Фетишизт

Комната у Аврелия не большая, но и не маленькая, обставлена так, что со стороны кажется вполне цивильной. Только пахнет скверно. Флигель старый как мир, построен раньше школы, потом стал хосписом, оказался заброшен при обстоятельствах странных и до сих пор неясных, принял бежавших из Ашгата революционеров и сейчас стоит в стороне от мира, бросая на землю старческую тень покоя и саморазрушения. Один из революционеров, Петр Андреевич Гогман, не то франц, не то вовсе радикальный южанин решил построить возле флигеля сельскую школу. Так появилось в Недокунево образование. Школа разрослась, а флигель стал домом для учителей. Устроилось все здесь скромно, с уютом. Но жизнь имеет свойство меняться и еще более частое свойство—меняться к худшему. Началась война, разгромная, страшная, и школа стала интернатом для сироток, не только россов, но и немчинцев—противников Росса. Здесь их приняли, несмотря на крови, и стали жить сообща почти партийной коммуной. Год, другой, третий в войне, а на четвертый случилось прийти упадку. Моральному разложению. Проникло в школу умственное беспутство, разгильдяйство, бесчестие, а никто даже не заметил, как черные плети опутали со всех сторон старенькие стены. Ничего как будто не изменилось: все также шумят в коридорах, все также пишутся контрольные, по-прежнему готовят в столовой невкусные супы и каши, но люди уже другие—не те, что были до войны, и никогда уже прежними не станут.                                        *** Аврелий был сыном Франка Титова, одного из Гогмановских революционеров. В молодости Франк был гомосексуалом и на публичных балах выказывал это так открыто, что среди окружения подобное переросло в шутку вполне безобидную и даже показательную. Никто Франка всерьез на воспринимал, а со временем он просто, как и все, сошелся с женщиной. До сих пор они, состарившиеся, проживают в Лизонькином поместье за Косым пригорком, и Аврелий их почти не навещает. Аврелий больше заботится о делах. Перед родителями чувствует себя мальчишкой, конфузится, несет белиберду и только одного желает, чтобы поскорее от них уйти. Во флигельке хорошо. Пускай он старый, воняет перегаром и сквозь щели в досках пропускает ветер—пущай, разве это беда? Наоборот, Аврелий в этом ощущает великую гармонию. Одно только эту гармонию нарушает—Ханс. Ханс—мальчишка из Немчинии, высокий, невзрачный, как последний лист на дереве, с совсем не немчиновскими черными волосами. Бикунев Сашка поймал его в лесу, через который постоянно проходила солдатня со станции в околоток. Ханса вели под Недокунево в лагеря, когда он вдруг обдурил напившихся конвоиров и ускользнул в лес, где проблуждал два дня, отколупывая по крошке от краденого батона. Холодного и голодного немчука притащили в интернат, осмотрели, покачали головами. Взяли тайно. Ребенок, он все-таки и вражеский—ребенок и вполне возможно, приживется на новом месте. В детском отделении для Ханса кровати не нашлось, поэтому его отправили во флигилек к Аврелию, на самый чердак, под звезды. Все с того момента как-то про него забыли. Мальчишка каждого дичился, по-росски слова связывал чрезвычайно нелепо, а на уроки приходил только изредка, посидеть и поглазеть. Аврелий, впрочем, неожиданно обнаружил в нем злейшего врага и скоро не мог ступить даже шагу без того, чтобы не напороться на очередную его проказу. В первый же день своего пребывания Ханс прожег в пальто Аврелия дыру. Очень некрасивую и очень большую. Такие обычно делают с намерением причинить гадость. На следующий—пролил кофей, сделанный Катериной. А Аврелий без кофея выходить не мог. На занятиях Ханс если был, то сидел мышью, но на переменах обязательно бросал то один косой взгляд на сложенные бумаги, то другой, так что Аврелий начинал переживать и прятал все в учительской. Мальчишку ругали, но ругали нестрого, как бы между делом, потому что на чем-то серьезном он попросту не попадался и даже застать его где-то одного в школе, чтобы отчитать, было очень сложно. Ханс вредил Аврелию всеми мыслимыми и немыслимыми способами, словно желая тем восполнить собственное неудовольствие. Из-за того, что во флигельке не находилось никого кроме них двоих и Катьки, которая была так же незаметна, как и ее жалованье. Так, одни, на отшибе, они были предоставлены сами себе и неизбежно сталкивались с присутствием друг друга за завтраком, в обеденный перерыв, после шести и во всю ночь, разделенные одной захудалой стенкой. Словно так было нужно судьбе. Чудо, что Аврелий говорил по-немчински и, когда не мог Ханса отлупить, ввинчивал между делом немчинский мат. В такие моменты Ханс смирел; час-два его не было видно, а потом все начиналось по-новой. Сейчас Аврелий лежал на кровати прямо в одежде, хотя на часах уже тикал второй час ночи. В комнате было светло от снега, и это было такое странное сумрачное состояние тьмы, разбавляемой не светом, а отражением, которое превращает комнату в волшебную молельню. Именно поэтому Аврелию особенно нравилось засыпать зимой, но не в этот раз. Сейчас было как-то нехорошо: в висках гудело, на лбу выступал пот, даже чесались ноги. Встать с кровати и раздеться не представлялось возможным. Оставалось только лежать мертвяком, пытаясь уловить нить сна, которая была так тонка, что в руки никак не давалась. «Виной всему пьянство»,—думал Аврелий. Мозговое «пьянство». Уже который день он мучил себя бумагами, в результате чего на голову ему свалилась мигрень. Как губка она стянула черепушку, пробилась в нее и, разбухнув от влаги, прижилась тяглом. «Тварина»,—так тоже думал Аврелий. Уныло думал, с обидой. Бестелесная животина расползалась под кожей, хватаясь за живое, застилая глаза отнюдь не волшебным сумраком. Ничего не могло унять ее, остановить, и она, пользуясь тем, подгребала под себя все. Аврелий дышал ртом, свища, как ветер во флигельке. Головная боль изматывала его до невозможности, но на самой грани как будто отходила и давала краткую передышку—через минуту возвращалась снова. Хватаясь за простыни, Аврелий видел отрывки дневной толкучки в школьных коридорах, когда мальчишки, охлажденные уличной стужей, вваливались в школу и бойкими голосками кричали: «Здравствуйте, Аврелий Франкович! Проверили мой диктант? Ой, Аврелий Франкович, можно я сегодня отвечу вам стих? Аврелий Франкович, исправьте мне, пожалуйста, неуд по-немчинскому!»,—крутились, крутились в голове Аврелия хороводы из голосов и отвратительных лиц, которые с каждым днем становились все противнее. — Раз-здавить,—рявкнул Аврелий и закашлялся так, что скрипнули пружины. В коридоре кто-то шевельнулся. «Раз-здавить Ханса, этого немчука аутичного. В первую очередь! Пользы от тунеядца, как от быка, ни шерсти, ни молока. Вшивый придурок. Жаль, что солдаты наши еще большие лапти, иначе отделали бы его еще тогда». Аврелий сполз на пол, на четвереньках доковылял до двери, поднялся без звука, не дыша, но слыша, как дышат по ту сторону, и, не став долго ждать, затащил к себе перепуганного Ханса со свечкой в руках. Схватив мальчишку за волосы, Аврелий приставил его лицо к пылающему огоньку до треска бровей, прошипел ему прямо на ухо: — В вашей гребаной Империи Навоза детки всегда подсматривают за взрослыми? Аврелий сжал волосы Ханса еще сильнее; гораздо сильнее, чем того предполагала политика Гогмана. При всем уважении к старику, вырастившему его больше, чем растила семья, Аврелий Петровых взглядов не разделял. Более того, он считал Петро абсолютным профаном в вопросах детского воспитания и слушал его лишь потому, что привык его слушать безропотно, пусть даже слова эти Аврелию не нравились. А никто другой старика уже не слушал.  — Молчишь, ублюдок? Папашка не говорил тебе, что ротик открывать надо не только тогда, когда расстегивается ширинка? — Пидор,—ругнулся Ханс. Это слово он хорошо выучил. Среди ребят оно частенько ходило в обороте по поводу и без, как универсальное и сильно действующее оскорбление. Аврелий не успел ответить. Что-то колючее и неприятное впилось ему в ногу. «Ножик». Зашипев от боли, Аврелий упал лицом на пол, ощущая как ногу его постепенно окутывает слабость, а мозг дуреет. Ханс изогнулся вьюном и шмыгнул под стол. Пальцами Аврелий бегал по брючине в поисках раны и с каким-то туповатым пониманием глядел, как по рукам течет и течет кровь, а Ханс, придурковатый Ханс, который наверняка типичный олигофрен, сейчас сидит, забившись в угол, и плачет. Плачет совсем как нормальный.