Two Cut Sunflowers

— Знаешь, моя мама заставляла меня надевать что-то подобное. Я помню это. Такого же цвета. И с белыми бабочками, — говорит Сатору, держа в руках тяжелую шелковую ткань. В его глазах, как и в голосе, ни капли радости. — Я не помню тебя. Зато помню вот это. Сугуру наблюдает, как шелк увядает, сминается, словно сухие цветы, в пальцах Сатору.

***

Когда они оказываются на фестивале, остатки мрачного настроения Сатору покидают его, прогоняемые холодным ветром. Колышущиеся фонари с золотыми и оранжевыми сердцами, проступающими сквозь их раскрашенные лица, растапливают лед его глаз, заменяя его тысячью маленьких солнц. Воздух тяжелый и пропитанный запахом масла. В этом аромате чувствуется множество различных вкусов: от морепродуктов и шипящего в десятках различных соусов мяса, до приторного запаха глазури и конфет. Запах ощущается при каждом вдохе, тает на языке, как сахар. Фестиваль всего в девятнадцати минутах езды от дома Сатору, и, когда они наконец-то решают там побывать на четвертый день недели, празднование находится в самом разгаре, а маленькие улочки заполнены веселящимися красиво одетыми толпами смеющихся и улыбающихся людей. Хватка Сатору на его предплечье слегка усиливается. Храм стоит на краю озера, берега освещены оранжевыми и кроваво-красными фонарями, бросающими отблеск на воду. Кажется, люди со всего города собрались в этом маленьком пространстве. Мужчины, женщины и дети заполняют улицы. По ослепительно освещенным улицам прогуливаются влюбленные парочки в парной одежде пастельных тонов. Весь навес заливает красновато-оранжевое сияние сотен тысяч фонарей, устойчиво покачивающихся на высоте. С каждым фонарем, посланным кем-то в небо со вздохом и молитвой о будущей доброй зиме, зажигается новая звезда. Небеса заполняются ими до тех пор, пока не становятся слишком яркими от сотен новых звезд, развевающихся на ветру. Красные и белые, и оранжевые, и розовые, покрытые кучей разных орнаментов, фонари освещают дороги, небо, воду. Вдоль улиц тянутся прилавки с вручную разрисованными бумажными фонарями. Лианы цветущей вишни. Кролики и жаворонки, бабочки и цветы; морские звери, похожие на змей, и небожители с поникшим взглядом. Массивные, подсвеченные платформы, задрапированные милями тяжелого, роскошного шелка, возвышаются над толпой, словно неповоротливые разодетые драконы, молча наблюдающие за людьми, стекающимися на их свет. Маленькие красные фонарики, словно рубиновые кисточки, раскачиваются в такт музыке барабанов. Сатору практически вибрирует от возбуждения, взгляд бешено бегает, пытаясь охватить все сразу. Это третий раз, когда Сугуру приводит его на фестиваль. И первый для Сатору. — Глянь сюда, — говорит Сатору, показывая на женщину, продающую бумажные фонари самых разных форм. Он увлекает Сугуру за собой, останавливая взгляд на больших, напоминающих лотосы. Сугуру наблюдает за тем, как он осторожно потягивает руку, кончики пальцев замирают над розовым бумажным цветком, будто он боится даже дотронуться. Ему интересно сейчас, как и было интересно в прошлом, насколько большую часть жизни удерживали от Сатору, прежде чем они встретились. И сколько он потерял, после того как Сугуру… — Давай. Он же не кусается, — вместо этого дразняще и ласково говорит он, наблюдая за тем, как щеки Сатору покрываются легким оттенком розового и, вместо того, чтобы немедленно съязвить в ответ, он наклоняется и складывает руки Сугуру в подставку. — Вот. Держи. Он без колебаний ставит свою хрупкую и красивую находку Сугуру в руки.

***

Сатору проголодался, дожидаясь фейерверков. Когда Сугуру спрашивает, чего бы он хотел, тот пожимает плечами и говорит: — То же что и ты. Что угодно. Может, что-нибудь сладкое. Он все еще ждет возле маленькой лавки, полной ярких, пастельных плюшевых игрушек, когда Сугуру возвращается, но больше не в одиночестве. Сугуру останавливается на полушаге, сладкий и аппетитный запах от тайяки и якитори в его руках становится горьким и тошнотворным. Его голод исчезает, сменяясь ощущением, будто у него что-то застряло в горле. Сатору стоит спиной к лавке, скрестив руки на груди. Сугуру не может разглядеть его лица, но он видит темноглазую темноволосую красивую женщину в кимоно с крупным узором карпов кои. Прядь волос перекинута через плечо. Сверкающий алый цвет ее улыбки, когда она говорит. Ее рука почти касается руки Сатору. Она выглядит очарованной, ее взгляд отрывается от голубых глаз Сатору только чтобы случайно оказаться на его белоснежных волосах. Сугуру делает шаг вперед, как только Сатору шагает назад. Любой смотрящий на них увидел бы практически неземной красоты мужчину, возвышающегося над не менее прекрасной женщиной. Увидел бы, как благодаря росту Сатору кажется, что он смотрит на ее лицо сверху вниз; непринужденная поза, тело наклонено так, чтобы заслонять ее, из-за волос не видно выражения, с которым он на нее смотрит, лишь часть блестящих глаз видна из-под очков и кажется, будто это намеренно. Подумал бы, что они флиртуют. Они не увидели бы, что делает Сугуру, когда сокращает оставшееся между ними расстояние. Стиснутая линия челюсти. То, как пальцы Сатору сжимаются на его собственном предплечье, когда их с женщиной руки разделяет пара сантиметров. Его отстраненный взгляд, говорящий о том, что он не слушает, что он уже даже не здесь, стараясь отстраниться от того, что он не хотел бы испытывать. То, как он поджимает ноги и прикусывает губу. Пятнадцатилетний Сатору говорит: «Тебе не стоило меня пугать. Мне не нравится, когда меня так трогают.» Сугуру втискивается в пузырь пространства, который Сатору всегда держит для него открытым. — Сатору? Потерянный взгляд мгновенно покидает его глаза. Он моргает, и это все равно что наблюдать за тем, как человек просыпается от плохого сна, понимая, что это был всего лишь кошмар. Сон. Он стискивает предплечье Сугуру достаточно сильно, чтобы причинить боль, и поворачивается к женщине, ослепительно улыбаясь. — Мой друг здесь. Тот, о котором я вам говорил. Нам уже действительно нужно идти, спасибо за разговор, пошли, Сугуру… Прежде чем Сугуру успевает хотя бы улыбнуться озадаченной женщине, Сатору уже тянет его дальше, взгляд сфокусирован на противоположном направлении. — Слава Богу. Я уже думал, что умру. Сугуру не может справиться с соблазном обернуться и поглядеть на женщину в последний раз. Он не видит ее яркого кимоно в толпе и ком в его горле расслабляется, пока не пропадает совсем, сменяясь смехом, когда он нежно поглаживает Сатору по плечу. — Она была симпатичной, разве нет? — Понятия не имею, — поразительно честно отвечает он. — Я на нее практически не смотрел. — Нет? — Нет. Я искал тебя. — Знаешь, здесь полно других людей. Таких, которые могут тебя заинтересовать. Собственно, в том числе для этого нужны фестивали. Сатору закатывает глаза, принимая тайяки из рук Сугуру. Он просовывает свою вторую руку в сгиб руки Сугуру, и тот старается не думать об одновременном восторге и муке, которые испытывает от этого жеста. — Ну же. Ты обещал показать мне фейерверки.

***

Уже прошла неделя, а Сугуру все не может отойти от инцидента. Когда он наконец-то звонит Сёко с просьбой о встрече, она не очень-то рада, но эта мысль гложет его, разрывает на части последние десять лет, и ему нужно, чтобы она поняла. — Смотри, раз он забыл, не думаешь, что ему лучше просто отпустить это и жить дальше? Он бы никогда не смог, если бы помнил. Он и не мог. Ты знаешь, что не мог. Ты видела, что из-за этого случилось. У него… у него есть остаток жизни, — он сглатывает кислоту, застрявшую в горле. — Он может найти кого-то, Сёко. Он может… Он не может заставить себя произнести это, несмотря на то, что это мучило его в разные моменты в течение последних одиннадцати или около того лет. Он может найти любовь. Он может влюбиться снова. И на этот раз не в меня. Даже если он уже знает, всегда знал глубоко в сердце, что Сатору никогда его не отпустит. Что он сам не переживет, если Сатору от него отвернется. Он никогда не утверждал, что настолько же силен, как Сатору. Но на этот раз он хочет быть хотя бы менее эгоистичным. — Не думаешь, что он этого заслуживает? — Я думаю, — Сёко делает паузу, осторожно и взвешенно, держа свой кофе обеими руками, — что ему уже надоело, что за него всю жизнь все решают другие. Я думаю, — она легонько ударяет Сугуру по лбу, прямо над швом, — что сейчас он заслуживает выбирать самостоятельно. Она поднимается, отставляя чашку. — Сатору поступит, как захочет, вне зависимости от того, что ты ему скажешь. А что ты будешь делать с его решением — твои заботы. Прямо как в прошлый раз. Ее взгляд впивается в его. — И мне кажется, что и в этот раз, не ему стоит задумываться о том, что у него есть выбор, Сугуру.

***

— Нет, положи назад, у нас уже нет места… — Есть! — Сатору. — Ой, да ладно. Я болею и восстанавливаюсь. Настолько нежной персоне как я необходим сахар. — Нежной? Сатору протискивается мимо него и бросает коробку клубники в шоколаде в тележку. Он использовал то же «Я болею, так что ты должен делать, что я скажу», чтобы убедить Сугуру позволить ему купить Орео со вкусом цветущей сакуры, целую кучу разных видов Кит ката, включая пуддинг, который он никогда раньше не любил, три огромные пачки Pocky, которые он съест на завтрак, набор конфет "Сделай сам", которым он точно не умеет пользоваться, а теперь еще и это. Клубника в шоколаде… Сугуру смотрит на упаковку так, будто это странного вида насекомое. У него начинает болеть голова. Они должны были забежать за продуктами, чтобы заполнить опустевший холодильник, но Сугуру никогда не учится на своих ошибках и позволяет увести себя в отдел конфет. — Это просто сладости, Сатору. Больным людям необходима настоящая еда, — говорит он, хмурясь, когда что-то на полке за спиной Сатору привлекает его внимание. Он подходит ближе, чтобы рассмотреть получше и удостовериться: это та самая шоколадная смесь для торта, которая так нравилась девочкам. Не обращая внимания на колющую боль в сердце, он потянулся к нему. Сатору поворачивает голову, плохо имитируя сову в попытке увидеть, и когда у него получается, его губы растягиваются в улыбке до ушей. — И после всего этого нытья ты собрался печь для меня? Что же случилось с «сладости — это вредно», а? — Кто сказал, что это для тебя? Что если я покупаю для себя? — Да ну. Ты даже в кофе сахар не добавляешь, — он вздрагивает, закрывая глаза. Когда он снова открывает их, они полны озорства, сверкая, как алмазы. — Эй, Сугуру, мне все-таки удалось убедить тебя? — он наклоняется ближе к Сугуру, его лицо слишком близко для пары друзей, вышедших за покупками в переполненный магазин. — Неужели за всем этим стоицизмом Сугуру-кун на самом деле такой слабовольный, м? Чтобы достать до полки Сугуру приходится привстать на носочки. В прошлом Сатору был немного выше, и это заканчивалось перепалками и буллингом с его стороны. Но сейчас это означало, что когда он приподнимает подбородок, губы Сатору, полные и немного сухие, потому что у него кончилась помада, оказываются на расстоянии единого вздоха. Сугуру не отодвигается ни когда дразнящая улыбка исчезает с лица Сатору, ни когда он собственной грудью чувствует, как учащается ритм его сердца. Он только опускает глаза на его губы, наблюдает как тот молчит, задерживая дыхание, когда его пальцы смыкаются на коробке. Он достает ее и позволяет своему взгляду поймать взгляд широко раскрытых голубых глаз Сатору всего на одно бесконечное мгновение. Достаточно близко, чтобы увидеть, как Сатору очаровательно косит глазами, пытаясь выдержать его взгляд; кончики его ушей вспыхивают розовым. Достаточно близко, чтобы… — Толкни меня и выясни.

***

— Они отменили приказы о казни. Ты уже однажды умер, и Сатору очевидно не тот коварный предатель, каким они пытались его выставить, так что… Это все. Но они будут за ним следить. Он не может, знаешь, просто спокойно встать и уйти, потому что забыл все. Он все еще им нужен. — Ничего нового. Он всегда был им нужен, — ехидно замечает Сугуру. — И ты нужен ему. — Снова это? С возрастом ты стала сентиментальной. — Да хватит уже. Мне уже просто надоело, что вы ведете себя как полные идиоты. — Я уже говорил. Я не собираюсь уходить. Она хмыкает, внимательно рассматривая свой напиток, будто это особенно привлекательное произведение искусства. — Знаешь, он не плакал. Когда ты ушел, не пустил даже слезинки. Она либо не видит, как его передергивает, либо ей плевать. — Сёко… Она продолжает, ее слова накладывались на его, как шум ветра в тихом лесу. —Я зашла к нему в комнату, после того как он… Ну, ты знаешь. Вернулся из Синдзюку. Я принесла ему мороженое. Клубничного не было, так что пришлось взять мятное. Сатору ненавидел мятное мороженое, но это единственное, что осталось в магазине, — она прерывается, вздыхая. Горько, сухо смеется. — Это действительно был не его день. И он все равно не заплакал. — Зачем ты мне это рассказываешь? — Потому что я хочу, чтобы ты знал, что он не оплакивал тебя. Ни когда ты ушел. Ни когда умер. Он просто продолжил жить так, будто ты все еще был здесь, с ним. Это было ужасно. Невозможно смотреть. Как будто ты забрал его, настоящего его, с собой, когда ушел. И я так и не смогла понять, что ты оставил после себя. Они встречаются взглядами, и он понимает, что не может отвернуться.

***

Если выздоровление Сатору — это восхождение на очень крутую гору, то бывают дни, когда склон слишком крут, чтобы можно было подниматься без отдыха. Плохие дни случаются редко, как штормы и другие катаклизмы; и так же, как они, до ужаса разрушительны. Иногда Сугуру просыпается в отчаянии от самой необходимости жить и не может выносить вообще ничего, особенно Сатору. Сатору — причина, почему он каждый день должен оставаться в живых, когда предпочел бы умереть. Сатору, который был слишком слаб, слаб, чтобы отпустить Сугуру даже после его смерти; который является ответом на вопрос «почему» Сугуру должен дышать и улыбаться и жить, даже когда его девочки мертвы. Сатору — причина, почему ему приходится начинать сначала, когда он наконец-то был готов все закончить. Сатору, у которого бывают свои неудачные дни. Который отказывается есть. Или даже вставать с кровати. Чье настроение как темные, черные тучи на солнечном просторе лица, искаженного яростью от того, что он не может вспомнить. Который и слова не скажет Сугуру в такие дни, но все равно стремится к нему: высокая тихая тень, маячащая у двери Сугуру, пока тот не возьмет его за руку и не уложит в кровать. Который в такие моменты не может даже спокойно бодрствовать, пока не почувствует дыхание Сугуру рядом, руки сжаты на его пульсе. Сатору, который не помнит его и все равно наблюдает за ним, когда думает, что Сугуру не замечает, с немного неловкой, тщательно, болезненно скрываемой нежностью в голубых, голубых глазах, как когда-то раньше в пятнадцать, шестнадцать, двадцать восемь лет. Это ужасно, это кульминация каждого дня Сугуру — ждать, когда он сможет поймать Сатору, смотрящего на него вот так. Сатору, чьей худшей ошибкой было направлять всю свою ужасающую, всеобъемлющую любовь на неправильного человека каждый чертов раз. Сатору, который все еще прибивается к его стороне так, будто это один из его инстинктов, все еще засыпает у него на плече на ночах фильмов. Который все еще смотрит на Сугуру так, словно знает его и только отчаянно пытается собрать из своей пустой памяти то, что Сугуру не хочет ему рассказывать. Сатору, Сатору, Сатору… Сатору, чей разум забыл Сугуру, но тело помнило, что он был безопасным местом. Сатору, который сейчас смотрит пустыми невидящими глазами на потрепанную желтую фотографию, стоя на коленях перед открытой картонной коробкой. Его рука твердая, а вот голос нет, когда он переводит взгляд с двух улыбающихся целующихся лиц на фото на Сугуру, в его глазах буря, облака и дождь. Он протягивает фотографию как самое страшное в мире обвинение. — Сугуру, что это?

***

Сатору берет со стола в гостиной керамическое украшение и бросает его на пол, где оно присоединяется к разноцветным осколкам стекла, фарфора и хрусталя. — Почему? Почему?! Почему?! С каждым «почему», нарастающее по громкости, руки Сатору находят очередной предмет, который он с яростью бросает на пол, словно ураган, разрушающий свой собственный дом. — Почему ты ничего не сказал? Почему ты не рассказал мне? Когда разбивать больше нечего, он бросает вспышку Красного в Сугуру. Тот не вздрагивает даже когда она ударяется в окно, выходящее в сад, не задевая его. Окна разбиваются, стекло шумно рассыпается по полу. В саду уже наверное вмятина размером с кратер. — Сатору, успокойся… — Заткнись! Просто блять заткнись! — он запускает свои дрожащие пальцы в волосы, сжимая их в кулаки. — Почему? Почему ты не рассказал мне? Ты сказал, что мы друзья! Друзья, Сугуру! — Мы были… — Да ну, вот так просто? Просто друзья? — Сатору дрожит, плечи втянуты, грудь тяжело вздымается. Он не отшатывается, когда Сугуру подходит и становится рядом с ним, но отталкивает его протянутую руку. — Почему… Ты не хотел? Ты не хотел мне рассказывать? — Что я должен был сделать, Сатору?! — восклицает Сугуру, вскидывая руки. Головная боль пульсирует в районе швов. — Сказать, что мы были больше, чем друзьями? — Да! Да, ты… — Это не то же самое! Ты что не видишь? Это отличается от разговора о друзьях! — Чем?! Чем отличается, а?! И то, и то означает, что ты доверяешь мне, а я тебе! Что мы не держим друг от друга секретов! И вот опять оно. Это слово. Доверие. Сугуру шатается от его веса. — Что ты хочешь услышать? Что мы встречались? Любили друг друга? Ты этого даже не помнишь! С чего бы тебе было мне верить? — Но я поверил! Я поверил, когда ты сказал, что мы были друзьями! Думаешь, я бы пошел с тобой, если бы не поверил? Ты даже не попытался мне рассказать! Я… я… у меня есть все эти вещи, твои вещи, в моем доме, а ты… ты просто… — Теперь ты знаешь, — говорит Сугуру, изможденный до предела. — Теперь ты знаешь, разве нет? — Это другое! Я сам это выяснил! Ты никогда мне не рассказывал! — он тыкает указательным пальцем в грудь Сугуру и спотыкается, шаги настолько шаткие, что ему приходится положить ладонь на сердце Сугуру, чтобы не упасть. — Я выяснил! А если бы нет, ты бы мне сказал? День рушится, словно башня из пыли, и когда Сугуру моргает на дворе снова 2007, и они посередине людной улицы в Синдзюку. Почему ты не рассказал мне? Почему не сказал ничего, когда я спрашивал? Чего ты ждал? Этого? Чтобы я узнал вот так, с помощью звонка какого-то незнакомца посреди ночи? Рев машин. Объяснись, Сугуру. — Нет, — шепчет он, скользя кончиками пальцев по призрачно-белым костяшкам Сатору. — Не сказал бы. — Почему, — снова спрашивает Сатору, без всякой крови и борьбы, он звучит настолько же уставшим, каким Сугуру себя ощущает. — Почему. — Потому что, — Сугуру встречается с ним взглядом, — я искал причину заставить тебя разлюбить меня. Снова.

***

— Я помню своих родителей, — шепчет Сатору позже. Голос хриплый. Глаза сухие. Он обнимает собственные колени, сердце разорвано в клочья. — Я помню их и ненавижу. Ты… ты, очевидно, знаешь об этом, верно? Конечно же знаешь. Ты знаешь обо мне то, чего теперь не знаю даже я, — он горько смеется. — Вот и все. И я не возражаю! Я не против, если ты знаешь. Когда я выбрался оттуда, то просто знал. Я увидел тебя и сразу понял, что могу доверять всему, что ты скажешь. Я забыл тебя. Но даже тогда я это знал. — Мне жаль, — говорит Сугуру, неуверенный, Сатору или самому себе. — Почему же ты ничего не сказал? Хотел, чтобы все закончилось так? Или даже раньше? Тебе хотелось закончить все раньше? Уйти? «Я и закончил. Я ушел», — думает Сугуру, отодвигая осколок стекла ногой. — Оставался бы я здесь, если бы хотел все закончить? — Тогда почему? Почему? Дело во мне? Что-то, что я сделал раньше? Или сейчас? Это потому что я не помню… — Дело никогда не было в тебе, — прерывает его Сугуру. И для него это никогда не перестанет быть правдой. — Ни тогда, ни сейчас. — Но почему тогда, Сугуру? Почему ты просто не сказал мне? — бормочет Сатору себе в колени, голос дрожит. Он едва сдерживает слезы. — Я не знаю, — шепчет Сугуру, больше себе, чем кому-то еще. — Я не знаю. Действительно не знаю. Я просто… когда я тебя увидел, ты смотрел прямо сквозь меня, ты не знал меня, и я не смог. Не смог сказать тебе. Я подумал… подумал… Я подумал, что только так ты перестанешь каждый раз выбирать меня. Сатору подвигается ближе, пока их руки не соприкасаются. — Но я знал. Иначе бы не пошел с тобой. Прости, что я не помню вещей, которые должен, но я… — Сатору. Кончай быть таким идиотом, — Сугуру проводит руками по его лицу. Они становятся влажными, и у него пересыхает горло. Внутри него океан горя, сожаления и боли, и только эти жалкие несколько капель тому доказательство. — Ты не выбирал забывать. А я да. И ты даже об этом не пом… — Если я сейчас спрошу… ты ответишь мне? Сугуру сглатывает. — Спросишь что? — Кем мы были? Кто мы? Кто мы, Сугуру? — Мы друзья. Сатору прижимается щекой к предплечью Сугуру. Он смеется — мокрый, недоверчивый звук. — Просто друзья? Сугуру оцепенело мотает головой. Едва сдерживая слезы из-за единственного человека, по которому он способен плакать. — Лучшие друзья… Успевает сказать он, прежде чем Сатору оказывается в его объятиях и несмотря на неудобный угол прижимается губами к его губам, так что позвоночник Сугуру скрипит под тяжестью трех лет юности, десятилетия молчания и потерь, яростных, неуклюжих и отчаянных. Воспоминания — самое тяжелое бремя, которое он когда-либо нес, для чего-то, к чему он даже не может прикоснуться.

***

— Теперь ты знаешь. Но это что-то меняет? — Может быть. А может и нет. Но я знаю одну вещь. — И что же это? — Я знаю тебя. Имеет ли какое-то значение то, что я тебя не помню, если я тебя знаю? — Это… Это не настолько просто, Сатору. — Мы не узнаем, если даже не попробуем. Или есть кто-то другой? У тебя? В этом дело? Кто-то… — Нет. Никогда. Никогда. — И у меня тоже. По крайней мере сейчас. Я встречался с кем-то раньше? Кроме тебя? — Нет… но. Сейчас у тебя может появиться что-то другое. Что-то лучше. Кто-то лучше. — Ага, как та женщина с фестиваля, чьего лица я даже не видел. — Сатору, будь серьезнее. — Я серьезен, — его пальцы сжимаются на руке Сугуру. — Я не хочу кого-то другого. А теперь скажи мне, чего ты хочешь? — его голос понижается на октаву, и он сцепляет пальцы на шее Сугуру. Он целует его щеки. Линию челюсти. Шею. — Хочешь кого-то, кроме меня? Кого-то другого, кто будет… Сугуру проглатывает окончание фразы, прежде чем он успевает его произнести, слова горчат на языке. Подметая остатки осколков и разбитых кристаллов, Сатору говорит: — Знаешь, что разозлило меня больше всего? Не то, что ты не рассказал мне. А то, что я забыл. Самый важный человек в моей жизни, и я забыл его. Я помню свою семью, которую ненавижу, детство, которого у меня никогда не было, но не тебя. Я даже это не могу оставить себе. Сугуру берет бумагу, полную осколков, и бережно сжимает в ладонях, будто новорожденного. — Лучше бы у тебя был я? Или воспоминание обо мне? — Я просто хочу… хочу помнить, Сугуру. Я не хочу смотреть на тебя, не помня все, что ты мне дал. Сугуру входит в полоску солнечного света между ними; тихо, со слабым запахом дождя, которым пропитан воздух после грозы. — Тогда не надо. Не вспоминай, кем я был для тебя когда-то. У тебя есть я сейчас. Тебе не нужно вспоминать, когда мы можем просто… прожить заново.

***

После этого проживание заново ради Сатору становится для Сугуру воспоминанием. — Ты счастлив? Времена года становятся часами, по которым он измеряет окончание каждого дня. — …Я счастлив, — говорит он, опираясь на локти, взгляд на линии горизонта, простирающейся за Токийской башней. Эффект, который на него оказывает этот город притягательный, даже таинственный. Сугуру говорит, что здесь всегда царил домашний уют чужого дома, несмотря на то что это место потрясло его своими огнями, звуками и словами, когда он впервые попал сюда. Именно здесь, в чужом, незнакомом уголке этого города, он нашел свой дом. Или, возможно, именно песок делает берег достаточно прочным, чтобы любой корабль мог бросить на нем якорь. Точно так же, как и тот единственный человек, который может создать в любом месте этого жалкого мира дом в форме улыбки, искренней улыбки из глубин его сердца. — Улыбочку! — говорит Сатору, балансируя с камерой. По другую сторону объектива — слоя стекла между ними — держа в руках букет, который они купили без особой причины, а просто для «эстетики» по мнению Сатору, Сугуру улыбается. Совсем слабо, но этого достаточно, чтобы подчеркнуть блеск его фиолетовых глаз. Сатору фотографирует, запечатлев Сугуру именно таким способом, из всех ему разрешенных. Он все еще коллекционирует воспоминания, словно ребенок, собирающий ракушки на побережье. У него больше нет его любимых цветов, зато есть новые, красивые. Это как стихотворение, которое он слышал, но не помнил — его сознание похоже на дневник с бесчисленными пустыми листами, и Сатору пытается вырвать пожелтевшие страницы с надписями, ничего для него не значащими — приходит ему в голову именно сейчас, когда он видит улыбку Сугуру на фотографии. Сугуру неспешно, уверенно заполняет каждую чистую страницу своим элегантным, осторожным почерком: рецепт здесь, книга там. Место, в котором Сатору никогда не был, но все равно влюбляется в него с первого взгляда. Закат. Цвет. Скамейка в парке. Стих. Только когда Сугуру, сжимающий цветы в руках, словно ребенок или очень молодой кот, с любопытством наклоняет голову и спрашивает: «Что ты там бормочешь?» — Сатору понимает, что говорил это вслух. Он слегка краснеет, незаметно на фоне брызг розового, красного и золотого, уже украсивших сумрачное небо. — Ничего. Совсем ничего… — говорит он, произнося слова снова, теперь уже про себя, так же, как если бы сказал их вслух, позволяя Сугуру услышать:

Хотел бы я быть рядом

С тобой, как мокрая юбка

С телом соляной девушки.

Я думаю о тебе всегда.

А вслух он говорит: — Еще одну, Сугуру! Закат сегодня прекрасен. Сугуру страдальчески вздыхает, словно воплощение мученичества перед тиранией Сатору, но все же поворачивается к свету, позволяя ему рассыпаться по лицу подобно кровоточащему нимбу. — Напомни мне больше никогда не соглашаться ни на какие из твоих идей.

***

— Я не собираюсь уходить, Сатору, — говорит Сугуру. — А твой дом? Тебе же нужно хоть иногда туда возвращаться, верно? — То есть ты говоришь, что мне нельзя остаться здесь, м? Как жестоко, Сатору. — Нет! Нет… нет, но как же твоя семья? — У меня нет семьи. — А родители? — Мертвы. Сатору вздрагивает. Дерьмо. — Прости. Я не… — Не извиняйся, — он кладет руки на щеки Сатору. — Я сам их убил. Тогда Сатору смеется и расслабляется, восприняв это как шутку. Временами в Сугуру просыпается нездоровый черный юмор, и это странновато, а еще сексуально. Немного. По крайней мере, Сатору нравится. На улице шторм, до него доносятся раскаты грома и шум дождя. Они целуются, и Сугуру перемещает руки Сатору на бедра, запуская язык в его рот. Это приятно. Прекрасно. Дождь льет все быстрее, и Сатору чувствует первое уверенное прикосновение губ к своей шее. Это едва заметное касание, легкое и мимолетное настолько, что могло бы быть сном, и ему тут же это нравится. Нравится, как от него по коже пробегает дрожь, нравится, потому что это Сугуру, а он — все, к чему Сатору невольно стремился. Даже если на короткую секунду его плечи дергаются, — такое ощущение, словно они обнимаются после долгих и долгих лет разлуки, а не одного единственного — напрягаясь, непривычные к такому всепоглощающему чувству любви, исходящему от настолько скромного жеста. Он скучал по касаниям. Воспоминаниям о них. Но Сугуру делает это без особых усилий, даже если Сатору не помнит, что делать со своими руками, губами, собой. Это происходит инстинктивно, считай мышечная память, потому что каждый раз, когда кто-то пытался каким-либо образом прикоснуться к нему, Бесконечность останавливала его на расстоянии волоска. Но Сугуру не кто-то, и Бесконечность всегда впускает его. Так что ничего страшного, если Сатору не совсем уверен, как Сугуру нравится, чтобы к нему прикасались, как его целовать, или даже что он хочет слышать, когда они этим занимаются. «Ему нравился — нравлюсь — я», — думает Сатору. И этого достаточно. Это… лучшее, что могло случиться, на самом деле. В небе гремит гром; это была длинная, дождливая ночь. Если Сатору чему-то и научился, так это тому, что даже самые темные ночи проходят в тишине сна, когда человек не один.