Two Cut Sunflowers

Пальцы Сатору сжимаются в воздухе в поисках чего-то, за что можно ухватиться. Кончик пальто Сугуру буквально в сантиметре от него, но он не хочет сокращать расстояние. Сугуру знает, что он не станет, если только не будет моста, который удержит его от падения. В качестве перемирия он переместился ближе к Сатору и позволил шерсти провести по костяшкам его пальцев. Сатору не обращает внимания на этот жест, но читавшаяся в его позе жесткость постепенно исчезает, даже несмотря на то, что его взгляд остается прикованным к светящемуся розовому меню над стойкой. Он выглядит беспомощно запутавшимся, прикусывая уголок губы. За темными тенями его взгляд бешено перемещается из одного угла меню в другой. Он точно такой же, каким был пятнадцать лет назад. Поэтому Сугуру задает ему тот же вопрос, что и тогда. Очень осторожно, маскируя озабоченность наигранной непринужденностью. — Слишком большой выбор, да? Не можешь определиться? Тогда Сатору оборачивается к нему, и, боже, Сугуру чувствует, как сжимается его сердце. Господи. Его до невозможности голубые глаза широко распахнуты, из-за чего он выглядит немного потерянным. — Я… Я не… Не успев опомниться, Сугуру сокращает неизмеримое расстояние, остававшееся между ними. Он чувствует, как его дергают за край пальто, но ничего не говорит об этом. — Давай я выберу за тебя. Сатору подвигается к нему так, чтобы их руки соприкасались. Это было самым долгим их соприкосновением с тех пор, как Сатору вернулся, хотя оно даже не считалось. — Какая… Какая на вкус малина? Сугуру хмыкает, чувствуя, как его сердце разрывается от неуверенности, сквозящей в голосе Сатору. Он уже и забыл, как тот целую жизнь назад спрашивал: «А что такое клубника, Сугуру?» — с такой же интонацией. Иногда ему кажется, что из них двоих амнезия именно у него, учитывая, сколько всего он забыл. Каждое воспоминание он считал своим. Он мягко смеется: — Хочешь выяснить?

***

Как оказалось, Сатору все так же не нравится малина. Он отказывается доедать свой блинчик после первого же укуса, так что Сугуру приходится помочь ему. Напротив него, прижавшись боком к большому окну, Сатору борется с шоколадом и клубникой, с тоской глядя на чернику. — Это блюдо очень вкусное. Мы только недавно добавили его в меню, — говорит их официант, и взгляд огромных блестящих глаз Сатору впивается в Сугуру. — Нет, на сегодня достаточно, — Сугуру игнорирует, как этот взгляд пробирается под кожу, выворачивая из него душу, и оборачивается к официанту с самой обворожительной улыбкой, на которую способен. — Мы придем снова на следующей неделе. — Жестокий. Ты такой жестокий. Понятия не имею, как мы стали друзьями. Ты всегда был настолько злым? — ноет Сатору, когда они уходят. Его дыхание пахнет сахаром и терпкой клубникой; он находится достаточно близко, чтобы Сугуру мог чувствовать тепло, исходящее от его тела. Его пальцы подвигаются ближе, и, хотя Сугуру не может взять его за руку прямо сейчас, Сатору не отстраняется. После этого Сатору прекращает целыми днями сидеть, закрывшись в комнате. Будто открыв последним ключом последний замок, день, который они провели в блинной, становится отправной точкой. Это произошло так же внезапно, как и их школьная дружба; Сатору очень быстро отказывается от защитной позиции в пользу полной созависимости. И от этого сжимается сердце. Все еще безнадежно, безумно влюбленный, словно сорванный бурей лист, Сугуру следует за ним. Теперь Сатору, привлеченный на кухню запахом еды, присоединяется к нему за приготовлением завтрака. Сугуру перебирает рецепты: от традиционных блюд, которые он ел с детства, до разнообразных замороженных продуктов, которыми напичкан холодильник Сатору, и до безумно калорийных американских ночных кошмаров, которые Сатору, похоже, любит больше всего. Сатору сидит за столом, наблюдая за тем, как он готовит, и качая своими абсурдно длинными ногами, как ребенок. В основном говорит именно он, расспрашивая Сугуру о нем. Сугуру удивляется тому, что он все еще может рассказать уйму вещей о себе, даже после того, как тщательно вырезал все обугленные, сгоревшие кусочки своей жизни. Иногда Сатору молчит, задумчиво глядя в тарелку, мысленно находясь где-то далеко. Пока что он не заходит в гостевую комнату, где спит Сугуру. Но он часто задерживается у двери, будто гость в своем собственном доме, ожидая, когда Сугуру выйдет, чтобы поиграть в какую-нибудь дурацкую игру на до ужаса дорогой приставке. Они устраивают ночи фильмов. Сатору всегда выбирает ужастики, засыпая на середине фильма, и отказывается смотреть малоизвестные инди, которые нравятся Сугуру. Иногда они находят компромисс и включают бессмысленные боевики или романтические комедии, заставляющие их смеяться и кричать ругательства прямо в экран. Однажды, к концу какого-то фильма про монстров, Сатору спрашивает, почти касаясь головой плеча Сугуру: — Эй, почему в моем доме нет ни одной фотографии? — Фотографии? — Ага, знаешь… Типа, наших и все такое. Моих. Воспоминания или что-то в этом роде. Не знаю. Все люди вешают фотографии у себя дома. Сугуру пялится в экран, размышляя, как лучше сказать ему о коробке под кроватью в гостиной, заполненной униформой, одеждой, которую он не помнил, единственной резинкой для волос и сотней старых Полароидов. Все это Сугуру, Сугуру, Сугуру… — Сёко сказала, что они плохо на тебя влияли бы. Заставляли бы пытаться вспомнить вещи, которые ты забыл. — Ты постоянно рассказываешь мне истории. И это никогда не заставляет. Сугуру допивает остатки пива. Оно уже теплое и на вкус никакое. — Визуальные воспоминания другие. Они сильнее. Тебе пока что лучше их не видеть. Ответил он, бросив попытки объяснить, что фотографию, где они целуются на шестнадцатый день рождения Сугуру, не получится выдать за простую дружбу. У него не хватает слов, чтобы сказать, что он все еще чувствует вкус того торта и крошек печенья. Вкус губ Сатору, прикасающихся к его. Рядом с ним Сатору затихает, переключая внимание на финальные титры. — Знаешь, — Сугуру позволяет слову повиснуть в воздухе, словно протянутой руке. — Ты не можешь посмотреть старые фотографии, но… Сатору оживляется, при упоминании возможного «но». — Но?.. — Мы можем сделать новые. Если хочешь. Даже в темноте выключившегося телевизора невозможно сомневаться в том, что Сатору улыбается. — Сугуру! Они не обнимаются, но что-то сжимается внутри Сугуру, когда он смеется и отворачивается. — Убери эти глаза, Сейлор Мун. Я не хочу ослепнуть до тридцати. Сатору только игриво пихает его в лунном свете. В ребрах Сугуру что-то прекрасное снова вспоминает, как дышать.

***

Они покупают новую камеру. Один из этих модных, дорогих Полароидов яркого голубого цвета. Его выбирает Сугуру. — Опять голубой? — дразнит Сатору. — Это твой любимый цвет? — Ладно, тогда возвращай его сюда. — Ты не посмеешь! Я буду использовать его, пока он не сломается! Как только у него появляется камера, Сатору настаивает на том, чтобы ее опробовать, и тащит Сугуру за руку в парк около дома, в котором они часто бывают по субботам, чтобы Сугуру мог покормить уток, а Сатору устроить с ними молчаливую яростную схватку взглядами. — Сугуру, иди и встань там под деревом! Вздыхая и стараясь не улыбаться, Сугуру становится в красноватую тень березы. У ее верхушки пламенный пунцовый оттенок, наполненный ароматом ноябрьской осени. Опавшие листья всех цветов от оранжевого до желтого выстилают траву под ней. Они хрустят под кроссовками Сугуру, это очень похоже на прогулку по кусочкам полуденного солнца. Он засовывает руки в карманы, ожидая, пока Сатору настраивает камеру. — Улыбнись, придурок! Камера щелкает, выплевывая копию улыбки Сугуру, замершую во времени. И еще раз, он показывает пальцем на что-то у Сугуру за спиной: — Глянь, какая огромная белка! Когда он поворачивается, слышит щелчок камеры. — Попался!

***

— Как он? — Нормально, — отвечает Сугуру, глядя через плечо на Сатору, который сидит, скрестив ноги и нахмурившись, перед коробкой со старыми играми, которую ему удалось найти сегодня рано утром. — Нашла какие-нибудь зацепки? — Ничего. В тюремном царстве нет ничего, что могло бы заставить его потерять память. И никто раньше не покидал его живым, так что у меня нет никакого опыта в этом. — Поможет ли возвращение в школу? — Не думаю. Он только измучается, пытаясь вспомнить. Дети… не очень хорошо справляются. Конечно же. Сейчас он не сможет справиться с таким стрессом. Он же в порядке, да? Сатору достает старый Геймбой. — Да. Он же Сатору. Он всегда в порядке. — Верно. Так же, как и ты был тем летом, Мистер «Я в порядке, обещаю, я просто плохо сплю, Сёко»? — Ты… Ты помнишь это? — Это не у меня здесь амнезия. И, говоря об этом, он что-нибудь вспо… — Нет. — Ничего, да? — Ничего. Мне нужно идти, Сатору… — Гето, — шелестит голос Сёко на другом конце провода. — Да? — Новые воспоминания не всегда должны появляться из новых вещей. — Чт… — Позвони, если что-то случится. Она повесила трубку.

***

— Момо Дентетсу? — Что, испугался проигрыша? — С твоей-то амнезией? Ты хоть помнишь, как играть? — Ты!.. Сугуру первым срывается на смех, и скоро они вдвоем трясутся от хохота, стукаясь коленями. Сатору может этого не помнить, но Сугуру видит, что его неистовый, икающий смех ничуть не изменился. Достаточно громкий, чтобы спугнуть птиц, дремлющих в их гнездах. Достаточно яркий, чтобы пустить корни между ребер Сугуру. Он наблюдает за тем, как в уголках глаз Сатору образуются морщинки, а щеки розовеют. Что-то более хрупкое и новое, чем узнавание, снова появляется в его голубых глазах, когда их взгляды встречаются. Что-то вроде доверия. Все будет в порядке. В конце концов, ты тоже тут. Или начала.

***

— Он как-то изменился. — Извините, я вообще-то прямо… — Изменился как? — … здесь, не могли бы вы перестать делать вид, что меня нет? Сёко подходит и становится прямо перед Сатору. В таком положении ей всегда приходилось задирать голову, чтобы посмотреть ему в лицо. Приходится и сейчас. Хотя бы это не изменилось. Она прищуривается, и губы Сатору изгибаются в ухмылке, которая была бы соблазнительной и для любого другого, но для него она просто… — Сотри это глупое выражение с лица, — она замолкает, а затем берет его подбородок в свою маленькую, тонкую руку. Пововачивает влево. Вправо. — Ага. Он выглядит как-то по-другому. — Если это твой способ флирта… — Дело в глазах? — … то, прости, но ты не мой типаж… — Нет, они настолько же стремные, как и обычно… — Эй! Сугуру решает вмешаться, пока это не переросло в настоящую драку. В основном ради Сатору. Сёко могла бы прикончить его за секунду, если бы захотела. — Наверное, это потому, что ты его давно не видела. — Не-а. Он все еще выглядит таким же тупицей, просто… — ее глаза распахиваются. — О! До меня дошло! Эй, Годжо, что ты сделал со своими волосами? — Что… Я не… Она отступает на шаг и приглядывается к прядям, спадающим на лицо. — Ты больше не выглядишь как одуванчик. У Сатору отвисает челюсть. — Каким образом вы, ребята, вообще стали моими друзьями? Сёко пожимает плечами и успокаивающе похлопывает его по предплечью. — Не моя вина, что в детстве у тебя был дерьмовый вкус.

***

Две кружки пива, а Сатору уже подвыпивший, щеки алые, глаза потускнели, как увядшие колокольчики. — Амнезия никак не повлияла на твою устойчивость к алкоголю, да? — спрашивает Сёко. Она уже на пятом, удобно устроившись на диване и откинув голову на сгиб его руки. — Заткнись. Я с легкостью смогу перепить вас обоих. — Делай, что хочешь. Я не собираюсь потом убирать твою блевотину, — она сонно моргает Сугуру, который сидит у нее в ногах, и ее костлявые колени впиваются ему в плечо. — Это твоя работа. — Фу, нет. Сатору, дай-ка мне это… — говорит Сугуру и тянется за банкой пива, которую Сатору неуспешно пытается открыть. — У тебя начнется мигрень, и ты умрешь, так и не вспомнив нас. — Я и не хочу. Вы, ребята, жестокие, — хнычет Сатору, отбиваясь от его рук. Сёко фыркает в ладони, а затем переходит на тихий, приглушенный смех. Она прижимается к Сатору, пихая его, но он не отталкивает ее. Ее колени впиваются Сугуру в плечо будто ножи, когда он пользуясь случаем, выхватывает банку пива из неуверенных пальцев Сатору. — Верни! — Нет, — отвечает Сугуру, открывая банку с трещащим звуком. Он садится назад, используя колени Сёко как спинку кресла. Зажатая между ними, Сёко дрожит, волосы падают ей на лицо, плечи все еще трясутся от тихого, беззвучного смеха. Ее голова наклоняется вперед, и Сугуру замечает, как блестят ее слегка влажные щеки в свете лампы в гостиной и как она проводит рукой — украдкой и воровато — по лицу. Один раз, твердо и решительно… Он ничего об этом не говорит. Но он прислоняется к ней, и ее очертания запечатлеваются на них, как в старые добрые времена, а улыбки приглушаются тыльной стороной ладоней.

***

Сатору вылавливает флайер из больших пакетов с продуктами, прислонившись к кухонной стойке. — Сугуру? Что такое фестиваль? Спрашивает он, скользя взглядом по яркой брошюре. Сугуру откладывает яблоки, которые мыл, вытирает руки полотенцем и подходит к Сатору. Он прислоняется к его плечу, чтобы получше разглядеть красную бумажку, пока неразличимые символы не складываются в слова, которые он может прочитать. — Это недалеко отсюда, — он замолкает, дочитывая брошюру. — Хочешь сходить?