Звездное Колесо: Князь Черное Золото

      Хэйва, Кансианское княжество, весёлый квартал столицы.       301 год от Окончания Войны. Второй месяц весны, день 15              В богатом борделе рожала шлюха.       И не абы от кого — от даэйра.       А потому хозяин, узнав о залёте одной из своих «девочек», решил ребёнка оставить на воспитание. Экзотика всё-таки, богатые клиенты оценят. Даэйры, когда встают на две ноги — красотой любого человека переплюнут.       Вообще-то за залёт от клиента вполне можно было оказаться на улице. Но отпрыск даэйра мог принести заведению немалые деньги и немалую славу. И Таише повезло — хозяин оказался милостив. Хотя никто не понимал, как умудрилась она понести, средства-то применялись надёжные, да и сама Таиша -никак не вчерашняя девица. То ли клиент был настойчив, то ли против крылатых травки не помогали…       Одно слово — даэйр. Явился ночью, в компании двух приятелей, уже изрядно нетрезвый и не в себе, глаза змеиные, бешеные, горят, как два фонаря. Потребовал себе самую выносливую красотку на всю ночь, в оплате не скупился — изумруд хозяину в руки швырнул бесценный, насыщенного тёмного оттенка. Сутки Таиша отсыпалась, а после начала в обмороки падать и есть, будто не в себя.       А ребёнка невзлюбила ещё в утробе. За то, что чуть карьеры ей не стоил. И что маялась она с ним не человеческий срок, как положено, а без малого год. И что из цветущей пышногрудой красавицы змеёныш неизвестного полу (впрочем, повитуха утверждала, что будет мальчик) превратил её в доходягу — силы жрал из матери все, какие мог.       Теперь Таиша надрывалась криком, проклиная демоново отродье, ублюдочного смеска, которого хозяин запретил ей скинуть даже когда прошли все мыслимые сроки беременности. Для таких у самих крылатых существовало презрительное слово «даррей», нечистокровный.       И когда раздался первый плач новорождённого, нет, не плач, хриплый писк, Таиша лишь поморщилась и махнула рукой:       — Уберите это с глаз моих!       И даже не взглянула на чёрный шевелящийся комок. Хозяин пожал плечами и отдал его двум пожилым матронам. Посетителями те давно уже не занимались, вели хозяйство. Заодно и за ребёнком присмотрят. Знать бы ещё, чем его, мелкого, кормить, да как растить. И сколько времени пройдёт прежде, чем он себя окупать начнёт. А то вдруг не по средствам игрушка, и проще обратно даэйрам его подбросить? Сами разберутся, прибить его или воспитывать.       Но хозяин всё-таки решил рискнуть.       Так началась жизнь детёныша — в одеяльном гнезде, в одной из дальних комнат весёлого дома, куда посторонним ходу нет. Он лежал маленьким, не больше обычного младенца, странным клубочком, взирая на людей огромными золотыми глазами, а те с любопытством рассматривали его.       — Надо же… — удивлённо бормотал хозяин борделя. — Какое чудо природы…       Детёныш оказался бескрыл. И напоминал вовсе не ящера, а скорее, пухленькую чешуйчатую собачку с чуткими подвижными ушками и короткими усиками на забавной мордочке. Никаких рогов и шипов, чешуйки были мягкими и нежными и блестели, как чёрный металл, покрытый тонким золотым напылением.       «Мама? — родился в головах людей чёткий мысленный вопрос. — Папа? Где?»       Даэйрский ребёнок оказался мало того, что разумным, так ещё и телепатом. Он раскрыл пасть, уже полную маленьких треугольных зубов, и требовательно чирикнул.       Что они могли ему ответить? Что он ни разу не сдался ни матери, ни, тем более, отцу ни разу не появившемуся за это время? Соврать? Кому — маленькому телепату, который сходу распознает любую ложь просто потому, что никто из них не умеет прятать свои мысли?       Пристальный золотой взгляд переходил с одного лица на другое.       А потом малыш и вовсе отвернулся от людей, лёг и перестал обращать внимание на происходящее вокруг. Его не привлекало ни парное мясо, ни тёплое густое молоко. Он часами лежал неподвижно, и только слабо поднимающийся круглый животик давал понять, что он ещё жив. Матроны жалели детёныша. Хозяин борделя махнул на него рукой — сдохнет так сдохнет. Другого живого товара полно, и товар этот ухода хоть и требует, но взамен деньги приносит.       Ему не дали даже имени, так и называли дарреем. Потом одна из матрон удачно укоротила словечко, стала звать слабеющего с каждым днем детеныша просто Реем. Приросло.       Таиша плевать на него хотела. Она не то, что не приходила взглянуть на сына, она легко забыла о его существовании сразу, как только пропало ненужное молоко. Он это слышал, хоть связь с непутёвой матерью и таяла всё быстрее. Слышал и не хотел жить. Молоко добровольные няньки вливали силком прямо в пасть, хотя он его упорно выплёвывал, меняли под ним служившие подстилкой старые простыни, как умели, рассказывали сказки. Рей наотрез отказывался расти и из пухлого даэйрского младенца превратился в отощавший скелет.       Но любому сыну неба не так-то просто умереть — природа щедро одарила их жизненной силой. И спустя несколько месяцев, Рей все-таки поднялся на тонкие, как спички, подгибающиеся лапы с цепкими пальцами, начав есть сырое мясо с кровью. Вот только светлая чистота ушла из взгляда. Он стал сумрачным, почти звериным. Няньки невольно начали бояться смотреть ему в глаза. Им казалось, что этот маленький хищник ждёт случая попробовать горячей крови. Они даже догадывались, чьей.       Детёныш смирился с собственной ненужностью самым близким для него существам. И доверять странным чужим двуногим, разбившим его мир в первый час жизни, больше не хотел.       Зато решил жить. Назло.       Он стал есть. Много есть и быстро расти, не спеша при этом показывать, что способен говорить человеческим языком. Мало ли, что решат эти странные двуногие. С няньками, матушкой Нэртой и матушкой Толой, он вполне успешно общался с помощью образов, их единственных признавал терпимыми и позволял себя гладить. Хотя, эти глупые курицы впихивали в него невкусное противное молоко и при этом не слушали его протестов, ну да ладно. Всех остальных обитательниц весёлого дома, приходивших к нему, при любой попытке дотронуться он чувствительно тяпал за пальцы. Мог бы и откусить, но тогда с ним точно что-нибудь сделают.       Не покидая комнат своих нянек, Рей внимательно слушал, что происходит во всём доме. Слушал и составлял свою, очень узкую и странную, картину мира, ограниченного стенами борделя и мутным непонятным «снаружи», которое он никогда не видел — в комнатах матушек не было окон, только узкие лазы-продувы, чтобы не застаивался воздух.       Мир Рея был полон запахов: от тонких и терпких ароматов благовоний и духов до странного, порой тяжёлого и удушливого запаха вечно спаривающихся разумных. Постоянно плавая в этой смеси, будоражившей его чуткий нюх, он и не подозревал, что сам от природы пахнет, как шкатулка торговца пряностями — имбирём, корицей, гвоздикой.       «Зачем они это делают постоянно?»       Этот вопрос частенько занимал его любопытство, ведь мысли обитателей дома крутились только вокруг спаривания. Маленький даэйр готов был решить, что ничем иным двуногие заниматься не хотят и не умеют. Кроме спаривания они думают разве что только о том, как поспать, поесть, навесить на себя побольше побрякушек, ну и справить естественные надобности. Ещё иногда приходящие «клиенты» вспоминают каких-то «жён» и почему-то очень не хотят, чтобы те узнавали, куда они ходят. Потом выяснилось: «жёны» — это постоянные самки, которые очень не любят, когда их «мужья» ходят к другим, более привлекательным. Это казалось странным, инстинкты подсказывали, что для самца естественно иметь много самок, ведь так рождается больше потомства. То есть, для мужчины — женщин. Но уточнить было не у кого.       Этими темами круговорот мыслей в доме ограничивался. Слушать одно и то же малышу вскоре надоело, и он научился отгораживаться от беззвучного вала одинаковых сведений, усилием воли не слышать и не слушать скучную ерунду.       Но сверху, оттуда, где жил загадочный Хозяин, которого Рей видел лишь один раз в жизни, доносились совсем другие, непонятные малышу размышления. И он сделал единственный вывод, который мог: двуногие делятся на Хозяев и стадо. Только старые, вроде матушек, перестают думать о спаривании и переключаются на другое. Но и их интересы не уходили дальше каждодневных дел.       «О чём же думает Хозяин?»       Однажды Рей набрался наглости это выяснить.       Дождавшись того часа, когда все уснут — короткого времени перед самым рассветом — он впервые толкнул лапой дверь, ведущую в общий коридор, и для начала высунул морду. Было тихо и пусто, только потрескивали масляные лампы по стенам. Детёныш огляделся, втянул носом воздух и двинулся в сторону лестницы, стараясь не цокать когтями по полу.       Наверху ему понравилось куда больше, чем внизу. Другие, незнакомые запахи, нет никаких мешающих штор, подушек и тесных для него закутков, никто не мельтешит туда-сюда. Зато много отполированного дерева с красивыми узорами, которые можно долго разглядывать, много блестящих красивых штучек, жёлтых и белых. Рею очень хотелось до них дотянуться. От усердия он даже встал на задние лапы возле одной из дверей, а передними изо всех сил ухватился за штучку. Холодная, гладкая, приятная, так бы и держал всё время… Штучка поехала, что-то щёлкнуло и дверь с тихим скрипом стала открываться вовнутрь.       — Какого рожна надо? — раздался голос Хозяина.       От испуга и неожиданности Рей мячиком отскочил в противоположную стену и вздыбил чешую. Надо было бежать, но лапы словно приросли к полу, превратившись в непослушное желе. Рей вжал голову в плечи, зажмурился и стал похож на чешуйчатый шарик. Двуногие плохо видят в полумраке, может быть, Хозяин его не заметит? Наверх, вообще-то, ходить запрещалось, а он нарушил это правило. Что теперь будет?       Шаги Хозяина приближались.       — Я же просил вас, шельм, меня не дёргать!       Человек выглянул в коридор и наткнулся взглядом на детёныша.       Рей представил себе, что он ветошь. Старательно представил.       «Меня здесь нет!»       — Ты? — в голосе Хозяина послышалось удивление. — Ну заходи.       «Приглашает? Меня?»       Странно, почему фокус не сработал? Обычно всегда помогало, если требовалось отвести глаза надоедливым тёткам.       Немного отойдя от страха, Рей смог прислушаться к мыслям человека. Враждебности не ощущалось. Его действительно приглашали войти. Двуногому было… интересно. Пригладив чешую и поставив уши торчком, детёныш осторожно шагнул навстречу. Хозяин посторонился и пропустил его в комнату, не став закрывать за собой дверь.       Комната показалась Рею огромной в сравнении с теми каморками, где он жил и уже сворачивал мебель хвостом при любом неосторожном движении. Ковры и подушки отсутствовали, зато вдоль стен стояло множество полок от пола почти до потолка и мягкие кресла, так и манившие свернуться в них клубочком. На полках рядами красовались странные штуки, которые Хозяин — Рей подсмотрел в его голове — называл книгами. Неподалёку от самого настоящего окна громоздился большой, ни на что не похожий стол, кажется, «письменный». Его освещали не свечи, а большой красивый сверкающий камень!       Сгорающий от любопытства Рей даже привстал на задние лапы и вытянул шею. Свет желтоватого камня отражался в его глазах, делая их похожими на две лампы.       — Нравится? — спросил Хозяин.       И, дождавшись кивка, подошёл к столу, взял с него камень на подставке и поставил на пол перед детёнышем.       — Это светильник. Кристалл в нем заряжается днём и светит ночью.       Рей дёрнул подросшими жгутиками усов и ткнулся носом в камень. Холодный. И пахнет… Или нет, не пахнет? Усы холодило, но что это такое, юный дарри понять не мог. Он поднял голову и вопросительно уставился на человека. Но тот, кажется, вопроса так и не понял.       — Я знаю, что ты можешь говорить, Рей, — сказал Хозяин. — Меня зовут Тоурен.       Детёныш сел и настороженно склонил голову набок. За висками уже пробивалась первая пара рожек, когти на лапах выглядели внушительно, поболее собачьих.       «Откуда он знает? Из этих своих «книжек»?»       До сих пор Рей разговаривал только сам с собой, когда никто не мог его увидеть и услышать. Выучить речь двуногих оказалось несложно, достаточно было соотнести звучащие слова с образами в их головах. Но теперь он понял, что речь обитателей дома бедна по сравнению с речью Хозяина. Тоурена. Из головы этого человека можно почерпнуть целый пласт понятий и образов.       «Он назвал мне своё имя, как равный. Что это значит?»       Никаких тайных умыслов разум человека не излучал. Рею не казалось, что за тайной, закрытой дверцей хранится какой-нибудь секрет, способный ему навредить. Значит, человеку можно показать, что он прав.       Рей приоткрыл пасть и шевельнул длинным языком. При посторонних говорить не доводилось, и он занервничал.       — Могу, — раздался глуховатый мальчишеский голос. — Но не хочу.       Это не было речью в человеческом понимании. Звук лился из глотки, но был скорее воплощением желания говорить, усиленной телепатией. Губы не шевелились, язык только слегка подрагивал в такт словам. Всё же пасть даэйров не приспособлена для таких звуков.       — Почему? — удивился Тоурен.       — Не с кем.       — Резонно… Хочешь — осмотрись.       Упрашивать себя Рей не заставил и первым делом поскакал к окну — заглянуть в загадочное «снаружи». Встал на задние лапы, упираясь передними в подоконник и прижался носом к холодной и гладкой штуке, называвшейся «стекло».       За решёткой частого переплёта он увидел блестящую от дождя улицу, множество разноцветных фонарей и соседние дома, ярко подсвеченные изнутри и снаружи. Стекло было толстым, неровным, разглядеть удавалось по большей части лишь цветные пятна. А наверху, над домами, укрытое тучами, нависало что-то огромное и бездонное…       Что-то заныло внутри чуть ниже лопаток. Прострелило спину тягучей болью, потянуло туда, наверх, за тучи…       Рей снова опустился на все четыре лапы и отошёл к полкам. В голове роились десятки вопросов, но он решил пока молчать. Продолжал изучать Тоурена, читая его, как открытую книгу, забираясь в самые потаённые уголки разума. Человек не умел закрываться от его внимания, да и, похоже, не хотел. Он отличался от обитателей и посетителей дома даже внешне, неярким строгим обликом. Полуседые, чуть волнистые волосы зачёсаны назад, вдоль левой щеки тянется тонкий шрам, глаза внимательные, серо-зелёные.       «Что ему надо от меня?»       И тут Рей натолкнулся на то, что его испугало и заставило крепко задуматься. В мыслях Тоурена существовало некое «дело», которому он посвятил много лет своей жизни. Оно приносило странную вещь под названием «деньги». Вокруг этих маленьких металлических блестящих кругляшей мысли обитателей дома тоже крутились постоянно, их давали за спаривание с теми, кто приходил — клиентами. Часть можно было оставить себе, остальное отдавали Хозяину, а он давал за это еду, одежду, украшения. Рей не слишком задумывался над этим, воспринимая, как одну из странностей двуногих. Но сейчас, заглядывая в голову Тоурена, он видел там совсем непонятные вещи. На деньги обменивали не только еду и предметы, людей Хозяин тоже обменивал. Вот как, оказывается, в доме появлялись новенькие — девочки и мальчики, которые поначалу очень боялись того, что им придётся делать. Рей не понимал их страхов и очень хотел во всём разобраться, но поговорить с ними не было никакой возможности, ведь его не очень-то выпускали из дальних комнат; это сейчас он осмелился выбраться сам. Потом страх этих новеньких растворялся, сливался с общей массой, превращался в рутинное «надо», а вопросы так и оставались без ответов. Бывало и наоборот, кто-то покидал дом, и тоже в этом случае Хозяин получал деньги или как «выкуп» или как «плату за товар». Много денег — много богатства, много возможностей, много свободы. Разве свобода меряется деньгами? И что это вообще такое? Двуногие часто использовали это слово, но сами толком не понимали его значения.       По всему выходило, что сам Рей — тоже «товар». Значит, ему тоже придётся постоянно спариваться за деньги, как и всем? Но ведь он же — не двуногие. Он же не стадо! Или Хозяин не понимает этой разницы?       Детёныш не знал, как высказать этот слишком сложный вопрос. Не знал, чего ждать от стоящего перед ним мужчины в дорогом костюме и с хорошим образованием, относящегося к разумным, как к инструменту для получения денег. А вдруг он решит Рея продать? И что тогда?       Хозяину тоже доверять нельзя. И не зря ведь те новенькие так боялись поначалу… Значит, что-то во всём этом не так. А что именно — Рей понять не мог и от этого занервничал, забил хвостом по полу.       — Тебе нельзя появляться на улицах, — озвучил Тоурен то, что детёныш и без него успел понять. — Это опасно. Особенно в таком виде.       Значит, он списал нервы на страх перед внешним миром. Ладно, пусть думает так.       — Почему?       Образ опасности никак не дал понять подробностей.       — Даэйров в этом городе не жалуют. Да и не по этим улицам гулять маленькому дарри .       — Почему не жалуют? — тут же спросил Рей. Это тоже было одной из многочисленных истин, в которых Тоурен не сомневался.       — Как бы тебе объяснить… — человек задумался. Сел в кресло и замолчал, собираясь с мыслями. — Ты же понимаешь, что вы отличаетесь от людей? Даже когда принимаете человеческий вид, вас легко отличить по глазам и походке. Вы красивее, сильнее, быстрее и ловчее. А люди настороженно относятся к тем, кто не такой, как они, даже в малом. Таких, как ты, опасаются особенно, потому что не понимают, чего от вас ждать.       — Как я? — Рей слушал Тоурена внимательно, соединяя его слова с образами, приходившими во снах.       «И ты тоже не понимаешь».       Ему снились предки — огромные, могучие и гордые небесные хищники, свободные летать и охотиться там, где пожелают. Снились города, построенные руками предков — величественные, удобные и для крылатых исполинов, и для тех, кто предпочитал жить в двуногом обличье, поднимаясь в небо лишь время от времени. Выходит, он что, не такой, как предки? Или люди… травоядные? Это страх дичи перед охотниками? Но даэйры не едят разумных… Во всяком случае, людей точно не едят.       — Дети даэйров и людей, — кивнул Тоурен. — Полукровки.       — А в чём разница? — Рею вдруг стало ещё более не по себе от этих слов, он невольно прижал к голове уши. Почему сердце так гулко бухнуло в груди?       — Большинство полукровок никогда не летают, даже если оборачиваются в подобие даэйров. У них не вырастают крылья. И люди отыгрываются на них за свой страх перед теми, кого достать не могут.       Но…       Рей отшатнулся, как от удара, не веря услышанному. Лапы стали ватными, сердце сжалось, а в глазах резко потемнело и защипало. Неужели сны лгали ему? Лгали обещанием неба, обещанием полёта? Обещанием свободы. Той свободы, которую двуногие не понимают.       А человек не лгал. Он был уверен в том, что говорит, Рей слышал это. Значит — знает. Значит, это — правда. И ему уготована участь чего-то невнятно-среднего, «ни рыбы, ни мяса», как говаривала матушка Тола…       Не даэйр.       Но и не человек.       Не примут ни те, ни другие. Тоурен знал это, верил в это.       И что теперь, всю жизнь завидовать даже птицам? Этим глупым пернатым цветастым тварям, что скрежещут в клетках у некоторых обитательниц дома?       — Мне жаль, малыш, — долетел до опущенных ушей его голос. — Твой отец думал явно не той головой в этих стенах. И явно не о тебе.       Детёныш встал, покосился на человека и понуро побрёл к двери, волоча хвост.       Нет, он не сломается и не решит свести счёты с жизнью. Будет жить назло родившим его тварям, которым плевать. Но такому, как он, наверное, и впрямь место только в этом доме. И он годен лишь на то, чтобы спариваться за деньги и приносить богатство Хозяину.              Сутенёр закрыл дверь за детёнышем и задумчиво потёр подбородок. Похоже, идея оставить зверька оказалась вполне удачной. Наивное доверчивое создание можно выдрессировать как угодно, он ведётся на искреннюю доброжелательность легко. Да, амулет ментальной защиты придётся снять, хотя сама мысль о том, что этот четвероногий ребёнок будет копаться в его голове выглядела неприятно. Но кто знает, какую выгоду сможет принести вышколенный наложник-даэйр, в задачу которого будет входить не только услаждение? Поставщики такого товара обычно на хорошем счету у знати, за одного обученного наложника или наложницу могут отвалить чуть ли не вес серебром. Бросить это грязное дело, обзавестись домиком на океанском побережье, садиком, парочкой красавиц или красавцев для личного удовольствия…       Но сперва надо подождать, явится ли мелкий ещё раз.              Лёжа ночью в своём углу при тусклом свете свечного огарка, как всегда оставленного ему няньками, Рей мучительно думал, раз за разом вспоминая прошедший разговор. При одной мысли о том, что когда-нибудь придётся подпускать к себе бесконечный поток чужих двуногих ради каких-то непонятных действий и платы за это, заставлял чешую на загривке вставать дыбом. Как ни крути, оставался единственный выход — сделать так, чтобы от этой участи его избавил сам Хозяин, тогда не заставит «работать» и не продаст. Осталось только понять, как этого добиться…       …А спина действительно ныла или ему это только показалось?       Не важно. Важно уберечься от чужих.       Как?       Люди не понимают и боятся того, что не похоже на них. Половина обитателей борделя считает его зверем. Из них часть умиляется и норовит потискать, а другая часть — боится когтей и зубов. Вторая половина помнит, что он разумен, но от этого боится ещё больше.       Значит, надо дать им человеческую обманку, то есть, обернуться. Тем более, в каморке уже тесно жить на четырёх лапах. Но тогда… Тогда угроза работы на клиентов станет ещё зримее, могут решить, что он к этому готов. Так не пойдёт. Сказаться больным? Не поверят. Да и болезнь штука временная. Что же ещё придумать?       Хозяин любит сокровища… Сокровища. Он крайне неохотно расстаётся с тем, что считает ценным. Надо стать таким сокровищем.       Рей вздохнул и поднял морду с лап, дёрнул усами. Придётся… как это называется?.. Соблазнить Тоурена. Другого выхода нет.       

***

301 год. Первый месяц осени       Тоурен переменил своё решение. Маленький чёрный дарри с огромными золотыми глазами не должен был стать игрушкой клиентов. Хотя жизнь в борделе неминуемо наложит на него свой отпечаток. Он, Тоурен, со временем и наложит, аккуратно и бережно, чтобы какая-нибудь падла не сломала невинное создание насилием, не испортила такой материал. Юные полукровки часто становятся жертвами за свою красоту. И лучше подержать его при себе до тех пор, пока он не вырастет достаточно, чтобы суметь себя защитить. О том, чтобы держать хищника в борделе пожизненно, не могло быть и речи, тем более что даже полукровки и те живут тысячелетиями, как говорят. Но вот пристроить так, чтобы он потом сумел сам распорядиться своей судьбой и даже подняться довольно высоко — это необходимо. Пока же главное не допустить слухов о том, что чёрный полукровка выжил и достаточно подрос. Не ровен час, явятся подручные Тофура Ананди — и пиши пропало. Этот и не заплатит, и пацана угробит. А вокруг заведения уже начинают похаживать пронырливые личности.       Слух о том, что в «Цветке Вишни» появился детёныш чистого чёрного, с редчайшим золотым оттенком окраса, кажется, дошли уже и до князя. Предложений пока не поступало, но завуалированные расспросы от некоторых «особых» клиентов уже случались. Тоурен колебался.       Жаль было говорить детёнышу правду, но лучше лишить его иллюзий сейчас. Тогда в будущем не придётся больно падать. Он же не виноват, что отец у него идиот и такая же высокомерная сволочь, как все они, чистокровные даэйры. И лучше бы ребёнку никогда и не знать своей крылатой родни.       Тоурен ждал, когда детёныш придёт снова. А в том, что он придёт за ответами на новые вопросы, сутенёр не сомневался нисколько. Слишком цепкий и жадный разум у этого ребёнка. Это прикосновение невозможно было не ощутить. Осталось лишь решить, как отвечать, как думать, чтобы он поверил.       Сложно с телепатами. Обмануть и завлечь их можно только правдой. Ни слова лжи. Но правда правде рознь, так ведь?       Каково же было его изумление, когда через несколько дней ровно в тот же предутренний час, поскребясь тихонько в дверь, на пороге возник мальчик!       Без единого лоскута одежды.       В самом деле, откуда бы он её взял?       Теперь Рей выглядел пяти-шестилетним ребёнком. Но каким! Нетронутая солнцем белая гладкая кожа, кое-где покрытая мелкими нежными чешуйками, потрясающе правильное аристократическое лицо без малейшего изъяна, обрамлённое крупными чёрными локонами, изящно очерченные брови вразлёт и глаза цвета червонного золота. На нежных пальцах рук и ног чернели привычные ему когти, а из волос выглядывали кончики острых подвижных ушей.       Чудо махнуло пушистыми ресницами и поёжилось от непривычно ощутимого сквозняка. Тоурен опомнился, в два прыжка пересёк кабинет и укутал мальчишку подхваченным с кресла пледом. Тот ещё больше захлопал глазами и пошатнулся — стоял неуверенно.       Но эти невозможные глаза!..       — Почему ты это сделал? И как? — спросил Тоурен, усадив ребёнка в кресло. И эту красоту он собирался отдать на потеху пресыщенным аристократам? Ну уж нет! Самому-то трогать боязно…       Какое-то время мальчик молчал, видимо, соображая, как нужно говорить ртом. Снова его мимолётное касание прошлось по сознанию. Странное, необъяснимое и неощутимое физически, но совершенно явственное.       — Потому что мне здесь тесно, — с запинкой, растягивая слова, отозвался Рей. — И нужно жить среди двуногих. Я… просто захотел таким быть. Представил себе.       «А если я представлю себе крылья?» — так и читался в его глазах невысказанный вопрос. Тоурен промолчал, про себя качая головой. Жажда неба станет его проклятием на всю жизнь…       А мягкая ткань ему понравилась. Забрался в кресло с ногами, завернулся в плед и сидел, привыкая к новому виду, к новому телу.       — Ты прав, нужно жить, — кивнул мужчина. — Нужно учиться.       — Чему?       — Всему. Как одеваться, как есть, как общаться с разными людьми, а потом и наукам, чтению, письму, счёту например. Таскать знания прямо из головы это хорошо, но не всегда достаточно.       Мальчик склонил голову набок, внимательно глядя на человека.       — Спариванию тоже?       Сутенёр не счёл нужным выкручиваться.       — Да.       — Для чего это? — тут же прозвучал следующий вопрос. Последовавший за ним образ позволил понять смысл правильно.       — Зачем такие заведения, как наше? Как бы тебе объяснить… У людей есть естественная потребность в физическом удовольствии, но не все и не всегда могут её удовлетворить там, где находятся. Наёмники, путешественники, просто холостяки. Особенно это касается знати, связанной обязательствами, брачными договорами по расчёту, правилами этикета и так далее. Часто жёны нужны лишь затем, чтобы получить наследника, ни о каких чувственных наслаждениях и речи нет. Благородная госпожа не может вести себя, как «ночная жрица», это её опозорит.       — Чем? Ведь она не будет делать этого в толпе на улице.       — Самим уподоблением.       — Вы странные…       — Не спорю. Но проще дать готовым платить людям то, чего они хотят и получить за это свой законный заработок, чем пытаться переучивать всех. Эта работа ничем не хуже других.       — Но ты многих к ней принуждаешь. Зачем?       Трудно было поверить, что этому ребёнку нет и года.       — Можешь мне не верить, но я никого не принуждаю. Они сами выбирают это, по разным причинам, чаще всего — от бедности или дурости. Не могут заработать на кусок хлеба как-то ещё, сбегают из дома за «лучшей жизнью» и вляпываются, куда не следует. Кто же им виноват, раз это их выбор?       — А дети — тоже сами? — не отставал Рей, вцепившись в Тоурена взглядом. Вот же неугомонный!       — Слушай, малыш, когда у тебя мышиное жалованье, никчёмный домишко с пятаком земли, на котором ничего не растёт, десяток спиногрызов один другого меньше, а вельможа, к которому ты приписан, дерёт с тебя последнее, куда ты лишние рты денешь? Правильно, продашь куда-нибудь, чтобы остальных прокормить!       Дарри прищурился как-то странно и недобро. Услышанное ему не понравилось. Но Тоурен не понимал, что творится в его голове и в каких мыслях он укрепляется. Мог только догадываться, что расположения к людям после этого станет ещё меньше.       — А я? — спросил он.       — А у тебя путь отсюда только один, уж извини.       — Тоже в чью-нибудь постель?       — Не самый плохой вариант, если подумать. Понравишься высокородному — приблизит к себе, сможешь получить влияние, если подсуетишься, а там, глядишь, и полную свободу.       — А без этого нельзя? — опустил уши дарри.       — Как ты себе это представляешь? Здесь другому не учат. А снаружи, за пределами этих стен твоя жизнь может очень быстро и неприятно закончиться.       Тоурен старался говорить мягко, но так, чтобы дарри в любом случае верно понял своё положение. Мальчик молчал, на выразительном лице читалась удручённость. Но через пару минут он словно встряхнулся.       — Хорошо. Я научусь.              Дни понеслись один за другим в бесконечных уроках. Учиться и впрямь приходилось всему. Рей поглощал все знания, до каких только мог дотянуться, и задумываться о снах и предках стало некогда. Жажда неба постепенно тускнела в памяти, вытеснялась иными мыслями и желаниями. Чаще всего к вечеру он настолько уставал от впечатлений, что падал спать в своей новой комнате наверху, едва доходя до кровати и не задумываясь о разнице своего нового и прежнего существования.       Первым делом Тоурен взялся учить его чтению, письму и начальной математике. Эти знания давались дарри легко, он с интересом изучал книги из библиотеки хозяина борделя — исторические хроники, жизнеописания местных правителей, путевые заметки торговцев, даже выписки из свода законов, напрямую или косвенно касавшиеся заведения — в самом деле, что ещё могло интересовать содержателя борделя?.. Всё это оседало в цепкой памяти и постепенно складывалось в единую картину.       Мир вот уже несколько веков принадлежал людям. С тех пор, как отгремела война, унёсшая миллионы жизней и почти стёршая с лица Хэйвы два могущественных народа, от которых остались только смутные воспоминания в виде баек-страшилок да редких находок в зарастающих руинах. На осколках их империй люди, тогда называвшие себя Элинн, попытались выстроить что-то своё и забыть прошлое. как кошмарный сон. Материки лежали в руинах, часть земель была выжжена и превратилась в мёртвую пепельно-стеклянистую пустошь. Люди селились там, где могли, разбирали и перестраивали под себя старые города, растаскивали всё, что считали ценным, с упавших кораблей и из дворцов. Нашёлся предприимчивый вожак, взявшийся мечом и золотом объединять под собой разрозненные остатки старого народа. Впрочем, золотом — это громко сказано, сперва — едой, безопасностью и защитой от разгулявшегося зверья, оставшихся с войны химер и нежити. За свою жизнь он умудрился собрать под руку немало земель, но потомки, к сожалению, труда не оценили: сыновья-племянники после его смерти начали грызню за владения, каждый старался урвать себе кусок побольше, лишь бы не подчиняться ещё кому-то… Грызлись и по сей день, меряясь родовитостью, богатством, титулами, войсками… Иногда пугая друг друга исчезнувшим могуществом.       Рей сделал из всего этого единственный возможный вывод — люди обожают власть. И ради власти травят, режут, подсиживают, оговаривают рядом стоящего. Канси появился, когда брат убил брата и всю его семью, объединив два соседних удела. И вся история человеческих правителей крутилась вокруг желания заполучить как можно больше. Было ли так у других народов, он не знал. Ни книг, ни какой-либо памяти вокруг. Он вынужден был прислушиваться к тому, что есть.       И вскоре понял одну странную и неприятную вещь.       Ему завидовали.       Взяв мальчика к себе, Тоурен одним махом поставил его над всеми остальными обитателями борделя, что, само собой, вызывало тихое недовольство некоторых дам. О нём много и со смаком говорили. В подробностях, которых не видели. Лишь его старые няньки качали головами и твердили одно: «Лучше к Тоурену в постель, чем под каждой сволотой». Рей был с ними согласен. Но любовь к сплетням стала ещё одним откровением. То, что где-то от кого-то слышали или придумали сами, они обсуждали, как последнюю истину, с удовольствием обсасывая подробности, как сладкую косточку, на ходу изобретая новые. Это скрашивало их однообразную замкнутую жизнь.       Но некоторые слухи всё же имели под собой основание, повторяясь одинаково раз за разом и пугая своей мрачностью.       Рассказывали о белом оборотне, убивавшем всех, кто чем-то пришёлся ему не по нраву. Об адептах Храма Единой Матери, ведущих охоту на нелюдей по всей округе. О том, что старый князь при смерти, а его сын Эльхар не сдерживает аппетитов и вот-вот пойдёт войной на соседей, а чем кончится эта война — неизвестно, потому как белый оборотень того Эльхара шибко не любит.       Среди прочего говорили и о личных пристрастиях некоторых вельмож. И это настораживало Рея сильнее всего. Тем более, что Тоурен много рассказывал о том, что происходит за золочёными дверями дворцов и особняков. Его осведомлённость удивляла, но в эту часть памяти Рей проникнуть не мог и допытываться специально не стал — вдруг это знание опасно?       Тоурен учил владеть лицом и телом. Владеть эмоциями, показывая лишь то, что удобно окружающим или то, что они хотят видеть. Когда и как допустимо вести себя естественно и честно, а когда стоит играть роль.       — Среди знати открытость — твой главный враг, если ты не умеешь играть правдой, — говорил сутенёр. — Большинство плетут интриги, как дышат, обвести вокруг пальца и попользовать во все щели того, у кого всё на лице написано им не составит труда. Ты должен научиться убеждать людей в том, что выгодно тебе, тогда сможешь обеспечить себе безопасность. Ты должен уметь добиваться того, чтобы от тебя мозги сносило, и не только умением в постели, понимаешь? Научись влюблять в себя. Влюблёнными людьми управлять куда легче, а значит, и добиваться целей.       Дарри внимал и запоминал. Он рос быстро и через год выглядел уже не на пять, а на все десять лет. И хозяин борделя приказал двум отставным шлюхам, тем самым, что пытались выкармливать даэйрского детёныша:       — Обучить.       Так Рей начал постигать искусство любовных утех. Именно на этот возраст больше всего западали богатые клиенты и клиентки, соблазняясь «детской невинностью». Тола и Нерта показывали на нём самом и на себе, как доставить удовольствие клиенту, как по малейшим жестам и мимике угадывать его желания прежде, чем он сам их осознает. И не дай Единая выказать раздражение запахом или внешним видом клиента! В лучшем случае не заплатит, в худшем потом от хозяина огребёшь… Пришлось научиться принимать это, как данность.       И помнить, постоянно помнить о том, что Тоурен должен терять голову при виде него.       Так что Рей учился всё с тем же тщанием. Запоминал и практиковался. На хозяине.       Понимал ли это человек, он не знал. Но и взгляд, и голос, и речь, и жесты — всё служило лишь одной цели.       Не оказаться товаром. Рей хорошо запомнил слова хозяина о том, каким путем можно выбраться в большой мир и выжить. Он с удовлетворением отмечал, как всё чаще во время бесед с ним у Тоурена сбивается дыхание и прыгает тон голоса, как порой при взгляде ему в глаза человек теряет нить мысли. Неделю за неделей, месяц за месяцем, с абсолютно честным лицом Рей соблазнял своего хозяина, ни на минуту не забывая, что он всего лишь вещь.       И однажды вечером Тоурен без зазрения совести взял его.       Сынки вельмож начинали таскаться к нему в неполные четырнадцать, так что сутенёр не видел особого греха в «ранней спелости» не-человека. Но сам Тоурен довольно долго ждал, не спеша прикасаться к своему сокровищу и наблюдая. Рей обещал стать умелым и пылким любовником, темперамент его народа бурлил в крови в полной мере, незамутнённость моралью и запретами делала учёбу лёгкой. То, что мальчишка оттачивал навыки на нём самом и вовсе начинало умилять по здравом размышлении.       Но порой человека начинали одолевать сомнения в том, насколько правдивы рассказы о полукровках. С каждым месяцем он всё больше понимал, что попадает в зависимость от этих золотых глаз, от притягательного, почти гипнотического взгляда. Порой ему начинало казаться, что мальчишеское лицо — только обёртка, иллюзия, тронь её — и проступит настоящая морда. Хотя Тоурен прекрасно понимал, что это не так — в маскирующих иллюзиях он, в силу профессии, разбирался прекрасно.       Нет, дело было не во всём этом.       Всю жизнь Тоурен считал, что полукровки рождаются более-менее людьми. А ему казалось всё больше и больше, что он воспитывает чистопородного даэйра! Доверчивого, ласкового, но, тем не менее, опасного небесного хищника, которому, как ни внушай, скоро станет тесно на земле.       — Я соберу денег, продам заведение, и мы уедем отсюда подальше, — говорил ему на ухо Тоурен, когда черноволосая голова впервые приникла к его плечу на ночном ложе, а ослабевшее тело всё ещё отзывалось на мягкие прикосновения, но уже утихло. — Ты сможешь пойти учиться куда-нибудь, вырасти, а потом вернуться к своему народу, если захочешь.       — Что это на тебя нашло? — блеснули в темноте глаза. — Куда учиться?       Дарри уткнулся носом в терпко пахнущую грудь партнёра, пряча довольный оскал.       — В Кафирскую Академию. Там никому нет дела до того, кто ты, зато магов учат знатно, — человек легонько гладил дарри по волосам в тщетной попытке отогнать внезапно налетевшие дурные мысли и сентиментальность. Набирающий силу Храм Единой Матери даэйров и полукровок попросту убивал, как демонов. Особенно почему-то тех, чья чешуя хоть немного приближалась к чёрному окрасу. А Рей от кончика носа до кончика хвоста был ярчайше чёрен, да ещё словно светился золотом…       Но его ведь не спрячешь под стеклом от всего мира.       Вот только мир через несколько дней ворвался в их неприметную жизнь сам.       

***

Год спустя. Пригород Канси       Очередной удар зазубренного кнута оставил на животе широкий рубец. Висевшее у стены тело дёрнулось, но не издало ни звука — голос давно был сорван, горло пересохло, да и кольцо в зубах мешало.       Слёз не было. Сил как-то сопротивляться — тоже.       Кончились.       И воспалённые золотые глаза тупо глядели в потолок, не моргая. Он ненавидел этот богатый расписной потолок, с которого ему в лицо смеялись голые крылатые девки. Ненавидел эту комнату, где новому хозяину иногда приходила охота поиграть. Под Тоурена пришлось хотя бы просто лечь, чтобы на улицу не выбросил. Он боли не причинял, даже, наверное, любил по-своему. Новый хозяин любил и ценил только себя и свои прихоти.       Рей потерял счёт времени. Забыл, на каком свете находится. Забыл, что когда-то существовала другая, пусть затворническая, но тихая и спокойная жизнь. Сейчас и здесь важно было или попытаться избежать новой боли, или хотя бы убедить себя в том, что её можно терпеть. Но хуже всего то, что хозяин всё-таки добивается своей цели. Чтобы не сойти с ума, в боли приходится искать удовольствие.       Ещё несколько ударов. Мышцы давно свело непроходящей судорогой от неудобной позы. Ныли стянутые шнуром запястья, затёкшие плечи упёршиеся в холодный пол колени. Скорее бы уже всё это закончилось совсем!       Разум метался в клетке тела, не в силах найти выход. И напрочь лишившийся голоса Рей кричал мысленно, не веря, что кто-нибудь отзовётся… И следил, следил за гибкой змеёй кнута. Это хорошо, что сегодня мысль хозяина дошла только до кнута. И хорошо, что он висит спиной к стене — не будет, как в прошлый раз…       Он безнадёжно, беззвучно завыл.       Но Тоурен с того света точно не услышит. Если бы он знал. Если бы он мог прийти.       Не знает и не придёт. Мёртвым уже всё равно.       Их жизнь рухнула за час, а планы развеялись пеплом по ветру. Среди ночи в дом ворвались какие-то люди. Перебудили и переполошили всех, убили матушку Нэрту. Подняли с постели Тоурена, самого Рея отшвырнув в угол так, что он потерял сознание. Когда очнулся, сутенёра уже избивали и требовали подписать бумаги на передачу борделя. Сами вложили в трясущуюся, ещё целую руку перо и вывели росчерк по бумаге.       Потом перерезали горло. И Рей не выдержал, прыгнул на врагов, скаля впервые отросшие клыки. Сомкнул челюсти на чьей-то волосатой лапище — его, матерясь, отодрали с куском плоти. Выплюнул, ринулся снова, шипя, рыча и покрываясь чешуёй. Обернуться полностью не успел. Сбили пинком, сунули в рот какую-то тряпку и придушили, пока связывали, пинками в живот напоминая, что змеиному ублюдку положено знать своё место и не нападать на нормальных людей. Которые его, ублюдка, выше по положению, потому что люди и потому что он подстилка для таких, как они. Пристраивались развлекаться по очереди до тех пор, пока боль не погасила сознание. Да и потом, наверное, тоже… Рей жалел лишь об одном — что сил обернуться и загрызть подонков не хватило. Какой он после этого, к бесам, даэйр?.. Так, чешуйчатый зверёк.       Очнулся во второй раз уже в этом ненавистном доме, на тюфяке в кладовке. Связанным и с вырванными на всех пальцах когтями. И в холодном тесном ошейнике.       С тех пор кошмар не прекращался ни на минуту. Даже в те часы, когда его оставляли в покое и можно было провалиться в сон, проглотив несколько кусков чего-то малосъедобного, брошенного прямо на пол. Наверное, это было протухшее мясо. По крайней мере, он старался думать, что это протухшее мясо. Небо перестало сниться совсем. Снились только новые ужасы. И, просыпаясь, он старался не дрожать и никак не подавать голоса, вжимаясь в тощий тюфяк. Мало ли, что будет, если услышат…       …Удушье заставило вынырнуть из потока воспоминаний. Хозяин держал за горло, а к лицу истекая семенем приближался колом стоящий член.       — Давай, Змеёныш, — жирная рука с размаху впечатала голову в стену. Рей даже не всхлипнул, боясь, как бы не хрустнул затылок. — Ты же умеешь быть податливым! Ты же ласковый, правда? — колыхалось белое брюхо, колыхался в руке налившийся член. Запах не будоражил, не вызывал желания — только дурноту. Содержимое желудка, несмотря на отупение, подкатывало к горлу от вида этого бревна, которое хозяин собирался засунуть ему в глотку.       Ещё немного, и стошнит, и не важно, что за последние три дня в желудок попало только то, что извергал в него хозяин. И это еще терпимо. Хуже, когда в пустой желудок попадает настойка белой лоцении. При одной только мысли об этой травке сознание мутилось и выступал холодный пот. Всё искусство Тоурена не работало с этой много пьющей и жрущей горой мяса, он словно не замечал попыток себя соблазнить, оставаясь глух к граням интонаций и прикосновений.       Но зато его забавляли крики жертвы.       Тело забилось в судороге, когда налитая плоть ткнулась в горло. Против воли вырвался вой, тут же захлебнувшийся.       Разум рванулся прочь одной оглушительной мыслью, пока тело дергалось в путах.       «Помогите мне, кто-нибудь! Отпустите отсюда!!!»       Внезапной картинкой накрыло резко и ярко.       Неторопливо рысит по дороге серая боевая лошадь. Всадник с белыми, как снег, волосами, вздрагивает, словно от удара и натягивает поводья. Лошадь вскидывается, храпит, но поворачивает назад. Рядом удивлённо скачет огромная чёрно-серая собака, спрашивает, чего это вдруг случилось такого важного.       Спрашивает?..       Всадник уже несётся галопом.       Доли мгновения тянутся медленно, словно тягучее семя на кончике члена.       «Ты же даэйр, малыш, убей его! У тебя получится!»       «Кто ты?»       «Неважно, убей! Я приду так быстро, как смогу!»       «Кто ты?!»       Вместо ответа пришла сила, которой так недоставало. Тяжёлой волной накатил гнев, разогнал кровь по жилам. Бешеный взгляд сфокусировался на колыхавшихся перед лицом телесах, отвратительно белых, в каких-то багровых пятнах. Да ты даже не дичь, двуногое!       Жалобно звякнуло перегрызенное и выплюнутое кольцо, клацнули челюсти, отхватывая отвратительно мягкий кровавый кусок. Измученное, истощённое тело задрожало уже не от страха. Тонкие мышцы вздулись, доведённый до крайности зверь резко дёрнул руками, не заметив вспышки боли в суставах. Шнур лопнул. Тварь, ещё минуту назад бывшая человеком, завыла. зажимая ладонями рану. Зверь прыжком повалил голую тушу на пол, раздирая горло даже не когтями, пальцами — потому что когти выдирали регулярно. По рукам текла кровь, своя и чужая — рывок сорвал кожу на запястьях. Двуногое вопило, извивалось, пыталось сбросить с себя смерть.       Тщетно. Ему в лицо скалилась чёрная окровавленная морда.       Напоследок Рей с наслаждением оторвал человекообразной твари остатки её «мужской гордости».       И только тогда замер над трупом, выплюнув гадость и с трудом осознавая, что почти свободен. И что нужно бежать. Прямо сейчас, не мешкая. Куда — не важно, главное подальше. Слуги преданны своему хозяину, пришибут на месте, задавят числом. А если эта мразь ещё и какой-нибудь очень высокопоставленный вельможа, то никто точно не пожалеет безродного полукровку.       На самом деле Рей понятия не имел, кому принадлежит дом и где он находится. При нём никогда не звучало никаких имён, он не видел ничего кроме своей кладовки и этой вот комнаты. Предстояло впервые в жизни выбраться на городские улицы и… Что? Найти того, кто помог? Зачем? И как? И вообще, почему какому-то неизвестному должно было взбрести в голову помогать? Может, вовсе померещилось.       Рей дёрнул заострённым ухом, услышав шаги. Хватит рассиживаться! Запах крови будоражил нюх, она подсыхала на коже, густыми клейкими потёками пятная лицо, грудь и руки. Сейчас войдёт слуга, увидит всё это и поднимет тревогу.       Бежать!       На остатках гнева Рей перегрыз путы и затаился за стойкой со всяким барахлом — дверь-то заперта, придётся ждать, пока войдёт слуга.       А как он войдёт, если у него нет ключа? Слуги всегда стучат и ждут ответа или распоряжений, но никогда не заходят. Значит, не дождавшись, они всё равно поднимут переполох, будут ломать дверь.       С отвращением осмотрев стойку, Рей стащил с неё палку. Эта мерзость не раз гуляла по телу, сгодится, чтобы отбиться от другой мерзости. Он пока ещё не чувствовал боли от ударов и долгого насилия, нужно выжить, и обращать на такие мелочи внимание просто некогда. Но скоро она придёт вместе с лихорадкой. Всегда приходит. Надо успеть найти укрытие до этого.       «Не стремись убить, у тебя на это не хватит времени и умений. Просто жди. Я близко».       Опять этот неизвестный. Его мысленное касание предельно чётко и деловито, интонации спокойны — он-то знает, как убивать и что кому советовать. Выяснить, что ему надо, можно и потом, пока лучше последовать дельному совету.       И Рей терпеливо ждал, слизывая кровь с пальцев. Ел он в последний раз, кажется, позавчера. Какую-то полупротухшую дрянь. Так что кровь — всяко вкуснее. Можно было, конечно, разделать и немного объесть валяющееся на полу в скользкой луже тело, но при первой же мысли об этом к горлу подкатила тошнота, а желудок сжался в комок. Проблеваться, увы, было нечем. Оно, конечно, мясо, но Рей не мог отделаться от мысли, что мертвец уже протух.       А вот слуга подошел бы…       Время шло, за дверью, как и следовало ожидать, поднялся шум, беготня, крики, грохот. По сознанию хлестнуло человеческой паникой, едким страхом, чьей-то тяжёлой яростью. До обострённого слуха донеслось гулкое рычание, влажный хруст, ругань и хрипы. Кто-то смертельно опасный приближался к двери, сметая на своём пути всех. А потом эту дверь попросту вынесло от пинка. Вместе с кусками косяка и замком.       Рей ослеп от показавшегося нестерпимо ярким света и осел на пол, понимая, что с этим врагом он справиться не сможет никак. Вообще. Пальцы продолжали стискивать палку. Взгляд впился в белый световой шар, медленно проплывший к потолку погружённой в вечерний полумрак комнаты. А следом через порог шагнул рослый мужчина. Тот самый беловолосый всадник. Оружия в его руках не было. Но кровью и смертью тянуло отчётливо.       Заёмные силы кончились. Дарри затрясло крупной дрожью, закружилась голова и поплыло зрение. Он упрямо держался за деревяшку, как будто она могла стать опорой, и даже выставил её против вошедшего. То, что руки тряслись, не имело никакого значения.       — Положи палку, малыш, — ровным тихим голосом сказал незнакомец. Тем же голосом, что давал ему указания. — Я не причиню тебе вреда.       Хотелось лечь и сдаться. Но Рей лишь упрямо дёрнул головой. Плевать, что руки трясутся, наваливается боль и, кажется, всё-таки начинает лихорадить. Плевать, что незнакомец при желании попросту поднимет его за этот кусок дерева, как сумку за ручку.       — Если бы я хотел, я бы давно сделал с тобой всё, что угодно, — тем же ровным успокоительным тоном продолжал беловолосый, не двигаясь с места и держа руки открытыми ладонями вверх. Рей не мог разглядеть его лица, но отчётливо видел глаза: нелюдские, с горящими, как расплавленный металл радужками, с медленно гаснущим багровым мерцанием в глубине зрачков.       Вспомнились слухи о белом оборотне…       — Не подходи, — на всякий случай предупредил дарри, щеря клыки. — Укушу!       Сердце почти выпрыгивало из груди от страха.       — Хорошо, не буду, — незнакомец даже отступил на шаг. — Но отсюда надо выбираться побыстрее.       Да… Надо… Рей хотел согласиться вслух, но понял, что голоса у него нет. И темно вокруг. И как-то слишком тихо…       Мужчина хмыкнул, глядя как ребёнок сползает в обморок, всё ещё обнимаясь с батогом. Мозг милосердно выключил его до того, как страх затопит разум, а подступающая лихорадка окончательно превратит спасителя в неведомое чудовище. Белоголовый метнулся в ближайшую спальню особняка благородного эйра Тофура Ананди, чтоб его душу Жнецы до ядра обожрали, сдёрнул с кровати узорчатое бархатное покрывало и рысью рванул обратно. Брезгливо обойдя уже засохшую лужу крови и труп, он присел возле мальчика, осторожно, по одному разжал сведённые судорогой пальцы и вынул палку. Бережно закутав обмякшего, изжелта-бледного дарри, мужчина поднял его на руки. Тощий, невесомый, измазанный кровью, с колтуном свалявшихся волос, ребёнок вызывал только одно желание — поубивать к демонам всех, кто занимается торговлей живым товаром, а заодно и таких вот Тофуров. Желательно медленно и жестоко.       Один короткий шаг Тропой перенёс мужчину из подвала прямиком к воротам особняка, сейчас распахнутым настежь. Одна кованая створка с пошлым узором в виде гологрудых гарпий покосилась, вися на одной петле, вторая вовсе лежала, наполовину своротив клумбу с пышными цветущими кустами. Розово-жёлтые лепестки теперь усеивали узорные мраморные плиты дорожек, запятнанные кровью сторожевых псов, спущенных с цепей.       В окнах дома горел свет, но живых не осталось ни в самом особняке, ни во флигелях. Не оглядываясь, мужчина широким шагом покинул двор.       До места, откуда можно пробить нормальный портал, ещё ехать своим ходом. Здесь это попросту небезопасно. И следы пробоя могут считать потом маги-ищейки, и сбойнуть может невовремя. А на точке осталась метка старой системы арок, кому попало не откроется и сработает в любом случае. Прижимая к себе тёплый живой комочек, вернее, полуживой свёрток, белоголовый шагал в темноту, туда, где поджидали лошадь и напарник