Умри, Джерри!

Мир на блюдце с каёмкой - цвет голубой, Как небесная плёнка где-то над головой Молока река, гладит рука. Море молока… Песенку мама-кошка котёнку поёт; Солнце светит в окошко целый день, круглый год. Если повезёт, то повезёт. А бывает всё наоборот. Слот, Эмаль©

Доктор зашёл в палату, огляделся. Тома видно не было, но покрывало, под которым он прятался, предательски выдавало его силуэт. - Вставай, - скомандовал месье Шулейман. Том сжался от его голоса, подтянул колени к животу. Разговаривать не хотелось от слова «совсем». Хотелось заснуть и не быть. Плохо было не только морально, но и физически, болели мышцы. Наверное, потому, что он на самом деле почти всё время лежал или сидел, причём в неправильных позах. - Ты не слышишь меня? Давай выныривай из-под одеяла, у нас опрос. - Слышу. - Тогда в чём проблема? - Я не хочу разговаривать. И не буду. Уйди. - У нас каждый разговор с этого бреда будет начинаться? - Мне плохо. - И что же с тобой? Том не ответил. - Эй, ты меня слышишь? Я к тебе обращаюсь, - добавил доктор. Том молчал. Дышал часто и поверхностно, под одеялом не хватало воздуха, но возвращаться в мир не хотелось. Так спокойнее, так тепло и можно заснуть. Только страшно в темноте. Но если открыть глаза, то видно свет, проникающий даже через одеяло и в прорехи между ним и кроватью. Оскар подождал секунд десять и быстрым, уверенным шагом подошёл к кровати, одним рывком сорвал покрывало. Тома на долю мгновения ослепило ставшим слишком ярким после полумрака светом. Он подскочил в сидячее положение, отполз назад, прижавшись спиной к стене, загнав себя в угол. Напряжённо следил за доктором и даже моргнуть боялся. Слишком близко, слишком. Казалось, вот-вот случится что-то непоправимое, а бежать ведь некуда. И кричать бесполезно. Или нет? - Я закричу, - сам себе не веря, пригрозил Том. Угроза получилась жалкой. - Давай кричи. Получишь укол и пару суток в ремнях. Том открыл рот и снова закрыл. Вот она – безысходность. Или ещё нет? Впервые с того момента, как он вспомнил всё, в груди затеплилась слабенькая надежда, фениксом восстала из пепла. А Оскар продолжал: - Чего пялишься на меня? Говорить будешь? Том отрицательно качнул головой. Даже не подумал, само как-то вышло. - Значит так, чучело, слушай меня внимательно, - снова заговорил доктор Шулейман. – Мне игры в словесные кошки-мышки с тобой осточертели. Я хотел с тобой по-хорошему, но если ты идиот, это не мои проблемы. Хочешь ты говорить и сотрудничать со мной или нет, делать ты это всё равно будешь. И хочешь ты того или нет, но я тебя всё равно вылечу. А уж как это будет происходить – зависит от тебя: добровольно и приятно или насильно, долго, больно и далее по списку. – Он выдержал паузу, пристально смотря на побледневшего парня. – Чего молчишь? Может быть, тебе препарат организовать для развязки языка? Или «особую» палату для перевоспитания? И я говорю не про палату для буйных, где мягкие стены и всё красиво. Не забывай, что, пусть здесь на первом месте лечение, но это всё равно тюрьма. И законы и методы воздействия в ней соответствующие. Понял меня? Ну, что выбираешь? Начнём исправительную терапию? У Тома сердце споткнулось и забилось быстро-быстро. Пламенная, хлёсткая, как десяток пощёчин, речь доктора напугала до чёртиков. Надежда притихла, пригнулась, чтобы её не убили. - Не надо… - срывающимся голосом прошептал он. - Что, не надо? - Того, что ты сказал. - В таком случае, говори ты. Схему рассказа, я надеюсь, ты помнишь. - Помню. - Отлично. И кстати, мне тут передали, что ты отказываешься посещать психотерапевта и прочих. Так вот, запомни, с завтрашнего дня ты работаешь со всеми, с кем нужно, и делаешь всё, что скажут. Понятно? Том сдавленно кивнул, попросил Оскара отойти и после того, как тот исполнил просьбу, дал ответы на все незаданные вопросы. Доктор выслушал его, затем спросил: - А с самочувствием что? Чего плохо тебе? - Ничего. - Опять начинается? Тебе ещё раз перспективы озвучить? - Нет, не надо. - Тогда отвечай. Что не так? Том опустил голову, принялся теребить левый рукав. - У меня болит всё, - ответил он. - Конкретнее? - Тело болит. Мышцы. - Вставай, - громко скомандовал месье Шулейман. Том поднял к нему непонимающий взгляд. - Зачем? - Сам сказал, что у тебя мышцы затекли. А раз так, их нужно размять. - Не буду, - вновь обретя хоть какую-то смелость, буркнул Том, скрестил руки на груди и отвернулся. Оскар в мгновение ока снова оказался рядом, схватил его за грудки и рывком, с такой лёгкостью, будто он вообще ничего не весил, поднял на ноги. Том в шоке распахнул глаза, даже испугаться толком не успел, запоздало вцепился в его руки. Но доктор также легко буквально швырнул его в сторону, вынуждая быстро-быстро перебрать ногами и отойти по инерции, чтобы не упасть. - Давай, разминай седалище, - бросил месье Шулейман. – Чего ресницами хлопаешь? Давай-давай! Пять кругов по палате, подход приседаний, что ещё? Зарядку делай, в общем. Вперёд! – хлопнул в ладоши. И Том послушался. Сначала боль усилилась, но потом действительно стало легче. И больше он не упрямился и не ныл, отвечал без заминок. Поведение доктора Шулеймана напугало его и усмирило. То, что он делал, как говорил, было для Тома полнейшим шоком. Другие доктора ведь слово не то боялись ему сказать, чтобы всё не испортить, нянчились с ним, а потом пришёл он, Оскар, не скупящийся на такие методы воздействия, что дыхание перехватывало и глаза на лоб лезли. Для Тома это было открытием, разрывом шаблона. Но, может, так и должно быть? Он ведь никогда прежде не был в больницах, тем более таких, особенных. Только что-то внутри шептало, что нет, не должно быть так, с тобой не должны так обращаться, но этот голосок души был слишком слаб и тих. Другие же доктора диву давались и с всё большим уважением смотрели на молодого коллегу. Ведь именно он сумел найти к Тому подход и выманить его из раковины. А на самом деле просто вытряхнул. Но о методах работы и доктор, и пациент молчали.