Умри, Джерри!

Дежурный опрос прошёл гладко. Покончив со всеми вопросами-ответами, доктор Шулейман не спешил уходить. Расположился в изножье кровати и занялся пролистыванием новостной ленты в соцсети и ответами на сообщения друзей. На этот раз Том не ушёл, когда он вторгся на его территорию, только отсел подальше, в угол, и, обнимая колени, даже с какой-то затаённой долей интереса разглядывал его. Чуть склонённая к экрану смартфона голова, профиль, периодически искривляющиеся то в улыбке, то в ухмылке губы. Взгляд скользнул ниже, к забитым рукам. Том никогда прежде не видел вживую татуировок, только по телевизору. А они были такие яркие, словно их только что нарисовали качественной гуашью, и такие заковыристые, что так сразу не разобрать, что они изображают: только рассмотришь один элемент, и сразу в глаза бросается второй, третий. Смартфон в руке Оскара цеплял внимание своим глянцево-чёрным корпусом, отражающим свет дня и ламп подобно зеркало. И едва слышными щелчками, когда тот быстро клацал по всплывающей клавиатуре. И содержанием, которое, наверное, тоже было интересным, не зря же доктор, не отвлекаясь, уже десять минут смотрел в экран. И даже сама ладонь: большая, ухватистая, с длинными узловатыми пальцами, в которой он расслабленно держал девайс, заставляла себя разглядывать. Добравшись взглядом до колен доктора, голо подмигивающих из дырок на джинсах, Том вернул его к его лицу. Месье Шулейман молчал и был полностью поглощён своим делом, вовсе не обращая внимания на то, что он здесь не один, что он в палате, что рядом пациент. Отправив очередное сообщение, Оскар заблокировал экран и хорошенько потянулся. Том подался назад, прижавшись к стене, чтобы не задело, когда тот широко развёл руками. - Не спишь? – поинтересовался доктор, взглянув на него. Том отрицательно покачал головой, не сводя с него глаз, хотя всё и так было понятно. - Отлично. Оскар снова отвернулся, откинулся чуть назад, опёршись на заведённые за спину руки, разглядывал светлую палату, не задерживаясь взглядом ни на чём. Да и на чём бы им задержаться? Сплошной аскетизм. Том помолчал какое-то время и негромко спросил: - А почему ты не уходишь? - А что, уже хочешь избавиться от моего общества? – усмехнулся доктор и глянул на него. Том пожал плечами. Это было честно. Ему не мешало общество месье Шулеймана, но и сказать, что он бы не хотел, чтобы тот уходил, он не мог. Просто тот сейчас не делал и не говорил ничего неприятного, потому было всё равно. - И хорошо, - кивнул доктор, приняв безмолвный ответ. – Если бы сказал, что хочешь, получил бы затрещину. - Что? - Что слышал. Я не люблю людей, которые не любят меня. - Ты не имеешь права меня бить. - У меня прав побольше твоего, так что лучше закрой рот, пока не договорился до чего. Том обиженно надул губы, упрямо выпрямил спину, но через пару секунд плечи вновь опустились. - И всё-таки, почему ты не уходишь? Мы же уже поговорили? – спросил он. - Какой же ты надоедливый, - доктор Шулейман закатил глаза, развернулся к нему вполоборота. – Не ухожу, потому что мне так удобно. - Почему? - Обычно период, когда главным словом в лексиконе является вопрос «почему?» заканчивается лет в шесть-семь, а у тебя он продолжается до сих пор. Правильно я тебе в первый день диагноз поставил, что ты умственно отсталый. Обидно. Снова обидно. Почти всегда, когда разговариваешь с новым доктором, обидно. - Я просто спросил, - ответил Том. Голос и глаза выдали эмоции с потрохами. - А я просто ответил. На несколько минут снова воцарилась тишина. Том ещё немного посмотрел на врача, затем опустил взгляд к своим рукам, от нечего делать и отчасти от волнения принялся заламывать пальцы. То и дело одёргивал сползающий от движений рукав, чтобы не видеть ужаса, вытесненного на коже. - Чего психуешь? – поинтересовался Оскар, даже не взглянув на него. Матрас и так передавал его дёрганья. Том не ответил, а доктор в этот раз на ответе и не настаивал. Посидев немного, задумчиво глядя в сторону окна, он достал из кармана сигареты и зажигалку, щёлкнул ею, подкуривая, и глубоко, со вкусом затянулся. К носу Тома поползли сизые змейки, несущие удушливый табачный запах. Дым в лицо. Вечеринка. Предательство. Поруганная мечта. Обычный и какой-то травяной табак. Подвал. Поруганное тело. Поруганная жизнь. Ужас. Отвращение. Боль. Том сжался так, что даже мышцы заныли от напряжения. Впился в доктора не моргающим взглядом исподлобья. - Не кури, - почти прошептал он, а голос всё равно звенел. - Тебя забыл спросить, - фыркнул месье Шулейман. - Не кури. Мне плохо от этого запаха… - Высунь голову в окно и подыши, - Оскар бросил на кровать оконную ручку, которую прибрал в личное пользование, несмотря на то, что она должна была храниться в специально отведённом месте. Неожиданно Том взорвался, сорвался на крик: - Потуши сигарету! Оскара это удивило, но он непоколебимо ответил: - Обнаглел? Я тебе не мама или папа, чтобы на меня орать. Том резко втянул воздух. Всего одна фраза и сразу по двум ранам. Доктор встал и, схватив его за шкирку, рывком стащил с кровати. - Ничего, я тебя научу, как с людьми надо разговаривать, - проговорил он, продвигаясь к окну. - Отпусти! - И помогу. Подышать! - Пусти! Том согнулся, упрямо упираясь ногами в пол, пытаясь удержаться на месте, с силой дёрнулся назад и выскользнул из рубашки. Взмахнув руками и едва не упав, по инерции сделал несколько быстрых шагов назад и, замерев на две секунды от шока, испуганно забегал глазами и прикрылся руками. - Да уж, да ты реально чучело, - произнёс Оскар, окинув его взглядом. Хоть на животе у Тома было не так уж много шрамов, они бросались в глаза. Их было достаточно, чтобы те, кто черствы сердцем, сказали обидное, способное в каждом сломить уверенность в себе – уродец. Том спешно отвернулся, обнял себя за плечи. Слишком много горечи и боли за какую-то минуту. Хотелось убежать и спрятаться, чтобы не ощущать жгущего испорченное тело взгляда, чтобы самому не видеть, каков. Оскар молча отошёл к окну, открыл его, затушил окурок об карниз и закурил по новой. С минуту с прищуром разглядывал тонкую спину с выпирающими костями, сверху также имеющую разброс рубцов, затем спросил: - Переусердствовал? Том в ответ всхлипнул, хоть и не плакал, и тут же проклял себя за это. Почему же он такой слабак? Он склонил голову сильнее, вцепился пальцами в собственные плечи так, что кожа побелела. Хотел одеться, но для этого нужно было обернуться за рубашкой, а это было выше его сил. Добредя до кровати, он забился в угол и натянул на себя одеяло. Рубашка осталась скомканной тряпкой лежать на полу. Месье Шулейман отправил второй окурок в полёт из окна, подобрал рубашку и протянул её ему: - Надевай, - в кой-то веки в его голосе не прозвучало приказных, надменных или насмешливых нот. Том не шелохнулся, не взглянул в его сторону, смотрел на тенистую линию между кроватью и стеной. Оскар бросил рубашку на кровать. Дотянувшись до неё, Том быстро оделся и снова вжался в угол, обнял себя за плечи. Доктор встал около изножья кровати, подперев плечом стену и скрестив руки на груди. Разглядывал его какое-то время, будто ожидая, что тот что-то скажет, может, наорёт или в истерику впадёт, но Том молчал и глаз не поднимал. Через пару минут месье Шулейману это надоело, и он перевёл взгляд к окну, за которым золотилось солнце. Всё ещё пахло сигаретным дымом. Том терялся в нём и в своих мыслях, растворялся. - Ты обиделся, что ли? – поинтересовался месье Шулейман. Том не ответил. Подождав немного, доктор снова обратился к нему: - Ты правой рукой пишешь или левой? - Левой. - А Джерри правша. Странно, правда? Том лишь слегка пожал плечами. Оскар продолжил: - И он играет на пианино, а ты, насколько я знаю, не умеешь этого. Или умеешь? - Нет. - А ещё он рисует… - Зачем ты мне всё это говоришь? – угрюмо спросил Том, взглянув на доктора исподлобья, и тут же снова опустил взгляд. - Чтобы заставить тебя разговаривать. - А я не хочу разговаривать. Ни о нём, ни о чём-либо другом. - Обиделся всё-таки, значит, - сам себе кивнул Оскар. - Нет, - Том лёг на бок, подтянув колени к животу и подложив руку под голову. – Уйди, пожалуйста. Его подавленность, даже раздавленность, после всего того, что произошло, была очевидна. Но была у Тома одна чудесная черта – невероятная отходчивость, он не умел злиться из принципов или ещё чего-то и прощал, даже если в груди продолжало болеть. Он сам обратился к доктору, который так и не послушал его и не ушёл: - Почему мадам Айзик больше не заходит ко мне? - Это кто? - Доктор. Она лечила меня до тебя. - А имя у доктора есть? - Долорес. Произнесённое имя согрело внутренним теплом. Вспомнилось, как мадам Айзик впервые представилась ему. Тогда всё было проще. Тогда было, на что надеяться и чего ждать. - Долорес Айзик… - задумчиво повторил за Томом Оскар. – Шатенка такая светленькая лет сорока с хвостиком? – Том кивнул. – Да, помню её. А с какой целью ты интересуешься? Что, на взрослых женщин потянуло? – он ухмыльнулся. - В смысле? - Старшая, опытная женщина. Милфа. Конечно, Долорес на таковую не похожа, но внешность, как известно, бывает обманчива… - Я вообще не понимаю, о чём ты говоришь. - Говорю – многие молодые парни любят секс со взрослыми женщинами. Том открыл рот и снова закрыл, не найдя, что ответить на такое. - Но тебе не светит, - добавил доктор. Том потупил взгляд, засмущался, хоть ничего такого на самом деле не имел в виду. - Я просто хотел узнать, почему она не приходит больше. Раньше она всё время навещала меня. - Не знаю. Но могу узнать, если ты так просишь. - Да, пожалуйста. Оскар позвонил одному из коллег и, выслушав его и отклонив вызов, сказал: - Она не придёт. У Тома внутри всё похолодело. Ведь именно так ему сообщили о смерти папы, с этих же слов начали. До этого он и не задумывался, что привязался к добродушной доктору. - Почему? – едва слышно, дрогнувшим голосом спросил он. - Потому что так на работу торопилась, что ногу сломала в двух местах, причём один перелом сложный открытый, это случилось через пару дней после моего назначения. Теперь месяца три будет на больничном, так что вы больше не увидитесь, потому что тебя выпишут раньше. - Меня выпишут раньше? – неуверенно переспросил Том. – Мне вообще никто ничего не говорил про выписку... - Приятный сюрприз, да? Выпишут, не сомневайся, я об этом позабочусь. И снова за грудиной у Тома загорелась тёплая искорка благодарности неприятному, вроде бы, доктору. Даже в глазах мелькнула слабенькая тень улыбки. Он опустил глаза и начал теребить складку на одеяле. Постояв ещё немного, Оскар вновь сел в изножье. Том тоже сел, поднял колени к груди и обнял их. Сначала смотрел в окно, из которого на таком расстоянии только небо и было видно, потом снова принялся украдкой разглядывать доктора. Больше всего интереса по-прежнему вызывали яркие картинки на руках, но слишком долго смотреть в одну точку Том боялся, увидит ещё. После очередного промежутка молчания Том негромко спросил: - Оскар, сколько тебе лет? - Двадцать четыре. А тебе? – месье Шулейман повернулся к нему. – Ну-ка, давай закрепим результат, и теперь без ошибок. - Семнадцать, - с тихим вздохом ответил Том, вновь понурив голову.