Многоликие боги

Ещё один. Хлопнув крыльями, соколица опустилась к земле, сжимая в когтях кусок плоти. Не успев коснуться пыльных камней, Исет обернулась и вступила в святилище, повёрнутое входом на запад. Ночь шла на убыль, на горизонте уже забрезжили первые лучи Ра, а проход всё так же зиял тьмой. Прорехой в несуществование. Мир возник из несуществования, это не такая уж и великая тайна, однако лишь недавно открылась её вторая половина, куда более страшная: туда можно вернуться. Туда можно ввергнуть всякого — раз можно того, кто был воплощённым, процветающим существованием. Стылость святилища пробирала до костей, но Исет не дрожала. У неё в руках была вещь куда страшнее холода и тьмы. У неё в руках была часть её сердца — изуродованная, искромсанная, претерпевшая худшее из надругательств. Убитая. Инпу дремал, прислонившись к стене, но стоило Исет войти, как он почуял её, раскрыл глаза, шелохнулся, но подойти не решился. Помнил: покуда Исет рядом, ему не дозволено касаться Усирова тела. Он обмоет его позже, натрёт благовониями и проложит бинтами, смоченными в смолах — позже. А сейчас Исет прогнала бы его, если бы могла вымолвить хоть слово, но её губы словно бы тоже раскроили на сорок частей, а затем сшили небрежно, неправильно, оставляя раны открытыми, но замыкая уста. Она сосчитала. Тридцать семь. Добавила тридцать восьмой. Не хватало части бедра, левого уха и правой кисти. Возможно, бедро разрубили на пару кусков, Сетха бы хватило на такую мелочность. Образ на дне зрачка дробился и шёл трещинами по тем местам, где прошёлся хопеш — мясницкий нож. Исет привыкла видеть Усира целым, привыкла к его присутствию. Там, где недоставало частей, она видела кожу, и изгибы тонких хрящей, и пальцы, которые никогда не держали ничего тяжелее писчих принадлежностей. Эти пальцы умели соединять: Верхние земли с Нижними, воды Нила с плодородными почвами дельты, сердце Исет с её разумом. Эти пальцы лежали где-то в зарослях кипарисов, или на дне реки, или в песках на границе с пустыней, потому что Сетх превосходно умел расчленять. Исет положила ладонь на то место, где не было пальцев. Коснулась отсутствия. Раньше она не знала, что «ничего» тоже можно осязать. Как бы Джхути ни превозносил знания, без этого жить было бы проще. Моргнула. Глаза сухие, словно песком занесённые — Исет потеряла сон с тех пор, как узнала о пропаже супруга. Потеряла сон, потеряла слова. Потеряла слёзы. Никто никогда не видел Исетовых слез, но это не значит, что она не умела плакать. Она умела и плакать, и смеяться, и предаваться страсти, и разделять горе — но только с ним. Он был её улыбкой. Он был её сердцем. Он был жизненной влагой. Он мог бы стать и слезами… Если бы всё ещё был. Бедро, ухо и кисть руки. Когда Усир вновь станет целым, когда несуществование облачится в растерзанную плоть и окончательно примет его облик — тогда Исет заплачет. Всепоглощающая скорбь уже поджидала её, плескалась совсем близко, непроницаемо-тёмная, как воды Нуна. Эта скорбь погребёт её рядом с непогребенным. А когда воды схлынут — а они непременно схлынут, так уж устроен нерушимый цикл разливов, так устроен этот из Нуна вышедший мир — останется только Исет. Без слёз. Без улыбки. И без сердца.