Фетишизт

С детства Аврелий страдал расстройством сна. Это не была бессонница. Это не было вообще какое-то эфемерное воздействие  длительности сна на его содержание. То, что приходило к Аврелию каждую ночь, являлось по своей структуре гораздо более развитой, овеществленной, тактильной конструкцией сознания, чем просто сновидение. Если бы даже кому-то взбрело в голову сравнить эти две формы мозгового пьянства, вполне очевидно было бы то, что во время первой конструкции оргазм куда объемнее, длительнее и приятнее. Аврелий это определил на своем опыте. Не сразу, правда. Сперва он даже боялся засыпать. Ложась в постель, маленький Аврелий с трепещущим сердцем ожидал, когда посреди ночи к нему вновь придут «руки» и начнут душить. Тогда он был еще глуп и не понимал, что «руки» являются внетелесными отростками его мозга, которые ему же —мозгу—всецело подчиняются. Когда Аврелий их боялся, они, чувствуя страх и заранее предопределяя развитие этого страха из подсознательной активности, намеренно делали то, чего мальчик боялся: душили, затыкали рот, лезли в уши. Но стоило Аврелию в один день, а вернее в одну ночь, непроизвольно направить мысли в другое русло—вот уже отростки прогибались под властным словом Мозга. Аврелий сам для себя решил, что отныне «руки» его не побеспокоят. Встретившись вновь с ними, он сказал в мыслях: «Надоели! Слабо вам подрочить мне, мрази?». Сказал он это больше для шутки, чтобы приструнить видения, но был невероятно поражен тем фактом, что в действительности «руки» мгновенно сконцентрировались вокруг паха и начали дрочить. «Охренеть»,—только успел подумать он и кончил. Так он не кончал еще никогда. На утро мать огрела его метелкой, прикрикнув: «Идиот!». С того дня Аврелий крепко уяснил, что, во-первых, «руки» подвластны Мозгу, а значит всякое его решение имеет на них воздействие, а, во-вторых, кончать нужно аккуратно. Ночи стали для Аврелия днями, а дни ночами. Это время вообще Аврелий окрестил про себя периодом Просветления. С годами, правда, желание использовать «руки», как средство неуемного мастурбирования, у Аврелия почти совсем иссякло, а впоследствии и Катерина возобладала над его сознанием таким обратно-катализаторным образом, что духовное озарение перевоплотилось скорее в примитивную надобность, которая от первоначального замысла давно отошла. А Катерина всего того и знать не знала, окрыленная внезапно свалившимся на нее счастьем; боготворила Ханса и терпеть не могла Титова просто потому, что он напоминал ей ее покойную бабку и при входе никогда не вытирал ноги о тряпочку. Только сказать об этом она всегда боялась.                                          *** Аврелий возвратился с работы опустошенным не только в желудке, но и в голове. На языке у него крутились прилипчивые фразы-болванки, от которых не было покоя мозгам. «Не исправлю тебе неуд, Короленко, не исправлю, идиот. Хоть на руках пройдись, ни в жизнь не исправлю. И ты, Пакрутин, от меня не отделаешься за ябедничество Гогману. Сохранились у меня еще палки папенькины. Не все же им без дела ржаветь». Последняя мысль особенно взбодрила Аврелия, и даже не столько от того, что несчастный Пакрутин должен был почувствовать на себе прочность довоенных шпицрутенов, сколько от того, что сам Титов вдруг содрогнулся, вспомнив как ими хлестали его однажды в шестнадцать лет. С такими мыслями Аврелий ввалился к себе в комнату, заговорщицки глянул на кровать и, определив, что работа может обождать часок-другой, улегся подремать. Во сне к нему пришли вдруг вновь «руки» и Аврелий, улыбнувшись, велел им его обнять. Ханс давно уже караулил Аврелия на этаже, спрятавшись за шкапом, и, когда наконец увидел знакомую коротконогую фигуру в ободранном плаще фирмы «Швиден Зиль», которые сбывали десять лет назад в Ашгате, мгновенно оживился. Он и раньше подстерегал Аврелия вечерами, но сейчас особенно, ради эксперимента. Этот эксперимент Ханс хотел провести еще неделю назад, но тогда Аврелий заметил его и вышло все мало того, что совсем не как немчинец планировал, так еще и очень неприятно для обеих сторон. Ханс с тех пор зарекся быть осмотрительнее. Только заприметив Аврелия, он весь подобрался и вжался в стенку. Обождал двадцать минут до храпа. Приоткрыв дверь, Ханс ручейком просочился внутрь и, согнувшись в три погибели, доковылял до кровати. Он знал, что Аврелий спал крепко; чересчур крепко, уж если ему удавалось заснуть с первого раза. Тогда, достав бледный шприц, украденный у медсестры, мальчишка попытался закатать штанину Аврелия до места раны, но, потерпев неудачу, передумал. «Ну и ширные ше у вас ляшки, гер лехрер». Вздохнув, Ханс расстегнул ремень Аврелия и приспустил штаны. Рана все еще краснела припухлостью. «Зер гуд»,—улыбнулся мальчишка. Аврелий зашевелился во сне и, сонно всхрюкнув, прошелестел: «Что же вы делаете, дураки...Я же вам сказал, что теперь без этого...самого». Когда Аврелий все-таки смолк, Ханс с  осторожностью вновь склонился над кроватью, щелкнул по шприцу и воткнул длинную иглищу прямо посреди бордовой мякоти, которая не успела еще обрасти коркой. Прозрачная жидкость залилась под кожу. Прошло десять минут, затем еще десять и еще пять, прежде чем Ханс, бледный как мертвец, тихонько вскрикнул снова «зер гуд», закусил губу до крови и чуть не упал без чувств на пол. В последний момент, стукнув себя по голове, мальчишка вылетел в коридор, закрыл дверь и залег без вылаза на чердаке на несколько дней. Ранка у Аврелия пропала без следа.                                *** Когда Аврелий проснулся и обнаружил себя спящим с расстегнутыми штанами, что-то из далекого-далекого детства вдруг явственно предстало перед его глазами, кинуло прожигающую насквозь тень и так там и увязло, не найдя, куда бы ему можно было обратно деться. Ситуация оказалась катастрофической, потому что поставила Аврелия перед фактом неприятным и довольно обидным: «руки» его слушаться перестали.