Фетишизт

Посредственная Катерина, и непонятно вообще, что Аврелий в ней нашел. Хотя родословные Катьки уходили еще к праотцам Империи, как говорила ей ее разбитая параличом бабка, внешностью на росскую она совсем не походила. Росские женщины роста чуть выше среднего, плотные, с упругими большими грудями, толстыми длинными косами пшеничного цвета и рыбьими глазами, в которых плещутся косточки ревности, упрека и стервозности. Катерина же была другой. Мать ее постоянно твердила, что бекасика с двумя глазенками-черносливами не поимеет даже лесной черт. Костлявого заморыша с маленькой грудью и тощим задом лелеяла разве что матушка земля, которая все не забирала к себе тридцатилетнюю незамужнюю Катеньку, а может быть, просто не хотела забирать. Одно дело, когда в тебе разлагается жирная Софья из бакалеи, насыщающая мясными парами почву, и совершенно другое—Катька. После такой даже сорняки не вырастут. Вот если в других и было что полезное и хорошее, то в Катерине ее женская полезность проявлялась лишь по праздникам и заключалась преимущественно в горелых пирожках. В остальные дни ничего она не умела и ни с чем не справлялась. Кофей по утрам делала и тот отвратный. Аврелий, тем не менее, полагал, что Катерине ему неплохо бы сделать предложение. Особенно в этот колючий зимний день. Такой же колючий, как лопатки Катерины. Он вымыл с утра голову, причесался, надел все тот же вельветовый костюм горчичного оттенка, потому что другого у него не было, и протер очки. Одно из стекол, правда, ни с того ни с сего оказалось некрасиво расчерчено трещиной, но это были мелочи. Аврелий иногда читал бульварные романчики и знал доподлинно, что шрамы украшают мужчину. Настроив в голове шарманку, Аврелий вышел из комнаты чуть ли не пританцовывая. Пританцовывать, собственно, мешала рана на бедре, за которую Ханс уже отхватил пару хлестких ударов с утра пораньше. Спустившись, Аврелий глубоко вздохнул перед дверью Катерины. Вытер нос, улыбнулся, потом решил, что улыбка его не красит, и насупился. В комнате Катерины не оказалось. Осторожно прокляв про себя нерадивую горничную, Аврелий стал ее искать. Как собака, по запаху, по звуку, малейшему шевелению, он определил, где Катенька сидела и чистила несвежую рыбу, где взбивала половики, где отжимала белье, и в таких поисках добрался, наконец, до ванной комнаты, откуда совсем не тайно лились певучие трели ржавой воды из-под крана. Аврелий приоткрыл дверь и скользнул внутрь прямо к грязно-белой ширмочке, пахнущей йодом. За ней была Катенька. Аврелий заскулил от чувств. Сейчас же он хотел броситься на нее из-за ширмы, схватить за груди-лисички и забегать, забегать пальцами по скользкой холодной коже, сквозь которую внизу так соблазнительно выпирают кости таза; пройтись по впадинке, остановиться и, как бы невзначай, сказать... Смахнув со лба каплю пота, Аврелий шагнул за ширму. Кишки сжались в узел, по ногам прошлась сладкая дрожь, и вот уже руки потянулись вперед, как оказалось, что дражайшая Катенька одета в свое подзатертое платье на все пуговицы и намывает сидящего в ванне Ханса. Ханса олигофрена. Ханса аутиста. Ханса-немчука, в конце концов! Аврелий попятился к ширме и умудрился даже споткнуться о половик, но никто при этом его не заметил. Одним глазом Аврелий смотрел на то, как елозит колючая мочалка в руках Катерины по Хансу, похабно пожирающему взором ее тонкие ключицы. — Хансик, милый, садись на перекладинку,—сказала она,—помоем тебе писю. Аврелий сощурился. Узловатые пальчики, омытые пенкой, заскользили по члену мальчишки, который словно нарочно рогаткой растаращил ножищи перед благословленной Катенькой. Щеки Ханса раскраснелись, взгляд потупился то ли от стыда, то ли от возбуждения, а по лицу пробежалась остренькая, как тот самый ножик, улыбка. — Фрау Катя, мошно бистрее? Мне ошень-ошень хорошо, Катя! «Да она ему мастурбирует!»,—отчаянно подумал Аврелий. В самом деле, ему-то самому она никогда не мастурбировала. Она вообще никому не мастурбировала. Аврелий раскраснелся от негодования. Катька даже не целовала его. Каково! — Утю-тю, Хансик,—Катенька засмеялась и поцеловала со смаком мальчишку в щеку,—тебе надо больше кушать. Будешь быстрее расти. «Скотина»,—больше Аврелий вынести не смог. Пылая, как раскаленная головешка, он вылетел из ванной и скрылся у себя. Весь день Аврелий пролежал на своей кровати в каком-то сумрачном состоянии души. Только однажды он заслышал, как во флигель пришли с улицы компанией. «Все в какие-то тартарары. Сперва в газетах писали про разложение армии, а нынче Катька совсем свихнулась. То вбила себе в голову домостройную парашу и не давалась никому, хоть польку перед ней пляши, то с Хансом этим наворачивает, как трактирщица. Давай-давай, Катенька, пусть в наш флигилек теперича ходят все подряд. Пущай! Сделаем из нашего дома бордель! Давай, Катенька, чего уж там стыдиться!»,—растрогавшись от собственных слов, Аврелий уткнулся в подушку и замолк, но ненадолго. Страшно захотелось есть. Спустившись вниз и зайдя на кухню, Аврелий сплюнул. На кособоком столе воцарилось чревоугодническое адище: тарелки, одна над другой, тенью пизанской башни покрыли раскуроченные кастрюли, из которых высосали до дна, вместе с косточками, супы, нарезали и недоели колбасу, подчистую выжрали буханку хлеба, оставили нетронутой рыбу, уже всю в мошкаре, и не оставили ни единой крошки Аврелию. Уйдя с кухни в состоянии близком к фатальному, Аврелий доковылял до распахнутой двери в гостиную. Доковылял с закрытыми глазами, потому что мозг уже вообразил себе самое страшное. — Ой, товарищ май,—Катенька в гостиной заикнулась,—о-о-ор, наши скоро доберутся до Рейзенбурга? — Скоро, скоро, девонька. Уже там почти. Аврелий открыл глаза, сам не зная на что. Одна худосочная лампочка освещала Катерину, сидящую в кресле боком и натирающую клитор, жирную спину майора, который ласково потрахивал ее спереди, и горбатое туловище второго солдафона, придерживающего пенис возле Катиной жопы, но не решающегося с ней ничего сделать. Кажется, он был контуженный. На ковре в ногах, как собака, сидел Ханс и с любопытством наблюдал эту картину, напевая себе под нос что-то лающе-немчинское. В конце концов добродушный майор подмигнул мальчишке, и Ханс, подскочив, уселся на его место. От пародийных дерганий Ханса затряслись все трое: и майор, заправляющий рубаху в штаны, и горбун, заблудившийся в Катькином заду, и Катя, захлебнувшаяся от хохота слюной. Улыбнулся даже Аврелий. Истерически хихикая, он снова поднялся к себе. Не получилось у него сделать предложение.