Two Cut Sunflowers

— Какая была моя любимая пора года? Возможно, зима? Или ранняя весна? День рождения Сугуру как раз тогда. Когда Сатору озвучивает это за завтраком, Сугуру только улыбается со своей половины стола, качая головой. — Ты никогда мне об этом не рассказывал, но лето всегда заставляло тебя улыбаться больше всего.

***

Лето. Лето. Начало лета; прекрасный, ленивый, солнечный день. «Как же лето красиво», — думает Сатору. То быстроногое и резвое, то полное неторопливого, знойного и золотистого жара, а иногда, что ему нравится больше всего, окрашенное в цвет теплого чая, тихое, снисходительное, благоухающее пением цикад. Еще рано, когда они идут на станцию. Там пусто, и они садятся на одну из темно-зеленых обшарпанных скамеек. Пока они ждут, Сугуру держит его за руку, подвинув ногу так, чтобы боковые стороны их кроссовок соприкасались. Свежего сладкого ветерка как раз достаточно, чтобы день не стал слишком жарким. Сатору медленно раскачивает их соединенные лодыжки, выглядывающие из-под светло-голубых закатанных брюк и длинных бежевых шорт, взад-вперед, подставляя солнцу. Приходит поезд, томный и медленный, практически пустой. — Давай наперегонки! И, возможно, потому что Сугуру помогает Сатору наверстать юность, о которой тот не помнит, он соглашается. Они гонятся друг за другом до ближайшей двери. Сатору опережает его и запрыгивает в ближайший вагон, протягивая руку Сугуру, чтобы тот взял ее. Когда Сугуру хватается за него, иррациональный мимолетный страх того, что он может этого не сделать, покидает Сатору. «Интересно, откуда он взялся», — думает Сатору, проталкивая Сугуру внутрь. Путешествие довольно короткое; деревья и дома превращаются в смазанную массу, как только они решают смотреть на лица друг друга вместо них. Когда поезд замедляется, объявляя их остановку, Сугуру реагирует первым. Сатору следует за ним, шаркая кроссовками по платформе, покрытой слегка прохладным высушенным мхом. Они уходят со станции, раскачивая руками в воздухе, словно дети на качелях. Окинава… громкая. Она наполнена жизнью, музыкой людских голосов, летним воздухом и не очень далеким запахом морской воды. Ему кажется, или небо действительно кажется более голубым, когда оно отражается в удивительно сиреневых глазах Сугуру? — Гляди, — показывает Сугуру. Сатору прослеживает его взгляд, восхищенный тем, что увидел. Пятью минутами позже они сидят на веранде тесной переполненной раменной на деревянной скамейке, держа фруктовый лед. Голубой у Сатору, а красный у Сугуру. Кончики их пальцев соприкасаются на деревянной поверхности. Они испуганно поднимают друг на друга взгляд, смущаясь, как пятнадцатилетки, и начинают смеяться. О, вот это Сатору забыл? Он не может вообразить как. Не может представить слово «любовь», не включающее в себя розовый на скулах Сугуру. В воздухе витает аромат горячего бульона, гречки и муки, теплой ветчины и ароматного нори. От этого его желудок приятно урчит; Сатору делает в голове пометку об этом причудливом очаровательном маленьком месте. — Мы часто тут бывали? — Только однажды. Их губы окрасились в цвет фруктового льда. Когда Сугуру наклоняется вперед, чтобы чмокнуть Сатору в губы, никто не смотрит и не произносит ни слова, кроме... — Мур-р-р-р… Они смотрят вниз. Это большая и пушистая кошка табби. Она вышла из раменной со стоящим трубой хвостом. Взгляд ее ярких сонных желтых глаз перемещается с Сатору на Сугуру. Она снова мяукнула, и к ней подбежала еще одна, серая, поменьше и тоньше. Они вдвоем обвивают ноги Сатору, прежде чем отойти и потереться о штаны Сугуру, мурлыча, когда он чешет их за ушами. В конце концов, убаюканные болтовней веселых голосов и громкими криками чаек, кошки засыпают под скамейкой, прижавшись к дереву. Сатору доедает свой фруктовый лед, Сугуру облизывает губы. Не в состоянии удержаться, Сатору наклоняется к нему, дотрагиваясь липкими от мороженого пальцами до его руки, и прижимается красными губами к нагретой солнцем щеке Сугуру. Автобус, на котором они должны были доехать до пляжа, немного опаздывает, но это не имеет значения. Они прогуливаются по оживленному рынку: Сатору повязывает браслеты на запястья Сугуру и пробует мягкие, липкие моти под ласковое ворчание о «неисправимом сладкоежке» от Сугуру. Разноцветные яркие ракушки болтаются на его запястьях. Сатору находит и надевает определенно ужасную соломенную шляпу с подсолнухом — из всего возможного — на ободке и завершающей образ яркой лентой, спадающей на плечо. Она абсолютно не сочетается с его мятной футболкой. И достаточно безвкусная, чтобы понравиться Сатору. Ему нравится как глаза Сугуру загораются весельем, а уголок губ приподнимается, когда он видит ее. Сугуру одет в однотонную белую футболку, которую он стащил из шкафа Сатору, волосы заплетены в хвост, челка обрамляет лицо. Когда он скептически поднимает запястье и трясет им, розовые и кремовые, и белые, и в коричневую крапинку ракушки ударяются друг о друга, красиво оплетая руку. «Он такой прекрасный, — думает Сатору, — и все равно хочет, чтобы я смотрел на него вот так вечность?» Они идут к автобусной остановке, толкаясь, смеясь ни над чем конкретно и вместе с тем над всем, что видят. И хотя ни один из них не собирается надевать розовые очки, Сатору полагает, что любовь действительно делает небо немного более голубым, а солнце — чуть более теплым. Или, возможно, дело в этом месте. Когда автобус подъезжает, они забираются внутрь, шутя и пихаясь. Они одновременно пытаются протиснуться в двери, застревая в проеме, и одно только это вызывает у них такой смех, что они чуть не падают в салон. Шляпа Сатору съезжает набок, и Сугуру поправляет ее, когда они занимают свои места. Даже если они коротко и сладко целуются за полями этой шляпы, никому не обязательно об этом знать. Скоро за окном становятся видны только белые и серые валуны на широком пространстве, скрывающие горизонт. Чайки, с криками кружащие в бескрайней синеве, взмахами крыльев смешивают песок и соль с воздухом. Даже отсюда они могут слышать шум прибоя, окантованного густой пеной. Сатору опускает голову Сугуру на плечо. Подняв на него взгляд, видит, как солнечный свет скользит по странному шраму на лбу Сугуру, и еще дальше, вниз по щеке и челюсти. Окинава очаровательна. Но нет ничего очаровательней Сугуру. — Давай уже, выходим! — кричит он, разворачиваясь. Он пинает гравий и срывается на бег, смеясь, когда слышит крик удивления с радости Сугуру. Звук шагов за его спиной заставляет его сердце биться чаще. Ветер уносит слова и смех, смешивая их с синевой неба. Сатору идет по желтой траве и неровным камням, пока его ноги не начинают погружаться в мягкий песок, а порыв ветра не бьет в грудь. Ему не нужны воспоминания, чтобы откуда-то знать, что Сугуру всегда догонит его; ничто в мире не сможет, но Сугуру особенный. Единственная половина его целого, которая нужна Сатору. У него перехватывает дыхание, и легкие наполняются острым соленым воздухом, это приятно. Очень приятно. — Эй, тупица, подожди! Притянутый тяжестью его голоса, Сатору оборачивается. Он бежит, смеясь и раскинув руки, но теперь уже в обратную сторону. Он думает, что, наверное, это плохая идея. Он может споткнуться о что-нибудь, упасть на песок, но, прежде чем это случилось, прибой разбивается о берег, и Сугуру догоняет его, хватая Сатору за предплечья. Вот тогда они и падают. Сатору поскальзывается, утягивая за собой Сугуру. Песок теплый. Местами он прилипает к рукам. Сугуру смотрит на него, со сложенными руками и подбородком на груди Сатору. Ракушки на его запястье дотрагиваются до его кожи. Приятное ощущение. Он остался бы в таком положении навечно, но Сугуру встает и протягивает руку. Он поднимает Сатору на ноги, а тот снимает с себя шапку, чтобы водрузить ему на голову. Они развязывают кроссовки и снимают носки, оставляя их в сухом пустом уголке среди камней. Сугуру постоянно ворчит о том, что это небезопасно и «что, если мы их потеряем, и придется возвращаться босиком, Сатору?». Сатору закатывает глаза и говорит: — Да никто их не украдет, а если и так, то ты же здесь, верно? Понесешь меня назад на спине. Из того , что он помнил — о жизни, полной ритуалов, силы и одиночества — Сатору никогда бы не подумал, что настанет день, когда самое страшное, что может с ним случиться, — это кража кроссовок. Это приводит его в восторг. Он почти надеется, что им придется возвращаться босиком. Что Сугуру все-таки пронесет весь путь назад. Это детская, немного глупая мысль. И абсолютно прекрасная. Они не держатся за руки, пока идут вдоль моря. Вместо этого кончики их пальцев соприкасаются и переплетаются, как лианы плюща. Утро в своем пике: солнце, ослепительная сфера света, которая, кажется, колышется от дуновения ветра.

***

Песок просачивается между пальцев ног Сатору. Он поджимает их, наблюдая, как образующиеся вмятины наполняются водой, и заливается краской, когда замечает, что Сугуру следит за ним. В такое время пляж практически пустой. Вдалеке две маленькие точки гуляют вдоль кромки воды. Должно быть, женщина с собакой. А кроме этого, они только вдвоем. Сугуру вглядывается вдаль, наблюдая за расстилающейся синевой, рождающей горизонт. Они не произносят ни слова, им это не нужно. Интенсивность его чувств к Сугуру настолько интимна и вплетена в его душу, что он знает: они могут пережить миллион мыслей, миллион разговоров, не делая ничего, кроме созерцания моря, соприкасаясь плечами. И они переживают. Когда они садятся на влажный, теплый песок, поджимая колени, Сугуру опускает голову Сатору на плечо. Сатору задерживает дыхание. Песок испещрен маленькими дырочками, окруженными жемчужинами песчинок. Из них выползают маленькие крабы цвета стекла, желтые или в крапинку. Некоторые спешат к ним, останавливаясь поодаль, когда чувствуют Бесконечность, и с любопытством наблюдают за ними, пока не приходит прибой, и они вновь мчатся в свои песчаные домики. Когда он переводит взгляд с них на Сугуру, тот уже на него смотрит. Именно такие моменты, тихие, внезапные и ошеломляющие, заставляют Сатору чувствовать себя совершенно потерянным. Даже то немногое, что он помнит о алтарной комнате в поместье, говорит о том, что он привык к пристальным взглядам, привык к шепоту, привык, что за ним наблюдают и на него смотрят, но… но… он не… Он не привык, к восхитительному чувству быть увиденным так, как видит его Сугуру. Он будто может смотреть прямо сквозь Сатору на его душу, и кто знает? Возможно, так и есть. Иначе почему Сатору в обоих жизнях смотрел бы на него с единственной мыслью: «Я люблю его». Если кто и может, то только Сугуру. Он смотрит на него так… так, будто Сатору живой, а не просто сильный. Так, будто он был создан, чтобы его любили, а не почитали. Сатору помнит, как его боготворили, но в глубине фиолетовых глаз Сугуру застыла тоска. Так, будто он смотрит на Сатору и видит только его. Не Годжо. Не наследника. Не собственность. А просто мальчика по имени Сатору, потерявшего память. Возможно, именно поэтому он дважды влюбился в одного и того же человека. Глаза Сугуру — первое зеркало, в которое Сатору заглянул, не ненавидя смотрящее на него отражение. Не думая — с Сугуру необходимость думать, останавливаться, беспокоиться исчезает, замененная желанием делать, действовать, наслаждаться — он поворачивается и прижимается к его шее в мягком поцелуе. Они сидят там, пока кружащие чайки не начинают удаляться в сторону, следуя за восходящим на горизонте солнцем. Становится теплее, солнце уже над головой, а бриз становится немного резче, принося аромат рыбы, соли и песка. Сатору уже привыкает к этим запахам, наслаждается ими. Это ошеломляюще. Это место. Это чувство. — Сугуру? — Хм? — Когда мы были здесь впервые, было так же? — …нет. — А как? Сугуру пялится на песок. — Как затишье перед бурей. Но все равно идеально. Потому что ты тоже был там. — Почему мы не вернулись? — У судьбы были другие планы. Сатору берет его лицо в ладони и целует. Сугуру на вкус как солнце, как песок и за всем этим скрывается горечь, которую Сатору полюбил как собственную, когда он раздвигает его губы и углубляет поцелуй. Когда желудок Сугуру издает громкое, нетерпеливое урчание, они решают встать на ноги. Сатору начинает смеяться, но его собственный желудок оживляется от этого звука и выказывает свои претензии не менее громким урчанием. Сугуру пялится на него. Сатору пялится в ответ. Они взрываются смехом. — Давай уже. Сугуру берет его за руку, и они идут назад к валунам. Браслеты на запястье Сугуру звенят приятной музыкой, и Сатору возвращает свою шляпу. Какой бы отвратительной она не была, ему нравится. Она уже приросла к нему, а еще она заставляет Сугуру улыбаться той самой прелестной широкой улыбкой, которую Сатору хочется целовать до конца жизни. К лучшему или к худшему, их кроссовки на месте. Сатору хмуро смотрит на них, бормоча: «Я же говорил, что они не потеряются», прежде чем взять и с неохотой надеть их. Сугуру, дьявол во плоти, насмешливо поднимает бровь, губы изгибаются в понимающей ухмылке. — Знаешь, Сатору, если ты хочешь, чтобы я тебя понес, можешь просто попросить. Раньше я делал это постоянно. Вау, внезапно оказывается, что Сугуру тоже умеет читать мысли. Сатору заливается краской, шипя: — Я… Не правда! Ты все придумываешь! Замолчи! Хорош смеяться! Они препираются весь оставшийся путь до остановки, ни на секунду не расцепляя рук. По одному участку скошенной, покрытой песком травы, Сугуру все-таки несет его, только для того, чтобы, как он говорит, "доказать тебе, что я все еще могу тащить твою тощую задницу куда угодно, ты, стручковый боб", и хотя Сатору очень обижается на то, что его сравнивают со стручковым бобом, Сугуру очень теплый, он прекрасно пахнет и... Это приятно. Приятно хотя бы раз в жизни иметь кого-то, кто способен выдержать его вес, даже когда ему говорят, что он должен нести на плечах вес всего мира. Он почти засыпает на обратном пути к городу, потому что стало намного теплее, и Сатору уже практически спит, когда Сугуру проводит большим пальцем по его запястью, тихо говоря: — Эй, Сатору, мы уже приехали. Он все еще произносит имя Сатору нежным, мягким голосом. Так, будто это что-то хрупкое, с любовью, словно это что-то, что он держит во рту в дали от всего мира. Сатору прижимается лицом к его плечу. Он обожает то, как Сугуру произносит его имя, и ему интересно, что он такого сделал, чтобы заслужить это. К тому времени как автобус высаживает их на оживленном перекрестке, они успели проголодаться. Уже слишком поздно для обеда, но до сумерек еще далеко. Оказавшись где-то между высоким солнцем и отдаленным шумом моря, все еще звучащим в ушах, они пробираются через маленький рынок по переполненному тротуару. Сатору чувствует песчинки в ботинках. Они прогуливаются по извилистой улочке, пробираясь сквозь безликую толпу. Сугуру движется со всей непринужденностью человека, который, по его словам, был здесь только вчера, а не пятнадцать лет назад. Сатору инстинктивно крепче сжимает его руку, незаметно отделяя их от окружающих Бесконечностью. Однажды Сугуру сказал, что ему не нравятся людные места. Пока они идут, взгляд Сатору притягивают сотни разных цветов и вещей в разных местах. Он настолько отвлечен, что даже не замечает, когда Сугуру останавливается. Вместо этого он делает еще два шага вперед, врезается ему в спину и, испуганный, позволяет Сугуру улыбнуться ему через плечо. — Рамен? — говорит он как раз в то время, как до Сатору доходит запах. И вот так завершается их день, в какой-то неизвестный час вечера, когда на небе только появляются первые бледные, пушистые розовые облака, в тесном киоске с раменом, у которого они задержались утром. Окруженные запахами ветчины, яиц и крахмала, они сидят, прижавшись друг к другу, переплетая лодыжки под старым изношенным столом. Миловидная пожилая владелица кафе выходит как раз в этот момент и ставит прямо перед ними полные дымящиеся миски. Глаза Сатору сверкают от предвкушения теплой еды, и Сугуру смеется, сжимая его руку. — Спасибо… — говорит он, улыбаясь женщине, и она тепло улыбается в ответ, ее глаза исчезают в складках морщин по бокам от них, а выражение лица наполненно любовью и дружбой. Затем она машет им, чтобы они продолжали есть, и возвращается на кухню. Еда просто восхитительна. Он втыкает палочки в яйцо, разрывая мягкий золотистый желток, и наблюдает, как он смешивается со светлым бульоном. Сугуру протягивает ему нори, и Сатору съедает его, ощущая на языке взрыв тепла, специй и уюта. Несмотря на то, что его любовь к острым блюдам не так уж сильна, Сатору нравятся яйца всмятку, и то, которое он крадет из миски Сугуру, оказывается сочным и вкусным. Оно кажется еще вкуснее, когда Сугуру хмурится, хлопает его по руке и ворчит, но все равно кладет вторую половину в миску Сатору. «Он такой простак», — думает Сатору, поражаясь. Завтра Сатору мог бы попросить у него солнце, и сначала тот бы ответил «Нет», затем позволил бы себя уговорить и в итоге возвел бы глаза к небу и со вздохом сказал: «Ладно, Сатору, можешь взять его». Когда Сатору наливает в тарелку Сугуру еще одну порцию острого соуса, тот смотрит на него отстраненно, с тоской. — Что случилось? — Ммм? А, ничего. Просто кое-что вспомнил. — Плохое или хорошее? Сугуру смотрит себе в тарелку, пряча глаза за паром. — Хорошее. Когда они уже уходят, натыкаются на худую серую кошку, которая дремлет за воротами, обернув вокруг себя хвост. Старушка говорит им, что ее зовут Чихиро, а ее подружка табби, Нотаро, внутри, мяукает и лазит по бабушкиным юбкам. Прежде чем уйти, Сатору гладит их обоих, обещая женщине вернуться и вооружившись дополнительной упаковкой свежих сладких рисовых пирожков, которые она им насильно впихнула. На дворе уже поздний вечер, когда они наконец покидают рынок и начинают двигаться в направлении станции. Пока они ели, прошел небольшой дождь, и, хоть сейчас небо и прояснилось, улицы блестят от влаги, пахнет мокрой землей, а поднявшийся ветер оставляет на их щеках и волосах запах соленой морской воды. Около станции внимание Сатору привлекает яркая желтая вспышка. Он останавливается, оборачиваясь. Тянет Сугуру за запястье. Пятью минутами позже они ждут на той же облезшей скамейке с холодными подлокотниками, соприкасаясь лодыжками. Сатору прижимает к груди массивный букет свежих подсолнухов, завернутых в белую бумагу и подвязанных яркой желтой лентой. Он опускает на них взгляд и прижимается щекой к нежным лепесткам. Цветы яркие, согретые вечерним солнцем и пахнущие дождем. Они ждут поезд в тишине. Дует ветер. Сугуру опускает голову Сатору на плечо. В такие странные, нереальные моменты Сатору иногда кажется, будто он живет во сне. Здесь, в тридцать лет, с руками полными подсолнухов, не имея ни малейшего представления о прошедших годах, заниматься чем-то настолько обычным, как ожидание поезда, кажется нормальным. Для Сатору нормально это… это… божественно. Он все еще не до конца верит в то, что кто-то вроде Сугуру его любит. И даже если раньше они не были влюблены, а Сугуру лжец, — просто превосходный, в таком случае — Сатору более чем доволен этой ложью, потому что все его правдивые воспоминания пахнут только запустением и одиночеством. Наверное, скоро снова пойдет дождь. — Ох, — шепчет Сугуру, глядя вверх, когда подъезжает их поезд, встречающий их шумом счастливых, теплых голосов и взглядами дружелюбных, незаинтересованных глаз. — Думаешь, будет дождь? Сугуру кивает. — Я тоже. И действительно, как только поезд подъезжает к их остановке, начинает моросить. Они выходят на сырую людную платформу, наполненную светом и звуками. Даже через голоса и гомон толпы, Сатору слышит звон браслета на запястье Сугуру. По пути в отель они натыкаются на небольшой храм и останавливаются, чтобы рассмотреть странное маленькое божество. Не чтобы помолиться. Сатору никогда этому не учился, а Сугуру, судя по всему, было все равно. Дождь крупными пыльными каплями падает сверху, почти как снег. Снег летом. Как странно. Словно потерять память и все равно снова отыскать предназначенного тебе человека. К тому времени как они оказываются у входа в отель, вся их одежда уже промокла. Волосы Сатору липнут ко лбу, а у Сугуру — к футболке. — Подержи-ка. Сатору отдает Сугуру букет. Это кажется ничтожным подарком для того, кто научил его жить, но Сугуру, кажется, не возражает. — Эй, Сугуру. Мы можем когда-нибудь вернуться? Улыбка Сугуру — одна из тех вещей, из которых делаются мечты. — Я уж думал, ты никогда не попросишь.

***

Сатору в одиночестве просыпается в пустой кровати от запаха еды. Его руки крепко обнимают пушистую подушку, и он стонет от ощущения солнечного света на лице и ноющего голода в желудке. У него и крошки во рту не было с того момента, как они вернулись. Сначала он устал, потом по какой-то непонятной причине слишком разволновался и, наконец, слишком беспокойным и раздраженным, чтобы быть способным на что-то кроме сна рядом с Сугуру, не желая ни на секунду выпускать его из виду. — Сугуру… — бормочет он вполголоса, не желая покидать кровать и не в силах оставаться в ней дальше, потому что Сугуру нет рядом с ним. Сатору приподнимается на локтях и недовольно смотрит на подушку, которая осмелилась попытаться его заменить. Он не может назвать точную причину, но что-то не дает ему покоя, если Сугуру нет в поле зрения. В таких случаях им даже не обязательно касаться друг друга. Если он продержался с Сатору так долго... — Ты даже вполовину не такая теплая, как он, — ворчит он на подушку. Она, оскорбленная, переносит его утреннюю хандру так хорошо, как только может. Из его живота снова слышится урчание, на этот раз более настойчивое. Сатору закрывает глаза и прижимается губами к одеялам. Они пахнут так же, как Сугуру по утрам. Как его полусонные теплые поцелуи, которые он оставляет у Сатору на лбу, когда просыпается. К тому времени как он провел в ванной около часа, смывая с себя запах путешествия, усталость и странные ощущения, уже половина третьего. Немного замерзший и сильно проголодавшийся, Сатору босиком направляется на кухню, влажные волосы прилипают ко лбу. Он зевает, словно огромный кот, потягивается и замирает с наполовину поднятыми руками — как человек, собирающийся впасть в своего рода экзальтацию при виде чего-то божественного, — когда его взгляд падает на Сугуру. Он стоит к нему спиной, кажущийся низким в своем безразмерном сиреневом пуловере, который выглядел бы абсолютно кошмарно на ком угодно, кроме него, мешковатых, выцветших джинсах и паре толстых, пушистых белых носков с маленькими уточками. Это носки Сатору. Он купил их месяц назад и ни разу не надевал. Вместо обычного пучка волосы Сугуру собраны в аккуратный конский хвост. Помешивая ароматный, пузырящийся карри, он напевает себе под нос мелодии какой-то дрянной поп-песни. Он такой, такой красивый. Не похоже, что он услышал, как Сатору вошел, напевая себе под нос, и выглядя уже совсем не так, как усталый, изможденный Сугуру год назад, глаза которого тускнели все больше, с каждым обращенным на него взглядом Сатору. Когда он смотрел на него и не узнавал. С острой болью Сатору задумывается, каково было Сугуру последние полтора года жить в его доме, заботясь о человеке, которого он любил, и который его не помнил. В одиночестве, даже если Сатору был с ним. Память — груз, который Сугуру нес самостоятельно, Сатору это знает. Здесь, на кухне, готовя и едя в одиночку за маленьким обеденным столом, в компании тишины и Сатору, который больше не узнает даже себя самого, занимающего стул напротив. Он вспоминает себя, вернувшегося в спальню, зарывшегося головой в подушки и пульсирующего от боли, когда он запускал руки в свой разум, доводя себя до слез ярости, в попытке вспомнить, словно забрасывая сеть в спокойное море только для того, чтобы она вернулась пустой или полной ненужных объедков. Еда, которую он проглатывал, не чувствуя вкуса, жаждущий вместо этого ощутить вкус любви. Любовь на вкус словно капли первого летнего дождя. Как призрачные проблески снов, не имеющих для него никакого смысла, но все равно заставляющих желать подняться с кровати и снова закинуть эту сеть в глубину собственного разума. Хотя бы ради случайного блестящего цветного осколка стекла, застрявшего в ней. Чего-то, что Сатору может подобрать и рассматривать в свете солнечных лучей. Оставить лежать на столе для того, чтобы вернуться позже. Голодный, он подходит к Сугуру, обхватывает его руками за талию и прижимается лбом к откровенно отвратительному лиловому свитеру. Сугуру даже не вздрагивает, продолжая работать с руками Сатору, обернутыми вокруг него, двигаясь так, будто он привык, что они действуют как цельный многоногий организм. Все, что его выдает, это намек на румянец, распространяющийся по шее. — Доброе утро. Хотя уже поздновато для утра. Хорошо спал? — спрашивает он, утыкаясь носом Сатору в щеку. — Мм. Ты оставил меня одного. Жестоко, — бормочет Сатору. Свитер Сугуру такой мягкий; Сугуру такой мягкий. Сатору вроде как хочется никогда его не отпускать. Было бы это странно? Возможно… Сугуру извивается в его руках, пытаясь достать синтими. Сатору изображает недовольство, он неохотно убирает одну из рук с талии Сугуру, чтобы дотянуться до верхней полки и помочь достать банку. — Крошка, — произносит он Сугуру в волосы, за что немедленно получает пинок локтем под ребра. — Придурок. Я тебе не крошка. Это ты просто жердь. И я в любой день могу разломить тебя пополам. Сатору не отвечает. Он уже практически снова задремал. Господи, как у него получилось протянуть вдали от Сугуру настолько долго, чтобы успеть потерять память? Учитывая, насколько он удобный, удивительно, что ему не приходилось таскать Сатору повсюду, словно репейник человеческого роста. Тихий смех Сугуру, словно бесконечный шум моря в раковине. — Ты голоден? Сатору кивает. Он слишком далеко зашел, чтобы стесняться того, как он цепляется за Сугуру, будто никогда не собирается отпускать — а он и не собирается — голодный, сонный, замерзший и беззащитный. Это просто Сугуру. Единственное место в мире, где Сатору не нужно притворяться. Где он не Годжо Сатору. А просто… Сатору. Принадлежащий Сугуру. Сугуру целует его в линию челюсти. — Что ж, ты пропустил завтрак, но у тебя еще есть время на обед. Сатору снова кивает, на этот раз даже быстрее. Еда! Он настолько голодный, что мог бы съесть даже тушеные кабачки. Или нет. Мда… нет. Определенно. Существуют вещи, на которые Сатору просто не способен, и он надеется, что Сугуру не будет его заставлять. — Сатору, отпусти… Отпустить? Сатору качает головой. Почему-то эти слова словно молотком бьют по сердцу. Он уже слышал их раньше? Может быть. Вся жизнь, которую Сатору помнил, была словно вращающаяся дверь, люди входили и выходили тогда, когда захотят. — Не-а. Сугуру протяжно и любяще вздыхает. — Как мы, по-твоему, будем есть, если не отпустишь? Ненадолго, — добавляет он, и Сатору, успокоенный, помогает ему накрыть на стол. Или скорее сидит на одном из стульев с кружкой чая, наблюдая за тем, как Сугуру работает. Еда прямо перед ним помогает принять, что это не просто сон со старыми воспоминаниями о Сугуру, наполняющем свою миску рисом и накладывающем карри. — Ты часто для меня готовил? — Не настолько, как хотелось бы. Карри насыщенного, глубокого цвета, с запахом, который сопровождает каждое оставшееся воспоминание Сатору из прошлой жизни. Не удивительно. Большинство блюд, которые он ел в детстве, были дорогими и безвкусными. Это карри теплого, матово-коричневого оттенка; мясо и овощи в нем с вкраплениями приглушенного оранжевого, желтого и зеленого цветов, расположенные на подушке из рассыпчатого риса. Мясо горячее, отваливается от кости, когда Сатору тычет в него пальцем, дымящееся и сочно-розовое внутри. Оно настолько ароматное, что Сатору понимает, что никогда в жизни не чувствовал себя таким голодным. — Сатору, хватит баловаться с едой. Сатору игнорирует это, наполняя его миску, потому что считает, что Сугуру взял слишком мало. После стольких приемов пищи в одиночестве — разделенных между ними в то время, когда они пытались преодолеть сложности между Сугуру, помнящим, и Сатору, не помнящим — одной мысли о еде в одиночку достаточно, чтобы убить весь аппетит. Сатору просто пялится на него пару секунд с внезапным желанием провести большим пальцем по блеклым кругам под глазами Сугуру, ощущая их изгибы. Тишина нарастает, растягиваясь, пока они едят, и наполняясь лучами послеполуденного солнца, которые просачиваются в окно. Теплый и ароматный пар от еды поднимается перед их лицами, будто зимние облака. Ноги Сугуру в носках покоятся на босых, замерзших ногах Сатору, согревая их. Есть столько всего, о чем им нужно поговорить: о настоящем, будущем, о том, что случится и как. Что будет, если Сатору так никогда ничего и не вспомнит? Он должен быть учителем, а даже не может вспомнить юные, добрые лица детей, которые продолжают его навещать, вежливые в своем терпении по отношению к нему, но с глазами полными печали. Сатору притворяется, но он же не слепой. Особенно ему приглянулся темноволосый ворчун, который в целом похож на деда, отказывающийся смеяться над всеми его шутками, колючий и торжественный, угрюмый, как дикий котенок. Он смотрит на него и, как и с Сугуру, чувствует непонятную боль. Он не знает, что с этим делать. Как вновь стать тем человеком, ради которого эти дети все еще его навещают. И что делать, если у него не получится. Будут ли они все равно приходить? Называть его Учителем? Ему нравится, когда его так называют. Немного ласково, но в основном с раздражением. То, как только самые близкие люди могут проявлять свою привязанность раздражением. Они ему приглянулись. Как большинству людей и свойственно. У Сатору всегда было доброе сердце, несмотря на дерзкую внешность. И ему не нужны были потерянные воспоминания, чтобы об этом знать. Или что делать, если воспоминания все-таки вернутся, а он все равно не сможет? Больше нет? Эта мысль пугает, как и большинство из них… Сугуру сжимает его руку, возвращая в реальность. — Ешь, Сатору, — говорит он. Когда он делает первый укус, мягкие зерна риса прилипают к нёбу, а густой карри попадает на вкусовые рецепторы, насыщенный и ароматный. Он осторожно, медленно жует, кусает нежное розовое мясо и овощи, достаточно мягкие, но не кашеобразные, достаточно хрустящие, но не недожаренные, именно такие, как любит Сатору. Идеально. С каждым кусочком Сатору понимает, что он все более голоден. Он набивает рот полными ложками, видя, как Сугуру наблюдает за ним. Щеки Сугуру немного напоминают щеки хомячка, когда он жует. Сатору никогда не озвучит эту мысль. Но это мило. Он облизывает губы, проглатывая прилипшие к уголкам рта кусочки. — Очень вкусно, — бормочет он, снова откусывая. Это лучшее, что он ел за последние полтора года. Сугуру улыбается ему: — Я рад. «Возможно, — думает Сатору, — будущее может подождать?»

***

Дверь ее офиса закрывается с мягким щелчком. Сёко прижимает руку к стеклу и смотрит, как он пытается дотянуться до нее сквозь тонкую преграду, разделяющую их. Будучи маленькой девочкой, она почти чувствовала его на своем лице, пробравшегося сквозь стекло, если плотно закрывала глаза и представляла, что он падает ей на щеки. Если бы ты действительно поверила, стекло перестало бы существовать? Смогла бы ты вновь почувствовать дождь? Сейчас уже сложно сказать. Тридцатилетний мужчина хмурится на облака, которым радуется трехлетний ребенок, хотя небо обещает дождь каждому. То, что можно увидеть в зеркале детства, обычно затуманивается, когда наступает тяжелый период взрослой жизни. И все же достаточно протянуть руку, чтобы вытереть его. Открой окно и смирись с тем, что, когда пойдет дождь, он принесет с собой молнию и гром. Эта мысль заставляет ее улыбнуться. Сёко уже долгое время не улыбалась искренне. Морось усиливается. Он ударяется о землю с ленивым звуком, сонный и серый, как и облака, из которых он льется. Как жемчужины, падающие на пляж. За окном она видит Сатору, идущего по школьному двору нагнув голову так, чтобы в глаза не попадал дождь, будто он забыл про существование Бесконечности. Под ярким белым зонтом она замечает лишь тень Сугуру. Вспышка света, он протягивает руку. Сатору ее принимает, и вот уже две пары туфель, блестящих от капель дождя, и две пары рук под маленьким белым зонтом. Этот зонтик такой белый, будто облако. Капли дождя скатываются по сверкающему барьеру Бесконечности, ударяясь о гладкую поверхность луж. Она видит, как их руки сближаются, пальцы переплетаются, зонтик покачивается на слабом ветру, наклоняется, когда один из них встает на носочки и закрывает их лица, словно облако, за которым прячется солнце, спящее и безмятежное. Она не может видеть их лиц или слышать их, но ей и не нужно. Одного взгляда на них достаточно, чтобы раскрасить дождь, придать ему цвет и заставить вспомнить о дружбе, которая когда-то существовала в этих стенах и за их пределами. Когда Сатору оборачивается, чтобы заглянуть в окно и помахать на прощание, Сёко машет в ответ, точно зная, что они к ней вернутся.

***

— Знаешь, была женщина, которая заботилась обо мне, когда я был моложе. Их, на самом деле, было много, но я помню ее. Она рассказывала мне много историй. Она сказала мне однажды, что невидимая красная нить соединяет тех, кому суждено встретиться. Мне было восемь. Я думал, что это вранье. И очень сильно хотел, чтобы это оказалось правдой. Можешь представить? Какая замечательная вещь, чтобы ждать с нетерпением! Красная нить. Моя собственная? Мой собственный человек? Несмотря на место, время и обстоятельства. «И у тебя однажды такой будет», — всегда говорила она. — Да? — Да. Я всегда хотел спросить ее: «У меня? Серьезно?». Но никогда этого не делал. Но хотел. И, я думаю, она была права. — А что, если она порвется? — Чего? — Что ты будешь делать, если она порвется? — Смешно, что ты у меня это спросил. Я задавал ей такой же вопрос. — И что она сказала. Тогда она улыбнулась, а сейчас Сатору прижимается щекой к щеке Сугуру, к его коже, вдыхая его запах и чувствуя натяжение нити. — Она может растягиваться или запутываться, тестируемая на прочность жизнью, временем и расстоянием, но, если ты однажды нашел ее, она уже никогда не порвется.

***

Это случается в дождливый день. Сатору проходит мимо него по пути в спальню, а Сугуру направляется к двери, выходя за продуктами. Коридор не узкий, но они все равно сталкиваются, скорее намеренно. Сатору легко дотрагивается до локтя Сугуру. — Возвращайся скорее. — Хорошо. Снаружи всего лишь небольшая морось. У стойки для обуви Сугуру замешкался, зашнуровывая кроссовки. Он поднимается на ноги. Сатору все еще стоит в коридоре, наблюдая за ним. Сугуру поворачивается, облокотившись на дверной косяк. — Сатору. — Да? Сугуру улыбается ему, прежде чем выйти. — Я люблю тебя. Сатору все еще улыбается из-за этого, когда Сугуру возвращается домой со слегка влажными волосами и руками, полными продуктов. Он забирает пакеты у Сугуру, кончики их пальцев светятся, когда они соприкасаются. — Я тоже тебя люблю. Настолько же просто, как дышать. Лицо Сугуру сияет. Так что Сатору пробует сказать это снова, и чем больше он повторяет, тем больше это заполняет его разум, растекаясь на языке. Это не сравнится с историями Сугуру о жизни, которую он больше не помнит. Это просто истории. Сатору слушает, но не может прочувствовать их как однажды. А это… Это не похоже на историю. Это что-то настоящее. Что-то за пределами памяти. Чем больше он это произносит, тем сложнее ему остановиться. Он не понимает, почему раньше такого не говорил. Он знает, что теперь просто не сможет этого не говорить. — Я должен был сказать первым, — говорит он, а Сугуру прижимает его лицо к своему плечу. — И ты сказал. Ты сказал первым. А я просто ответил.

***

— Любить тебя больно, — внезапно произносит он, взгляд скользит по словам на страницах. — Это все равно что быть разобранным на части. — Тогда почему ты это делаешь? — Потому что я нахожу такую боль прекрасной. Тебе так не кажется? Сугуру улыбается, опуская книгу и целуя внутреннюю сторону ладони Сатору. — Мне кажется, что с каждым днем ты становишься все более безнадежным романтиком. Это тебе не любовный роман. Сатору смеется, толкая его. — Боже, замолчи! Это неправда. Тебе не нужно быть романтиком, чтобы знать это, глупый. — Знать что? — Что все хорошие истории, когда-либо написанные в этом мире, всегда о любви.

The mists rise over

The still pools at Asuka.

Memory does not

Pass away so easily.

 

- Yamabe No Akahito