Фетишизт

— Аврелий Франкович, вас Гогман вызывает. Только что пришли и сказали посыльные,—отрапортовалась Катенька, вытерла руки о фартук и, скромно потупившись, заглянула к Аврелию в комнату.—Аврелий Франкович? — По какому поводу вызывают? Аврелий с раздражением поднялся и прошел мимо Катерины, даже на нее не глянув. — Не уточняли, но говорят тотчас же явиться надо. — Тотчас же,—передразнил Аврелий лягушачий тембр Гогмана,—тотчас же я могу заявить, Катерина, что его парантелла мне уже так осточертела, что нынче я бы этого основателя-парантеллоида прокрутил в комбайне без зазрения совести. Под ошеломленный взгляд Катеньки, Аврелий натянул дырявое пальто и вышел из дома, оставив нетронутым кофей, который стыл на кухне с самого утра.                                          *** — Здравствуй, Аврелий. — Здравствуй, Петро. Два приветствия столкнулись, как два тупых клинка, и отскочили друг от друга так же глупо, не ранив и не задев ни одного нападающего. Гогман, как всегда в чистом бежевом фраке с мягкими, прошитыми белыми нитками отворотами на груди и стеклярусными пуговками, сидел за столом. Парадно были закручены седые волосы и перевязаны в хвосте лентой. Аврелий про себя только глаза закатывал и думал о том, что партии, верно, сейчас совсем плохо, раз уж они на это плюют, лишь бы отбросить немчуков к границам. Что-то с Гогманом все-таки произошло после того, как он бежал из Ашгата сорок лет назад. Аврелий сел перед Гогманом, покривился в улыбке, но слов никаких не сказал, приготовившись уже опять слушать. Гогман знал об этом, а потому скоро начал: — Чем он тебе так не угодил, Реля? — Кто? Аврелий скучающе заложил ногу на ногу, оглядывая привычный бардак на столе. — Ну кто же? Ханс, разумеется. — Да потому что он немчук. Его надо сослать к чертовой матери в лагеря, а еще лучше—расстрелять на месте. От немчиновской закрутки пользы будет поболее. — Зачем же так?—ласково улыбнулся Гогман.—Он мальчик, наоборот, очень смышленый. В свои годы так искренне любит русскую литературу и Софье Павловне помогает справляться с медикаментами не хуже, а даже, я бы сказал, во сто крат лучше нашей Глашки. У него еще отец—доктор. Хирург, кажется. — Чтоб нас тут вражеский хер лечил, Петро? То, что ты хочешь делать—дерьмовая имитация справедливости. — За добро платят добром, дорогой мой. К людям надо проявлять гуманное отношение, кто бы они ни были по крови, языку, религии или убеждениям. Это известное правило. После своего желторотого нонсенса Гогман заразился таким ажиотажем, будто сейчас в действительности весь земной люд сейчас это правило вспомнит и будет ему следовать; даже дружелюбно подмигнул Аврелию. — Ты хоть знаешь, что эта вошь в моем доме творит? Он распорол мне ногу, Петро! Этот сучий выблядок хотел пригвоздить меня к кровати, пока я сплю. Сейчас, сейчас,—поднявшись, Аврелий твердо вознамерился показать Гогману шрам на ноге в качестве доказательства, но столкнулся лишь с блестящим в его глазах упреком. — Реля? Что это такое? — Как что? Ты что ли совсем ослеп? — Нет, пожалуй, я вижу, что тебе надобно похудеть. Смешавшись, Аврелий посмотрел на ногу и, замерев как громом пораженный, увидел белую кожу без единой царапинки. — Слушай, Петро, это ерунда какая-то. Я же не чердаком поехал, ну?! Был шрам, был нож, была боль, ну же, ну. Где это все? Где?! Подожди минутку, я найду. Такое не могло привидеться. Гогман кивнул, вкрадчиво, серьезно и произнес: — Реля, просто вспомни, каким ты сам был в этом возрасте. Разве Ханс хуже? — Ну уж всяко на людей не бросался, ножом никого не чикал и солдатье по домам не растаскивал. Но Аврелий тем не менее задумался. Не столько на мысли его натолкнул совет Гогмана, сколько в действительности некоторого рода мысли уже который день бродили в голове вместе со всем прочим. Аврелий, к примеру, помнил отлично день, в который на каникулы его привезла мать на дачу. Тогда ему, кажется, было пятнадцать-шестнадцать, он уже окончил гимназию, но ничего, кроме шишек на затылке, оттуда не вынес. Это было летом, и мама тогда от него быстро уехала, оставив мальчишку на попечение соседей Бирюлевых. Аврелий поселился в дачном домике наверху и каждый день от скуки стал ходить к Бирюлевым: институтке Маше и такому же, как он, гимназисту Тарасу. Один раз Тарас пришел к Аврелию сам, в приподнятом настроении и с красными, как кумач, щеками. Аврелий тогда играл на улице с Гликмановским котом, которого мать держать в поместье наотрез отказалась. Дружил он с котом тем не менее крепко, и даже долгими, скучными зимами часто о нем вспоминал, отсчитывая так вот дни до лета, будучи в гимназии, где все молодые графья смотрели на него как на туповатого увальня. — Рель, пошли котят топить!—выпалил Тарас. — Зачем?—равнодушно протянул Аврелий, взяв Рыжика—так звали кота—на руки.—Это неинтересно. Лучше их оставить себе и смотреть, как они растут—это интересно. — Как это топить—неинтересно? Это по правилам, по установкам! Отец всех котят обязательно топит! — И ни одного тебе не хотелось забрать? Тарас передернул плечами и почесал тощую индюшачью шейку. — Ну, ваще-то хотелось. Они такие маленькие, смешные. Один был...серый...мне понравился, короче. — Так оставь его себе. — Не по правилам!—взвизгнул Тарас.—И вообще, Масю тоже завтра прирежут. Заколебала брюхатиться! — Дураки вы,—твердо произнес Аврелий и уткнулся коту в морду,—я вот своего Рыжика никогда до такого не допущу. — Да твой Рыжик—баба! Вот оприходует ее какой-нибудь кот и тоже появятся котята, и тоже всех утопят. Тебе не позволят их у себя оставить. Аврелий на это сердито сдвинул брови, зыркнул волком на Тараса и, отпустив кота или кошку,—он сам в общем-то не понимал, а Гликман в тот раз не сказал—пошел к дому. — А ты че думал?—крикнул ему вслед Тарас.—Что «он», вроде как, сам кисок насильничать будет? Не будет! Это уже знаешь че получается? Женоложство,—Тарас прыснул со смеху.—Ну дела, две киски. Извращенец. Хотя Аврелий постарался эти слова пропустить мимо себя, они, как черви, все равно прогрызли ход внутри и на ночь залегли втихую. Утром Аврелий почувствовал себя гадко. Настолько гадко, что немедленно выскочил на улицу и стал искать кота. Обойдя весь сад с надрывным кысаньем, Рыжика Аврелий не нашел. Ни в бараке, ни на веранде кота тоже не было. Тут же у Аврелия случилось что-то вроде истерического припадка. Упав на доски, оставшиеся после предбанника, Аврелий схватился руками за голову и закусил мизинцы. В уголках глаз скопились щекочущие слезы, от которых начало свербить в носу и малость воротить желудок. «Отомстить решил, зараза. Отыграться вздумал. Ни себе, ни мне, значится». Сорвавшись с места, Аврелий направился к Бирюлевым. У смежной калиточки там стояла шестигранная беседка, увитая лозой, за которой и спрятался Аврелий, зная, что здесь часто проходит Тарас и заранее поджидая его прыщавое лицо возле себя. В это же время из дома вышел Лапикур Бирюлев, отец, вместе с маленьким котон-де-тулеаром. Вслед за ними на крыльцо выкатился и сам Тарас. — Папенька, вы куда пошли? А когда топить будем? И с Масей что делать? — Сейчас устроим,—благосклонно улыбнулся Лапикур и скрылся с поля зрения. Тарас присел на корточки и подозвал к себе белую коротконогую собачонку, взъерошил ей шерсть и побежал за отцом. «Кошек он, значится, топит: и своих, и чужих, а как к этой идиотине ласкаться—так пожалуйста!» Аврелий сидел в кустах, еле сдерживая щекочущую в груди ярость. Подобрав с земли палочку, он стал звать белого котона к себе. Собака навострила уши, посмотрела на Аврелия и недоуменно наклонила голову. — Поди сюда, собачечка, поди. Глупый старый котон, высунув язык, заковылял к Аврелию. Подхватив собаку, Аврелий скрылся с ней за беседкой, возле вырытого колодца, а, оставшись в уединении, хотел было размозжить ей голову булыжником, но не смог. Собака была живая, немножко вырывалась, виляла хвостом, но не тяфкала. Тогда Аврелий засомневался. Ненадолго. Лапикур возвратился вместе с Тарасом и начал звать котона, на что котон приготовился уже залаять. С ненавистью и страхом взглянув на собаку, Аврелий заткнул ей морду, попятился; позади ухмыльнулся ничем не загражденный колодец. — Тима! Тима!—кричал Тарас. Сердце стукало как ненормальное прямо в глотке. Аврелий похолодел всем телом так, что даже котон в его руках обмер и затих; не зная куда деваться, он подошел к колодцу и, давясь от рвоты, кинул туда собаку, тяжелую как куль с картошкой. Собака плюхнулась в воду, а Аврелий, закрыв калитку, убежал к себе и, только остановившись у двери в дом, увидел, как на коврике для ног разлегся довольный Рыжик. — Да, Петро, я был идиотом. Безмозглым фуфелом. Даже не поинтересовался, что там с их псинкой в конце концов приключилось. Вообразил себе невесть что и, не разобравшись, ринулся делать дела. Это между прочим и на тебя сейчас похоже. Гогман прищурился. — Ты о Бирюлевых вспомнил? — Пес у них был, котон. Помнишь, наверное. — Так это, оказывается, твоя проказа? Гогман неожиданно для Аврелия засмеялся. — Реля, ты, конечно, глупец, но и пса того они, по старости, давно хотели пустить на консервы. Об этом случае, помнится, много смеялись и впоследствие окрестили Тоталом утопленников, в шутку, разумеется. Аврелий слабо и бесцветно улыбнулся. — Вон оно как. Гогман утешительно приобнял Аврелия за плечи. — Вот видишь, не так уж «твое» лучше «его». Что ты убил животное, что Ханс хотел тебя зарезать. В сущности, это две идентичных по косвенному содержанию ситуации. В кабинет постучались и зашел Коля Краков, секретарь на полставки у Гогмана. Скептически оглядев Аврелия с Петро, он дернул усом и произнес, ужасно коверкая: — Товарышы комбатанты,—Коля язвительно усмехнулся,—к вам Бырулевы пр-рыехалы. Некый Тарас, Марыя и третый, не запомныл-с его.