей, но это осознание не мешало мне воспринимать ее слова как издевательство и насмешку.       — У тебя больше шансов сказать ему это лично, — грубо бросил я и задумался.       Группировка давно перестала восприниматься как что-то цельное, особенно после распада, что в целом логично. Изначально мы держались друг за друга в страхе понести ответственность за свои действия, но после стали более раскрепощенными, реже сотрудничали, перестали полагаться на мнение друг друга. В этом в принципе никогда не было необходимости. У каждого из нас своя жизнь, свои цели, заслуги, моральные принципы и причины, по которым какой-либо участник поступает так, как поступает. Приравнивать нас друг к другу и грести под одну гребенку — грубая ошибка.       Коломбина и Кэп уже давно существуют в отдельном от нас мире. Лишь иногда мельком слышу о тех или иных поступках, которые они совершают, и чаще всего о них говорят именно в положительном ключе. Они оба как единое целое, по отдельности я их уже просто не воспринимаю и не думаю, что когда-то настанет момент, когда им придется разделиться. Такое ощущение, будто они абсолютно всегда были и будут вместе. С момента рождения и до момента смерти. Сентиментальщина та еще, согласен, но их связь иногда просто поражает.       Впрочем, я уже давненько с ними не общался — как минимум потому, что сейчас у меня нет на это времени, — и меня вовсе не удивляет тот факт, что они и Сандроне даже не знают подробностей моей жизни. Удивляет меня, скорее, только то, что Арлекино о случившемся никому из них до сих пор не рассказала, даже при том, что она очень близка с той же Сандроне. В любом случае это говорит о ней как о человеке, которому можно доверить тайну и быть уверенным в том, что она останется только между нами.       Но в данном случае это на пользу не пошло совершенно. Не думаю, что Сандроне, зная о ситуации, стала бы подбирать слова, чтобы случайно меня не триггернуть, но определенно не поднимала бы эту тему.       Не знаю, сколько по времени я сверлил ее взглядом. Я даже не помню, что произошло после того, как сказал свою последнюю фразу.       Вот я стою и пялюсь на Сандроне, а уже через мгновение резко перестаю что-либо видеть и слышать. ***       — Господи, как знала.       Я медленно открыл глаза. Голос Арлекино звучал приглушенно, голова по-прежнему шла кругом, и мне вновь пришлось приложить все оставшиеся силы, чтобы вспомнить, где я нахожусь и что вообще произошло.       Какое-то время я лежал и молча смотрел на Арлекино. Сознание постепенно приходило в норму, но тошнота и тревога не отступали. Только в тот момент я подумал, что, наверное, зря отобрал у Сандроне бутерброд, и просто надеялся, что меня не стошнит. Арли сидела на стуле передо мной, а сам я лежал на кровати.       — Ты что, перенесла меня сюда из прихожей?       Она улыбнулась.       — Да, потому что ты подозрительно долго был без сознания. Но тащить тебя было, на удивление, не тяжело. Видимо, ты не лгал, когда говорил, что мало ешь.       — Хорошо, у меня еще один вопрос. Сандроне высрала какую-то скверную шутку, когда я упал?       — Дословно: «О нет, где же нам теперь прятать труп?».       — Ясно, — я усмехнулся, устало вздохнул и закрыл глаза. — Так ты по-прежнему не собираешься мне ничего продавать?       — Издеваешься? — Арлекино тихо рассмеялась. — Спрашиваешь у меня об этом после того, как при мне же грохнулся в обморок? Теперь я еще больше убедилась в том, что ты сегодня сдохнешь.       — Женщина, ты вообще осознаешь, что твоя прямая обязанность — во всем слушаться мужчину? Что вообще за дела, эта ваша эмансипация до добра явно не доведет.       Как я раннее упоминал, Арлекино тяжело воспринимает шутки и намеки. Она уже давно ходит по той тонкой грани между радикальным феминизмом и мужененавистничеством. Ничего против, конечно, не имею, но мне доставляет неимоверное удовольствие шутить мизогинные шуточки в ее присутствии. Очень забавляет ее реакция. Однако, совсем недавно она, наконец, поняла, что я делаю это специально, и больше не реагирует так бурно.       — Успокойся. Наркотики сделают тебе только хуже. А так тебя просто поломает и перестанет.       В моей голове эхом повторялись ее последние слова.       «Поломает и перестанет», как же. Неправильно будет судить Арли за то, что она знает обо всем этом только на словах и никогда не ощущала на своей шкуре чего-то даже приблизительно похожего на тот ад, в котором я живу из-за употребления. Я ей в этом плане завидую, потому что в отличие от меня ей не приходится страдать от ошибок прошлого.       Если бы тогда, в семнадцать лет, я не употребил в первый раз, сейчас в моей жизни было бы на одну проблему меньше.       Я ей ничего не ответил. Продолжал лежать, пялясь в потолок. Внезапно ощутил себя таким беспомощным и слабым, что захотелось скрыться от посторонних глаз, чтобы не видеть в них жалости к самому себе. Именно поэтому я боялся смотреть на Арлекино, хотя понимал, что она не тот человек, который будет кого-то жалеть.       Из-за мыслей, посещающих мою голову в тот момент, следующие слова Арлекино воспринимались как насмешка.       — Можешь переночевать сегодня у меня. Тебе же в ночную смену не нужно, сам говорил про выходной. А то, мне кажется, ты до дома не дойдешь.       Ее предложение казалось мне даже в какой-то степени привлекательным, потому что я ненавижу собственную квартиру, в которой слишком явно ощущается то удушающее одиночество, что преследует меня последний год. Стены собственного дома давят на меня так сильно, что становится тяжело дышать, а каждый угол пропитан воспоминаниями о тех временах, которые больше никогда не вернутся.       Эта квартира довольно просторная, но мне в ней все равно тесно.       Даже несмотря на это, у меня вовсе нет желания идти на поводу у своей беспомощности, и уж тем более я не хочу демонстрировать ее другим.       На какое-то время повисла тишина, пока Арли снова не заговорила:       — Полагаю, завтра ты весь день будешь отсыпаться?       — Вряд ли. У меня дома какой-то невообразимый срач, по-хорошему следовало бы его убрать.       — Хочешь, я приду завтра и помогу тебе прибраться?       — Точно, — я улыбнулся. — Ты же женщина, это твоя обязанность. А я тогда буду сидеть с бутылкой пива на диване и смотреть, как ты батрачишь.       — Хорошо, тогда решили. Сегодня ночуешь у меня, а завтра идем вместе наводить порядок у тебя дома.       Я нахмурился.       — Я не говорил, что останусь.       — Думаешь, у тебя есть выбор?       Тяжело вздохнув, я понял, что она вряд ли от меня так просто отстанет. В таком случае мне остается спасаться бегством от ее навязчивой заботы.       — Ладно. Можешь принести воды?       Судя по ее выражению лица, моя просьба показалась ей подозрительной, но она все равно медленно встала и вышла из комнаты. Воспользовавшись случаем, я вскочил с кровати и вскоре покинул квартиру, но на лестничной клетке услышал ее слова:       — Вот же гаденыш, так и знала.       Улыбнувшись, я показал ей вещицу в моей руке, что успел недавно у нее стащить, после чего она вновь подала голос:       — Еще и сигареты спиздил. Когда ты вообще успел?       — Нужно быть внимательнее.       Не желая дальше продолжать с ней бессмысленные разговоры, я собрался уйти и игнорировал все слова, что она говорила мне вслед, но одна фраза заставила меня замереть.       — Будь Альбедо здесь, он хотел бы, чтобы ты остался.       Я робко перевел взгляд в ее сторону. Она продолжила:       — И не мучил себя наркотиками и бессонными ночами.       Я смотрел на нее какое-то время, задумавшись, но после слабо улыбнулся и сказал:       — Хороший ход. Я почти повелся. Но ты плохо его знаешь.       Уходя, я услышал, как она кинула вслед тихое:       — Я то знаю. ***       Сигаретный дым уже давно насквозь пропитал почти каждый сантиметр моей квартиры, оставляя нетронутым лишь одно место — комнату Альбедо. Дверь в нее всегда закрыта, сам я вообще перестал туда заходить и, благо, в этом нет надобности. Находиться там еще более тошно, само мое присутствие в ней пробуждает воспоминания, усиливающие моральную боль, отчего она стремительно перерастает в физическую.       Комната не выглядит пустой, несмотря на то, что в ней больше никто не живет. Нетронутая, полностью заставленная книгами полка, тетради и скетчбуки на письменном столе, пара картин в углу, холодная небрежно заправленная кровать, постельное на котором, скорее всего, до сих пор пропитано его запахом — по крайней мере, первое время после его ухода было именно так. Обстановка в этой комнате наталкивает на мысль, будто человек, живущий в ней, уходил в спешке и взял с собой только самое важное, либо отсутствует лишь временно и совсем скоро вернется, а осознание, что это чувство на деле очень далеко от правды, больно режет по сердцу. Именно поэтому я перестал туда заходить.       Я внезапно пожалел о том, что согласился на помощь Арлекино в уборке. Ни за что не позволю ей зайти в ту комнату и трогать что-либо в ней. Это место — единственное, что до сих пор дарит мне ощущение присутствия Альбедо, даже несмотря на то, что это чувство на деле причиняет боль. Возможность потерять последнее напоминание о нем сделает только больнее, и легче мне от этого не станет. Хотя Арлекино точно скажет мне о том, что, убрав последние следы присутствия Альбедо, мне проще будет его отпустить. Но что, если отпускать я не хочу?       Я сидел на диване в гостиной, курил и постепенно допивал вино из бутылки. Громко орущая из колонки музыка отчаянно пыталась заглушить нежелательные мысли, но все безуспешно. Это уже давно не помогает, единственный действенный способ — наркотики, которые вместе с тем постепенно загоняют меня в могилу, но необходимость забыться уже давно стоит выше желания жить. Мне наплевать на все побочки, которые мучают меня в усиленной мере из-за отсутствия сна, потому что после долгого употребления трезвость — еще более тошнотворное состояние.       В моей голове до сих пор эхом повторялись слова Арлекино.       «Поломает и перестанет».       Всю оставшуюся жизнь я буду жалеть об этой ошибке сильнее, чем о чем-либо другом. Боль от этого не временная, она постоянна.       Это чувство, когда тело начинает не то что дрожать, а неистово трястись. Его пронзает такая невыносимая боль, что возникает ощущение, будто кто-то голыми руками ломает все кости разом. Сильно колотится сердце, бушует тревога. Ну и, поскольку я не сплю по несколько суток, все эти симптомы усиливаются в несколько раз. Неусидчивость сменяется невозможностью подняться с кровати, а любая попытка пошевелиться провоцирует усиленную волну боли. Ко всему прочему добавляются галлюцинации.       В таком состоянии тяжело даже дышать, а единственные мысли, что посещают голову, — это мысли о самоубийстве, которые постепенно перерастают в действия, даже несмотря на то, что я когда-то сам себе поклялся больше не поддаваться этой слабости.       Страдая от невыносимой боли, я полностью забывал о своей клятве. Все навязчивые мысли о собственном бессилии испарялись, и я судорожно собирал в кучу таблетки, наркотики, снотворное и все, что у меня только имелось, чтобы наконец покончить с болью и страданиями, с давящим чувством вины и беспомощностью.       Но в последний момент вспоминал об Альбедо. О том, что с ним будет, если я не выплачу весь долг. Моя смерть не заставит Панталоне сжалиться, он будет требовать свои деньги с кого-то другого. В Группировку явно не сунется, просто не рискнет требовать с них выплату моего долга, да и нет в этом смысла. Так же как и нет рычагов давления, как было в случае со мной. Ему нужен будет тот, кто находится в более уязвимой позиции. Тот, кто при жизни был мне дорог. Альбедо, хоть и попадает под все критерии, на эту удочку явно не клюнет, поэтому Панталоне останется просто воплотить свои угрозы в жизнь, даже несмотря на то, что меня уже не станет.       Никогда бы не подумал, что готов осознанно продлить свои страдания только для того, чтобы сохранить кому-то жизнь.       В любом случае мне нужно сделать только последний рывок. Остался всего год, и тогда все закончится. Чем — не важно. Удастся мне выплатить долг вовремя или нет — тоже не важно. Даже если я не успею, мой конец придет ровно через год, а может, даже раньше.       Жизнь Альбедо зависит от того, смогу ли я отдать Панталоне долг, а в моем случае уже все предопределено. Независимо от того, как сложатся обстоятельства, всего год — и я свободен.       От мыслей, что совсем скоро все закончится, становится легче.       Как я уже упоминал, осталось сделать последний рывок. Подняться со дна, выплатить долг и вновь упасть, насмерть разбившись о землю.       Лучший для меня исход — это тот, при котором Альбедо не страдает от совершенных мной ошибок. Главное, чтобы жил он, а на счастливый конец для самого себя я перестал надеяться.       Моя жизнь уже давно не слезливый депрессивный фильм. Сейчас она похожа на кошмар.       Мне надолго запомнится эта картина. Как я сижу в гостиной с бутылкой вина в руке, окутанный сигаретным дымом, стучу ногой под бит музыки, а из каждого угла моей квартиры ко мне тянут свои руки призраки.       Призраки моих умерших надежд.