Умри, Джерри!

Действие препарата продлилось девять часов. В три часа ночи Том проснулся, открыл глаза в кромешной темноте. И жуткие воспоминания вновь наводнили сознание, вновь ожил кошмар. Высоко вскрикнув, Том подскочил с кровати, попятился, врезался в стену. Кожа на лопатках помнила, как её касался холодный камень, и это ощущение будто пропустило через тело ток. Он дёрнулся в одну сторону, в другую, взгляд заметался, лицо изломало от страха и безысходности, задрожали губы. На одеревенелых ногах Том сделал шаг в сторону, вытянул руку, снова, теперь уже ею, наталкиваясь на стену. Том отдёрнул от неё ладонь и вновь припал к ней двумя руками, судорожно ощупывая твёрдую, прохладную поверхность. Стена не кончалась, не было ни трещинки, ни надежды. Он снова там, в подвале! Том был в этом уверен. Его не смутило ни то, что он проснулся в кровати, ни отсутствие оков и наличие на нём штанов. Отчаяние с запахом смерти вероломно подкралось со спины, сжало ледяными пальцами хрупкие ключицы. Том кинулся вперёд, но снова натолкнулся на стену. Из стороны в сторону – а итог тот же. - Выпустите меня! – надрывно, до рези в глазах от слёз, закричал Том. – Кто-нибудь! Пожалуйста! Выпустите! Его слышали, но не слушали. Никто не отвечал, не открывал дверь, не позволяя даже одному лучику света проникнуть в жуткую темноту. Только через час к нему удосужились заглянуть, и, увидев, что у него не то психоз начался, не то припадок – в тонкостях он не разбирался, охранник сообщил о буйстве одному из дежуривших в ночь врачей, а тот, в свою очередь, проверив обстановку, сообщил о ней лечащему доктору. Хоть до будильника ещё оставалось время, после тревожного телефонного звонка сон сняло как рукой. Доктор Айзик приехала в центр так быстро, как смогла, едва не в ночной сорочке. - Что произошло? – быстрым шагом подойдя к охраннику, которой опять дежурил под дверью, спросила она. - Среди ночи пациент начал кричать, буянить. Мадам Айзик напряжённо взглянула на дверь, за которой уже было тихо. Том успокоился, когда охранник зашёл к нему, сработал рефлекс, что если сопротивляться, будет хуже и больнее. - Когда это у него началось? – снова задала вопрос доктор. - Около трёх часов ночи. Женщина переменилась в лице, непривычно жёстко произнесла: - В три часа? Почему вы не сообщили об этом сразу?! - Я подумал… - Дверь, - перебила объяснения сотрудника охраны доктор и кивком указала на стальную дверь, чтобы её открыли. В палате мадам Айзик представилась жалостная, сжимающая сердце картина. Том сидел на полу, сжавшись в комочек и обнимая себя, пряча лицо в переплетенных руках. На всех открытых участках тела синели-багровели синяки, костяшки пальцев разбиты – так он бился об стены, как та глупая птица, что ломает себе кости, пытаясь вырваться обратно на волю. Комната была заполнена рассветным маревом, проникающим через голое окно, в его цветах и лёгкой дымке всё виделось ещё более неправильным, каким-то не таким, будто в нежеланном сновидении. Сглотнув ком, вставший в горле, доктор осторожно произнесла: - Том? Том приподнял голову, от его взгляда становилось тошно, настолько он был забитый, измученный, а глаза красные, воспаленные от слёз. На припухшей нижней губе запеклась кровь, и её он тоже разбил. Панический, грозящийся разорвать сердце ужас отступил вместе с темнотой, оставив после себя опустошение и ноющую боль в теле. Но он вернулся, едва Том наткнулся взглядом на охранника и санитаров, сопровождающих мадам Айзик. - Том, посмотри на меня, пожалуйста, - попросила доктор. Том исполнил её просьбу, но тут же вновь метнулся взглядом к мужчинам, гулко сглотнул, отчего в горле запершило – пересохло от криков, впился ногтями в собственную кожу на плечах. - Не трогайте меня, пожалуйста, - умоляюще, дрожащим голосом произнёс он, обращаясь к мужчинам в разной униформе; на глаза снова навернулись слёзы. - Том, тебе никто не причинит вреда, - заверила его мадам Айзик. – Скажи, что случилось? Она приблизилась к Тому, но тот шарахнулся от неё, отполз назад, пока не упёрся спиной в стену, затравленно посмотрел на неё исподлобья. Теперь, когда он не закрывался коленями и руками, стали видны кровоподтёки на груди и животе, выпирающие рёбра часто ходили от тихой паники, готовой взорваться в любой момент от неосторожного движения в его сторону. Жутко. Безумно. - Том, пожалуйста, поговори со мной, - стояла на своём доктор. – Если ты не хочешь, я не буду подходить к тебе, но ты говори. Почему ты кричал и покалечил себя? - Вы заперли меня. Как они, - сдавленно ответил парень. Это уже маленькая победа. Мадам Айзик поинтересовалась: - Кто, они? Зря. Победа аннулировалась. Лицо Тома изломало, он покачал головой, по щекам скатились две обжигающие слезы. - Я не хочу быть здесь, - произнёс он, закрыл ладонями лицо. А после схватился за голову, срываясь на крик: - Не хочу! Не хочу! Не хочу! Я хочу домой! Мне плохо здесь! Мне страшно! Отпустите меня! Истерика началась сначала, высасывая последние силы (а то и душу), иссушая. Доктор Айзик подала знак санитарам. Это было слишком – двое крепких мужчин скрутили и потащили к кровати. Том орал, давился слезами, умолял, отчаянно вырывался, что даже суставы хрустели, но по сути ничего не мог сделать, силы были не равны – как и тогда, в отвратительно недалёком для него прошлом, которое психика заботливо скрыла от него, но доктора заставили вспомнить. Мадам Айзик приказала позвать медсестру, отчеканила название препарата, полностью блокирующего эмоциональную сферу личности. Медсестра прибежала в считанные минуты. Игла скользнула под кожу на сгибе локтя, и вскоре Том почувствовал, как раскаленная паника куда-то утекает, освобождая тело и разум, застывает в венах желе. Слёзы перестали течь, взгляд перестал что-либо выражать. - Его нужно перевести в «буйную» палату, - негромко сказала доктор санитарам и обратилась к Тому: - Пошли с нами, Том. Парень встал с кровати и в сопровождении целого конвоя покорно пошёл туда, куда вела мадам Айзик. Палаты для буйных представляли из себя абсолютно пустые помещения без окон, полностью обитые изнутри плотным мягким материалом. Даже потолок был мягким, хоть до него невозможно было достать. Зайдя внутрь, Том равнодушно огляделся, прошёл дальше, куда указали, и снова остановился. - Разденьте его, - отдала новый приказ доктор Айзик. Никто не мог дать гарантий, что лекарство не перестанет действовать раньше, в самый неподходящий момент, и индивидуальные реакции организма тоже нельзя было списывать со счетов. Для того и были нужны и особая палата, и избавление от потенциально опасной в случае наступления острого состояния одежды. Меры предосторожности. - Бельё тоже снимать? – дежурно уточнил один из санитаров. - Да. Приближение санитара больше не пугало, как и то, что его начали раздевать. Том стоял, безвольно опустив руки вдоль тела, а когда трусы скатились вниз по ногам, перешагнул их, отступив на шажок назад. Санитар сложил одежду и отошёл в сторону, уступая место доктору Айзик. Тома не смущало, что он стоит перед старшей представительницей противоположного пола абсолютно голый, он даже не пытался прикрыться. Стыд парализовало вместе со всеми иными чувствами. Он безразлично, будто в полудрёме разглядывал её. - Том, отдохни пока, поспи. А я вернусь позже, и мы поговорим, - произнесла мадам Айзик и погладила его по плечу, не удержалась. Его так хотелось пожалеть, а лучше прижать к груди, увести домой и… Бред. Слабость. Нельзя. Он просто ещё один пациент. Больной мальчик. Том кивнул, сел, а после лёг на бок. За медработниками закрылась дверь, идеально слившись с мягкой стеной. Спать не хотелось. Веки равномерно закрывались и открывались. А в голове звучала колыбельная, которую ему пел папа в детстве:

«Тик-так – Часы поют на стене. И солнце уж погасло, И темнота шагает по земле. Тик-так. Но будет новый день – И радость в нём, и счастье. И солнце встанет, чтобы улыбку подарить тебе. Тик-так, тик-так, тик-так…».

- Тик-так, - беззвучно повторил Том слова песни.