Two Cut Sunflowers

Out in the marsh reeds

A bird cries out in sorrow,

As though it had recalled

Something better forgotten.

 

- Ki no Tsurayuki.

За те десять лет, что Сугуру отказывался открыто взглянуть в глаза воспоминаниям о Сатору, мысли о нем не покидали его ни на одну секунду. Несмотря на то, что он старался отгородиться от всех дней, которые они провели вместе, у него не хватало сил остановить мимолетные осколки памяти, обрывочные и зыбкие, дававшие о себе знать в странные, неожиданные моменты. Соблазн обернуться и снова посмотреть на белую, всегда не того оттенка, вспышку при повороте за угол. То, как его глаза задерживались на всем голубом минутой дольше. Случайный привкус чего-то сладкого, сладкого настолько, что аж тошно. Сугуру помнил. Он помнил все. Отрезав конечность, он не забыл о ее тяжести. Не перестал пытаться сжать пальцы, которых у него уже не было. Уход ничего не изменил. Сатору отказывался отпускать его даже после смерти. — Сатору? Он старается заглянуть Сатору в лицо, стоя коленями на обломках. Он видит его черты лица, знакомые тени. Возможно, это не лучшая идея — ставить себя в уязвимое положение, когда последнее воспоминание Сатору перед запечатыванием именно такое. Но защищать себя в такой момент неправильно. Он делает шаг вперед, но Сатору все еще не реагирует. Не поднимая головы, он смотрит на Сугуру. Сугуру не знает, чего ждет. В поразительной небесной голубизне глаз Сатору нет ни страха, ни злости. Ни теплоты. Ни даже печали. Он просто моргает один раз. Второй. На его лице написано непринужденное безразличие. Сатору не смотрел на него после того случая почти пятнадцать лет назад, и его вновь обретенное сердце словно замерло и заколотилось, причем одновременно. — Где я? И кто ты?

***

Увести его из Сибуи оказалось на удивление просто, учитывая, что при первой их встрече в качестве незнакомцев Сатору решил сначала наброситься на него, а потом уже задавать вопросы. Однако он все равно следует за Сугуру, может быть из любопытства, а может из замешательства. Он все такой же самоуверенный и раздражающий, как и в пятнадцать лет, и все время косится на Сугуру с тем же немного отстраненным и любопытным взглядом своих прекрасных глаз. Это первое воспоминание Сугуру о нем. Его глаза. Такие красивые. — Ну так кто ты, а? Ты не сказал, — в голосе Сатору больше не было того тепла, не покидавшего его даже в тот день, когда он убил Сугуру. Сквозь боль Сугуру смотрит на него с теплотой, которой не ощущает. — Я уже говорил. Мы были друзьями. Сатору обдумывает это. — Были? А сейчас? Не то чтобы меня это волновало. Если бы ты был настолько важным, я бы тебя запомнил. Мы действительно были друзьями, или ты так говоришь просто потому, что знаешь, кто я такой? Кто угодно поступил бы так. Я не могу тебя винить. Он громко смеется, показывая невосприимчивость к гибели и крови, заливающей переулки Сибуи. Но Сугуру все равно считает, что он до смерти красив, и думает: «Это то, во что я влюбился». Снаружи же он закатывает глаза, даже если по ощущениям он словно разрывает собственное сердце на части. — Будь благодарен, что я не воспользовался шансом и не бросил тебя там, где нашел. Он отводит Сатору обратно в школу. Полминуты Сатору смотрит на детей, которые пытались освободить его на протяжении этих девятнадцати дней; рассматривает шрамы от ожогов, пустоту на месте, где должна быть рука, повязку на глазу, с минимальным вниманием, будто зашел за покупками. Когда парень с персиковыми волосами — Юджи, Итадори Юджи, Сугуру знает из воспоминаний своего похитителя — делает шаг вперед, Сатору вздергивает бровь и отступает назад. — Что это за дети? Ты их знаешь? Сугуру чувствует, как сжимаются его кулаки. Он и забыл, насколько поначалу его злило банальное отсутствие у Сатору такта. Парень, Итадори, спотыкается. — Сенсей?.. Прежде чем Сатору откроет рот, чтобы сказать что-нибудь еще более ужасное — Сугуру видит, как его губы опускаются вниз, пытаясь соотнести обращение с пустым местом в голове — Сугуру поднимает руку, останавливая его. — Где Сёко? Ученики Сатору, словно стена из щетинистых, злобных опасений, разрываются между тем, чтобы наблюдать за ним с нарастающей паникой, и тем, чтобы решить, не стоит ли им сначала попытаться его убить. Девчонка Зенин, та, что со шрамами по всему телу, первой выходит из-за стены и оказывается перед Сугуру. — Что за херню ты с ним сделал? — спрашивает она, приставив проклятое копье к его горлу. Сугуру смотрит на нее с безразличием. — Мы уже это проходили, как мне кажется. У меня и тогда не было времени, чтобы тратить его на болтовню с тобой, а сейчас тем более. Приведи сюда Сёко и, возможно, получишь ответы. Рядом с ним Сатору, который до сих пор с любопытством наблюдал за всеми, тихо насмехается над этим разговором. От этого Сугуру немного подташнивает. Отвали от моих учеников, Сугуру. — Где, черт возьми, Сёко?

***

Сёко затягивается сигаретой и смотрит прямо на него сквозь дым. — Вынуждена признать, вы оба чертовски действуете на нервы. Сугуру стоит, потупив взгляд. — Что с ним не так? — Ничего. Физически он в порядке. Никаких увечий. Ничего. Но вот здесь, — она стучит себе по виску, — абсолютная пустота. Или, по крайней мере, большая часть. Она наливает себе выпить, и Сугуру замечает, что темные круги под ее глазами двигаются словно живые. — Мне нужно обследовать остатки тюремного царства, чтобы быть уверенной, но на данный момент у меня нет для тебя никаких зацепок. Проклятая техника мало чем может ему помочь. — И это все? Он просто ничего не помнит? Сёко поджала губы, играя с прядью своих волос. — Не ничего. Он помнит, кто он. Он настолько же невыносим, как был… — На первом курсе. Я догадался. Сёко опустошает свой стакан одним глотком. — Это, по сути, возвращает его на пятнадцать лет назад или около того. Он не считает себя ребенком, но это тот момент, в котором он застрял. Перед… Ну, ты знаешь. Она жестикулирует в воздухе, глаза усталые. Перед тем, как они встретились. Перед всем. Назад в то время, когда Сатору был просто Годжо. Ничей друг. Даже ничья семья. Просто наследник, ресурс и божество. В одиночестве. Полном абсолютном одиночестве. Сугуру сглатывает, его горло как наждачка. — Он вспомнит? — Не знаю. — А его ученики?.. Сёко протяжно утомленно вздыхает. — Это я беру на себя. Они сидят в наступившей тишине, громкой и звенящей, пока Сатору крепко спит на одной из кушеток, повернувшись к ним спиной. Сугуру наблюдает за тем, как изысканно поднимаются и опускаются его плечи, и думает: «Вот как они оплакивали меня, когда я умер?» — Гето, — говорит Сёко, ее маленькая холодная ладонь опускается на его, будто в осуждении. — Сейчас он обуза. Сугуру немедленно вскидывает голову. — Что это блять значит… Сёко ударяет его тыльной стороной ладони. — Я имею в виду, что мы не можем оставить его здесь. Можешь представить, какой знаменательный день будет у высших чиновников, когда они поймут, что Годжо Сатору — это практически чистый лист, который можно заполнить, как им нравится? Ее голос понизился до шепота, Сугуру никогда его таким не слышал. — Гето, хоть он нас и не помнит, он все еще Сатору. Он все такой же идиот. Но если они поймают его сейчас, в таком состоянии, они превратят его, во что захотят. И он сделает, что они скажут. Сделает, потому что не представляет, что мог бы жить по-другому. — Он и до этого делал все, что они от него хотели. — Нет. Он делал то, что хотел сам. И делал он это из ярости. Он делал это, потому что не хотел, чтобы кто-то еще оказался в том же положении, что и вы, и если ты еще этого не понял, то вы оба еще более тупые, чем я предполагала. Сугуру чувствует, как воздух душит его горло, мир сузился до того места, где руки Сёко впиваются в его. — Послушай, Гето. Он все еще может начать сначала. Даже если он не помнит нас. Тебя. Или, может, это закончится тем, что он все вспомнит. Я не стану тебе ничего обещать, пока не пойму, что с ним происходит. Я знаю, что прошу многого, но мы не можем оставить его здесь. И я не могу рисковать, послав его домой одного. Сам он себя не вылечит. У него было несколько поверхностных ран, которые должны были зажить сразу, но он ничего с ними не сделал. — Что? Он… Как можно было забыть о таком? — Я не уверена, но, думаю, это потому, что он не помнит об инциденте, научившем его первым делом использовать обратную проклятую технику. После этого он постоянно использовал ее, так что не скажу, что он забыл, как это делается. Это все равно, что забыть, кто учил тебя кататься на велосипеде, но все равно помнить, как это делать. Он все еще может себя лечить, просто не видит в этом необходимости прямо сейчас. Вот, пожалуй, и все. Может, окажись он снова на пороге смерти, ему пришлось бы это сделать. Кто знает, — как всегда резко говорит она. Сугуру вздрагивает. — Ау. Это было жестоко. Сёко пожимает плечами, отпуская его руки. — У тебя бывало и хуже. Переживешь. Мне нужно, чтобы ты остался с ним. Дай знать, если что-то пойдет не так. Этот идиот, — она бросает взгляд на спину Сатору, — этого не сделал бы. Не когда он даже не знает, кто я такая. — Почему ему нужно идти со мной? Меня он тоже не знает. Почему ты просто не… Не знаю, не пошлешь одного из этих сопляков с ним? — спрашивает он, зная, что скорее пожертвует собой, чем снова позволит отнять у себя Сатору. Сёко усмехается, вставая. — Пожалуйста. Они уже настрадались. Все равно ты был единственным, кто мог его выносить в последний раз, когда он был таким, — она замолкает на секунду, обращая внимание на Сатору. Ее взгляд смягчается, становясь более печальным. Очень странно видеть Сёко такой, но, опять же, когда Сатору был рядом, Сугуру никогда не мог подолгу смотреть на кого-то кроме него. Наверное, она всегда видела их именно так. — Нет никакой причины менять это сейчас. Она поднимает свой пустой бокал и пожимает плечами. — Он весь твой.

***

Сатору проспал весь день. Ни один из его учеников не пришел его проведать, после того как Сёко ушла, так что она, наверное, с ними поговорила. Сугуру сидит возле кровати, закинув ногу на ногу, опустив подбородок на локоть, пытаясь заглушить гул помех в голове, когда лицо Сатору, поднявшись, оказывается прямо напротив его; личное пространство, будь оно проклято. Он не видит ничего, кроме яркого, яркого голубого цвета, а белые пряди щекочут лоб. Он пугается и чуть не падает, глубоко вдыхая запах пыли, паутины и снега. — Ты все еще здесь. Не впечатленный, Сугуру вскидывает бровь. — Ага. Какие-то проблемы? Сатору отодвигается, оставляя его в холоде. Он опирается на руки, ухмыляясь Сугуру: — Не-а. Как я и говорил, мне все равно. Делай, что хочешь. Я уже могу идти? Не хочу, чтобы та страшная женщина снова пришла и накричала на меня. В ответ Сугуру взрывается смехом. — Что тут смешного, а? — Ты думаешь, она страшная? Сатору пожимает плечами — А ты нет? «Это тупик», — думает Сугуру. — Знаешь, она тоже твоя подруга. — Да, да. Для моих друзей вы, ребята, очень загадочны. Ты, — он тычет светлым тонким пальцем в переносицу Сугуру, — еще даже не сказал мне своего имени. Он говорит угрюмо, как ребенок, довольно успешно притворяющийся беззаботным. Сугуру чувствует, как смех душит его. — Я Гето. Гето Сугуру. Сатору секунду молчит, наклонив голову. — Сатору, — наконец говорит он. Без улыбки, но не враждебно. — Годжо Сатору.

***

— Почему это я должен идти домой с ним? Я не инвалид. Вы вообще в курсе, кто я такой, леди? — Я расчленю тебя прямо на этом операционном столе, если ты не станешь меня слушаться, придурок. — Эй! Кто ты такая, чтобы называть меня придур- Сугуру встает между скальпелем Сёко и раздраженным лицом Сатору. — Сатору. Сатору, который зло пялился на Сёко из-за плеча Сугуру, направляет на него всю силу своего взгляда. «Это мило», — думает Сугуру с ничего не выражающим лицом. Словно оскалившийся большой кот. — Что? — Конечно ты можешь пойти домой в одиночку, если хочешь, — а после паузы как ни в чем не бывало добавляет. — Ты знаешь, где живешь? За его спиной Сёко уронила скальпель, задыхаясь от смеха.

***

К тому времени, как они добрались до дома Сатору, юмор уже выветрился, и Сугуру чувствовал усталость в каждой косточке. Сатору молчит, мрачно глядя на свой дом, будто не узнавая его. Потому что он действительно не узнает. Когда стало понятно, что он не сдвинется с места, Сугуру посмотрел на него. — Хочешь вернуться в свое поместье? — спрашивает он, несмотря на то что не знает, как отреагирует клан Годжо, если появившийся у них на пороге наследник окажется жертвой амнезии. — Нет, — немедленно отвечает Сатору. — Это не мое поместье и никогда им не было. Он идет вперед, не дожидаясь пока Сугуру последует за ним, и Сугуру впервые видит Синдзюку так, как это делал Сатору. Дом Сатору встречает их со всей неловкостью, с какой незнакомец открывает двери перед чужаками. Внутри тихо, просторно, грозно и пусто. Стол у двери покрыт тонким слоем пыли, который остается на ладони Сугуру, как свежая краска. Воздух спертый, тяжелый от пыли и солнечного света, который не может пробиться сквозь задернутые шторы. Сатору замешкался у подножия винтовой лестницы, рука застыла на полпути к перилам. Он так и не дотронулся до них, плечи напряжены. — Что-то не так? Сатору оборачивается к нему. — Я… Моя комната… «Оу, —Сугуру понимает, — он же не знает». Головная боль усиливается, и он понятия не имеет, как сказать Сатору, что он тоже не знает, где его комната. Половины из воспоминаний, потерянных Сатору, у Сугуру попросту нет. — Давай поднимемся на второй этаж. На этот раз Сатору ждет его; ждет, когда он шагнет первым. К счастью, первая же пустая спальня наверху оказывается комнатой Сатору. Сугуру понимает это по не заправленной кровати. Единственная подушка одиноко лежит на полу. Сатору останавливается в дверях, оглядываясь, пока Сугуру входит, чтобы открыть большие окна. — Это моя комната? — Да. Тут нужно убраться, так что тебе придется мне помочь. Сатору игнорирует его ответ, проходя внутрь и останавливаясь около стола. Он подбирает стеклянное пресс-папье, внимательно осматривая его. Радуги преломляются в солнечном свете, который льется внутрь, когда Сугуру, кашляя, отдергивает пыльные занавески. Они отражаются в ослепительном блеске глаз Сатору. — Как долго я... — Девятнадцать дней. Сатору откладывает пресс-папье и с отвращением смотрит на свои теперь уже серые кончики пальцев. — Пыль собирается настолько быстро? Сугуру смотрит на улицу, любуясь полуденным солнцем. Голова болит, швы тянут кожу. Он чувствует, как проворачивается нож в том месте, где находится сердце. — Ага.

***

Сатору слишком вымотан, чтобы стоять; это может быть очередным побочным эффектом как тюремного царства, так и таблеток Сёко, поэтому Сугуру использует свободное время, чтобы осмотреться в его доме. Они не могут просто вслепую слоняться по нему, да и, кроме того, каким должен быть человек, чтобы не знать дом собственного друга? Последнее, что ему сейчас нужно, чтобы Сатору начал что-то подозревать и перестал доверять ему. Сугуру спускается в пустой зал. Идя по дому Сатору так, будто он знаком с этим местом, он чувствует себя хуже, чем когда существовал, ничего не зная о нем. Он никогда не любил врать Сатору. Никогда. По этой причине он не мог просто уйти, не говоря ему ничего, довольствуясь тем, что позволил ему поверить в правдивость какой-то лжи, которую он сам себе придумал, чтобы чувствовать себя лучше после ухода Сугуру. Может, это спасло Сатору от огромного количества боли, но никогда не ощущалось правильным. В этом не было ни капли уважения к тому хрупкому и прекрасному, что они построили между собой. «И до сих пор нет», — понимает Сугуру, открывая дверь за дверью, ведущие в такие же пустые комнаты, как и он сам. Даже если Сатору ничего не помнит, нельзя вот так врать ему. Он почти готов подняться наверх и разбудить его. Мы не друзья, я был твоим врагом дольше, чем другом, так что сейчас тебе стоило бы убить меня. Это было бы лучшим, что он мог сделать, особенно когда у Сатору нет воспоминаний о старых обидах. Но Сугуру этого не делает. Он просто закрывает одну дверь и открывает следующую, оставляя позади пыль и тишину. Он всегда был эгоистом во всем, что касается Сатору.

***

Он сидит на кухне, когда появляется Сатору, протирая глаза ото сна. — Еды? — Не сиди там, все же в пыли, — это все, что Сатору говорит вместо ответа, не отрывая глаз от курицы на сковороде. — Эй, Гето… — Сатору замолкает, будто пробуя слово на вкус. Его лицо выглядит так, будто он съел что-то горькое. — Нет, это… Мне так не нравится, можно называть тебя Сугуру? Я буду называть тебя Сугуру. Гето как-то слишком формально. Можешь называть меня Сатору, если хочешь. Сугуру переворачивает курицу, коричневая кожица хрустит, перед его глазами поднимается шипящий дым. Сердце колотится. Это просто агония. — Ты собирался что-то сказать? Сатору опирается на стойку. — Мы же должны быть друзьями, да. — Если хочешь. — И что это значит? Если хочу. — Это значит… Ты не помнишь меня, так? Как ты можешь дружить с незнакомцем? Сатору смеется, склоняя голову вбок. — Но разве не так все друзья начинают? Как незнакомцы?

***

— Расскажи мне о себе, — просит он, когда они садятся есть. — Нет. Тогда ты начнешь пытаться вспомнить. Тебе станет хуже. Сатору надулся, как четырнадцатилетний подросток, а Сугуру снова пытается вспомнить, с чего все началось. В этом он даже хуже Сатору. Дружба с ним ощущалась как переход зимы в весну. Сугуру не успел опомниться, как снег растаял, оставляя за собой почки и бабочек. Так же как любовь к Сатору была похожа на наступление лета: оно подкралось так незаметно, что он сам не понял, как солнечный свет захватил его целиком, заставляя все вокруг расцвести, повсюду аромат полей нарциссов. Сугуру просто любил. Он понятия не имел, когда это все началось. Как. Как. — Просто расскажи мне о себе. Колено Сатору случайно ударяется о его под столом. — Ой, прости. Сугуру закрывает глаза, солнце течет по его венам вместо крови. Он чувствует себя как бетон, оставленный под неумолимым полуденным зноем, дрожащим от далекого обещания бури, несмотря на то что позволяет солнцу проникать в свои трещины. Он всегда помнил это ощущение, но забыл, что оно чувствуется именно так. — Что ты хочешь знать? Даже если Сатору интересно, откуда шов на лбу Сугуру, он этого не озвучивает. Он на него даже ни разу не посмотрел после одного случайного взгляда за обедом. Вместо этого он удерживает Сугуру за столом, пока небо за окном из золотого превращается в розовое, а затем в оранжевое, с прикрытыми глазами и всем своим вниманием вслушиваясь в каждое слово, которое произносит Сугуру. Он до странного спокоен для человека с амнезией. Ни единая складочка между бровей не свидетельствует о том, что он пытается сопоставить то, что он слышит с тем, что происходит в реальности. Ни один изгиб лица не говорит о том, что это его вообще волнует. «Наверное, это ненормально, — думает Сугуру, — но опять же, с ним хоть что-то когда-нибудь бывает нормальным?» Он наклоняется к Сатору, дотрагиваясь до его лба. — Тебе пора в кровать, соня. Сатору моргает медленно, как кот. — Я не хочу спать, — бормочет он, зевая. Он бросает еще один вопрос, так же случайно, как выбирает кусочек пазла, чтобы проверить, какой получится картина, выстроенная в его сознании. — Где ты родился? — Осака, — он делает еще один глоток теплого чая. — Но мы переехали в деревню, когда мне было три. — Ты когда-нибудь возвращался домой? Да, на нашем втором курсе. Ты понравился моей маме с первого взгляда. Ты нервничал, но это ей тоже понравилось. Сатору провел пол-утра в тесной спальне Сугуру перед зеркалом, в панике выбирая, что надеть; его открытый чемодан лежал на кровати. Он помогал ей с обедом. Мама Сугуру заставила его чистить картошку. Сугуру поставил свою чашку. — Однажды. В старшей школе. Тебе действительно нужно ложиться спать, Сатору. Достаточно на сегодня. — Но… Сугуру уже встал, протягивая руку к нетронутому чаю Сатору. По всей видимости, он все еще ему не нравится, несмотря на свою невыносимую сладость. — Завтра. Можешь спросить меня снова завтра. Сатору откидывается на стуле, дуясь. — Ладно. Не говори. Как будто мне не все равно. В любом случае это не важно. Он делает это только из ребячества, из того самого свинского упрямства, которое не покидало его в подростковом возрасте, и Сугуру должен быть зрелым в этом вопросе — ведь Сатору не знает, не помнит — но он все равно замирает, сжимая пальцы вокруг чашки. Он думает о шестнадцатилетнем Сатору, с растрепанными волосами смотрящим на него в зеркало. О том, как смеялся над его растерянным лицом и говорил: — Все нормально, Сатору. Ты можешь надеть, что хочешь. Ты буквально проведешь весь день дома, и это же только мои родители… — Ты с ума сошел?! Это же твои родители! Я не могу надеть «что хочу». Что они обо мне подумают? Боже, они, наверное, уже считают меня странным… — Это потому, что ты и есть странный. Сатору пихает его локтем под ребра, за то, что он это сказал. Сугуру знает, что должен вести себя как взрослый. Сатору не помнит. Он не помнит. Но я помню. Помню. Помню. Помню… И слова Сатору все еще ощущаются ударом локтем под ребра. Выбивают из него воздух.

***

Он ожидает, что массивная подушка остановится в нескольких сантиметрах от головы Сатору, когда он опустит ее, из-за невидимой стены, отгородившей Сатору от всего мира. «От меня, наверное, тоже», — думает он, сглатывая горечь во рту. Бесконечность Сатору не выталкивала его даже спустя десять лет после дезертирства. И сейчас… Подушка прикасается к голове Сатору. — Что за херня?! У Сугуру едва ли хватает времени, чтобы моргнуть, прежде чем маленькая ярко-красная вспышка энергии вырывается из руки Сатору по направлению к нему. Он инстинктивно реагирует, формируя барьер. Зеркало на комоде Сатору разбивается от волны энергии. Подушка разрывается пополам, наполняя комнату летающими перьями. Когда перья опустились на пол, Сатору вскочил на кровати, как кот, готовый к атаке. Его щеки покрывает хаотичный румянец, белоснежные волосы торчат во все стороны. Это уморительно. — Что за хуйню ты творишь? — Бужу тебя. Все, чем ты занимался последние две недели, был сон. Это странно. Сатору заметно расслабляется, но продолжает хмуриться. — А тебе какое дело? Я не просил тебя быть нянькой. Можешь уходить, если тебя это так беспокоит. Сугуру подбирает остатки разорванной подушки. — Одевайся. Мы идем кое-куда. — Чего? Я никуда не пойду. Сугуру вызывает еще одно проклятие: шестирукое, восьмиглазое, первого класса. — Давай, иначе пострадает твой дом. Я здесь не живу, так что мне все равно, если он будет разрушен. — Я… Ты не можешь запугать меня этим! Ты вообще знаешь, кто я такой? Я не… — Знаю. Я в курсе, кто ты. А вот ты нет. Не до конца. И это не то, от чего тебя может спасти сон. Мы выйдем на улицу, нравится это тебе или нет. У тебя десять минут, чтобы одеться. Сатору молча шокировано смотрит на него с приоткрытым ртом. Он пытается что-то сказать, но только снова закрывает рот. Проклятие стоит рядом с Сугуру в дверях, когда тот, наконец, отзывает его. — Ну и куда мы пойдем, а? Не то чтобы я еще что-то помню. Я никуда не иду, — его голос звучит немного по-другому, с оттенком неуверенности, спрятанным за упрямством. Никто другой бы и не заметил, но Сугуру провел всю жизнь, вспоминая каждую интонацию этого голоса. — Я даже не помню, какие места мне нравились. Если нравились вообще… — он задумался и перешел на бессвязное бормотание. «Так вот в чем дело», — думает Сугуру. — Нравились. Было много мест, которые были тебе по душе, Сатору. Пошли проверим, точно ли ты их не помнишь.