Малиновый чай, Блок и рассвет

В округе стелется на сию грешную землю обычный, какой приемлем для городских периферий, двор. Подъездная дорога сплошь поросла вязкой грязью и чёрными лужами, в которых, на первый взгляд, вполне себе возможно утопиться. Да и на второй, если уж быть честным. Только недавно проросшая и намедни омытая дождём темно-зелёная трава пробивалась, словно узник, из сырой темницы, сквозь твёрдую землю со следами маленьких быстрых лапок не так давно лившихся с неба острых капелек. Оптимистично-жёлтые одуванчики, одинокие в своём веселье, грустно обозревали окружающий мир. Скоро и им надоест быть весёлыми и тогда... Но пусть эти счастливые существа не ведают об этом, пусть будут счастливы до самой своей старости. Уже дряхлая ива всё заговорщицки клонилась к своей более молодой соседке – берёзке, что чинно возвышалась своим ещё небольшим ростиком над всем земным: одуванчиками, примятыми травами и покосившимися клумбами, из которых давно уж вездесущий сорняк вытеснил когда-то произраставшие там хризантемы с анютиными глазками. Благородные деревья будто знали, какой есть на самом деле белый свет и насколько он, оказывается, темен. Парковка по другую сторону дороги была полупустой: многие ещё не вернулись домой в этот сомнительный час. Детская площадка, что полнилась всевозможным народом в хорошую погоду, сейчас также уныло пустовала: лишь двое мальчишек гоняли футбольный мяч по мокрому песку. Прилегающие ко двору девятиэтажные брежневки гордо сияли вымытой под дождём давно облупившейся красной, синей и зелёной краской. То тут, то там виделся включённый в их окнах свет, при взгляде на который так и хотелось цитировать Марину Цветаеву. Уличные фонари, для которых было не так уж и темно, не желали зажигаться. Будто не хотели давать ложные надежды на светлое будущее случайно подглядевшим за ними людям. Прохожие, бывшие каждый на свой лад, быстро сновали вдоль неровных асфальтовых плит, размышляя о чём-то родном, тёплом и любимом. или вообще не размышляли. — Ц! Блять! – входная дверь подъезда отворилась с характерным железным звуком, являя свету запнувшегося о собственные шнурки, а от того и ругнувшегося, молодого человека приятной и, как оказалось, весьма улыбчивой наружности. Собирался он, видно, в спешке: недовязанные белые шнурки на ярко-красных конверсах и полузаправленные в них широкие чёрно-белые штаны в крупную продольную полоску. Светлая футболка с написанным на ней названием группы «Scorpions». Повисшая на футболке тёмная жилетка странной конфигурации, почему-то очень сильно напоминающая форму начальных классов. И белый халат, на первый взгляд, совершенно точно медицинский. А на второй... как кому привидится. Волосы этот сумасброд имел длинные, умело заплетëнные красной резиночкой в чуть растрепавшуюся от беготни пепельную косу. Украшала это великолепие белая панамка с геометрическим узором. Аки вишенка на торте. — Ой, здрасьте! – чудак наконец заметил, подняв голову от своих ботинок, всё ещё продолжая упорно их завязывать, некоего человека, что стоял у подъездной стены всё это время. Человек на приветствие не отреагировал. Может, настолько сильно погрузился в свои раздумья, что не заметил вылетевшего, как синица к зиме, экстравагантного джентельмена, или просто решил, что отвечать никакого резона не имеет. В любом случае хранил он мрачное молчание, хорошо сливаясь с окружающим уныло-серым миром. Сигарета в его зубах тлела только на самом кончике, но было ясно, что она отнюдь не первая в этот пасмурный вечер и, возможно, ещё не последняя. Такая уверенность о полном благополучии своих лёгких сочеталась с бледной, почти прозрачной, анемичной кожей. Хорошо оттенял эту бледность чёрный цвет: на ногах офисные туфли, не новые, но тщательно вычищенные; узкие джинсы, лёгкая водолазка с высоким горлышком и изящно накинутая на плечи явно заношенная кожаная куртка. Даже волосы были тёмные-тëмные, словно вороньи перья. Подстрижены они не коротко, под каре. А самым замечательным были в его совсем не дурной внешности глаза. И то ли свет так на них падал, то ли и есть они на самом деле такого интересного, почти даже вампирского цвета, но горели эти чуть прикрытые красивые очи красной, багровой, радужкой. Смотрели пусто на раскинувшийся пред ними мир. И были недовольны. Кажется, совсем забыв про спешку и потеряв былое направление, чудак поднялся, наконец завязав объёмный бантик из шнурков, и подошёл к человеку, которого про себя обозвал вампиром, и встал рядышком, обводя собственным сияющим гетеротрофным взглядом. Ярко-зелёный и звëздно-серебристый уставились на дальнюю серенькую пятиэтажку, на двор, на площадку и футбольный мяч, увязший в песочной луже... — Скверная погодка, да? – попытался начать разговор чудак, внимательно осматривая тëмно-серые громоздкие тучи, упорно шагающие по небосклону. — Отчего же? Любая погода хороша по-своему. Вам-то это уж должно быть известно, – раздался чуть хриплый тихий голос. Вынутая изо рта сигарета зажата двумя длинными изящными пальцами. Глаза всё не отрывались от угрюмой дали. — Да? А причём здесь я, позвольте спросить? – неподдельно поинтересовался чудак. — Вы выбежали на улицу так, будто вам совершенно всё равно, дождь ли, или солнце. Ваш энтузиазм это подтверждает. Тем более скоро должен пойти дождь. — Да что вам до меня? Выбежал и выбежал, что такого-то... – насупился чудак, отворачиваясь в сторону, где средь тоски длинной п-образной брежневки жёгся огонь тёплого света на чьëм-то балконе, и где, прижавшись близко-близко к друг другу романтично стояли молодые парень и девушка с бокалами вина. Они мало обращали внимания на вид из окна – целовались. Неназванный человек в странном прикиде, не в силах смотреть на любовников, поспешно отвернулся и (о, неожиданность!) встретился взглядом с тем, кого мысленно называл вампиром, с тем, кто беззастенчиво разглядывал его повёрнутый к молодой паре профиль уже несколько секунд. К слову, глаза у этого вампира самые что ни на есть вампирские и, чëрт бы их, прекрасные. Вот только он вновь отвернулся, как и прежде, устало и пусто вглядываясь вдаль. И что же там такого интересного? Чудак, дабы снова вернуть внимание собеседника и продолжить неудавшийся разговор, выдал первое, что пришло на ум: — Вижу, вы курите. А не одолжите ли..? – и ему подали пачку сигарет и зажигалку, при этом даже не поворачиваясь. Полное безразличие. Благо хоть услышал и не стал фасонить. Уже хорошо. – О, благодарю, месье! – важно и напыщенно сказал чудак, выуживая сигарету и поджигая. Они снова молчали. Это уже превратилось в своего рода язык: сказать одновременно хочется и много, и ничего. Вот такой аксиомой владеет простое, на первый взгляд, слово молчание. А на второй... — А чего это вы у подъезда в одиночестве стояли? Ждали кого-нибудь? Может, подружку? – с хитрой улыбочкой спросил сумасброд, разглядывая невозмутимое лицо собеседника, который, казалось, был не очень рад умершему молчанию. — А вы в курсе, уважаемый, что говорить с незнакомыми людьми об их личных отношениях является дурным тоном? Чудак неровно рассмеялся, пытаясь перевести всё на шутку: — Да ведь благодаря такому вот дурному тону и знакомятся люди поближе! — Безусловно. Вот только это работает, если в разговоре заинтересованы все две стороны. — Господь Бог! Вы так жестоки! – всплеснул руками чудак и звонко засмеялся. Сквозь смех спросил: – Хэй, и как же вас зовут-то хоть? — Достоевский Фёдор Михайлович. А теперь не будете ли вы так любезны, сударь... – отозвались хрипло. — Ох, ваша чопорность похлеще, чем у английских господ девятнадцатого века! – весело и бесцеремонно прервал его нежелательный собеседник. – Говорите уж проще, а то я в край заебался фильтровать свой базар. Меня, в отличие от вас, мой дорогой знакомый, зовут Николаем. Да, прям как из той песни... Николай-Николай-Николай... кхм. Николай Васильевич Гоголь я. К вашим услугам, Федя! — Так вот что, Николай, – начал напряжённо Достоевский, – вы окажете мне непомерную услугу, если вы наконец меня покинете и пойдёте по своим делам, как и хотели, или просто помолчите. Гоголь с огорошенным видом наблюдал за этой тирадой, полной пассивной агрессии. Удручëнно хмыкнул: — Да больно надо!.. Но с места никуда не двинулся и послушно замолчал. Правда, лишь на минуту: — А я просто так из дома вышел. Не по делам, то есть, – ни с того ни с сего решил он пояснить. – А ты? Ну, я понял, что у тебя девушки нет, и у подъезда ты никого не ждёшь. А стоять в такую погоду на улице должны быть достаточно веские причины, – Николай заинтересованно постарался заглянуть в прекрасные багровые глаза напрямую, а не в профиле. Вот только его оппонент, будто бы этой жалкой попытки и вовсе не заметил, поторопился в сторону наполненной доверху энергетиками и банками дешёвого пива мусорки, по пути затушив сигарету о выкрашенную совсем недавно кислотным зелёным стену подъездного крыльца, и выкинул окурок, прицелившись в одну из банок пива, удобно торчащую из мусорки. И... демонстративно направился к входной двери, оставляя Гоголя самого расправляться со своей общительностью. А тот тем временем проговорив что-то наподобие: «Ну где ваш патриотизм, сударь! Зачем уходить так по-английски!», точно так же затушил сигарету и побежал в подъезд за новым своим знакомым. Металлическая дверь с грохотом закрылась, будто бы навсегда отрезая путь к свободе. Коля взлетел над ступенями на первый этаж. Остановился у манящей бетонной лестницы с кривоватыми перилами, выкрашенными в убогий оттенок коричневого. Так и хотелось подняться наверх именно по ней. как и всегда. Но лифт уже подъезжал к первому этажу. Уже открывались его новенькие дверцы, манящие своей обманчивой надёжностью, и поглощали ЕГО. Гоголь отворачивается от лестницы и, прикрыв глаза от досады и нежелательного выбора, влетает в кабину лифта следом за точëной фигуркой в чёрном. Светло-серые дверцы, уже успевшие повидать в своей жизни юных тегеров с маркерами, жадно поглотили и его самого. Коля, чувствуя, как лифт поднимается наверх, рискнул поднять голову и посмотреть на своё отражение в тамошнем зеркале. Бледная, запыхавшаяся и перепуганная физиономия. Вот таким было в этот момент его практически ежеминутно улыбающееся лицо. Лифт – это не клетка, успокойся. Ты выйдешь оттуда через несколько секунд. Терпи. Лифт – это не клетка, и ты выпорхнешь из него, как птица. Тебя здесь не закроют, не оставят насовсем. Не выдумывай. — Выглядите болезненно, – без обиняков выдал Фёдор, скрестив на груди тонкие руки, обтянутые чёрной тканью длинных рукавов водолазки. – Какой вам этаж, скажите лучше? Николай попытался беззаботно улыбнуться, что впрочем, получилось достаточно неплохо, как ему казалось: — Мне девятый. Самый высокий. Почти где бескрайнее небо! – помолчав долю секунды, он подумал, что хорошо было бы узнать, сколько ещё этажей осталось ехать ему со своим неожиданным спутником. Не то чтобы он хотел от него избавиться. Скорее даже наоборот: – А ты на каком живёшь? — Седьмом. Просто, чётко и немногословно. Интересно, у этого человека есть хотя бы знакомые с такими-то навыками общения? — Ого-о! Да ты прям... Лифт – это не клетка. Не клетка. Гоголь случайно перевёл нервный взгляд на кнопки с номерами этажей и увидел две освещённые красным ободком – «Девять» и «Семь». И почувствовал себя самым наитупейшим человеком во вселенной. Ну это же надо: спросить какой этаж, для ответа на который нужно было всего-то чуть-чуть повернуть голову вправо. Молодец! отличный шаг на пути к карьере клоуна! —... волшебник! – нашёлся он кое-как с ответом. Ну что поделать: клоун должен быть клоуном до конца. Иначе что тогда ценно? Николай с завидным вниманием следил за невыносимо медленно ползущими этажами.

Третий этаж. Четвёртый...

— Волшебник? Интересуетесь нумерологией? Кажется, цифре семь приписывают магические свойства, – невозмутимо констатировал Фёдор. Коля хотел ответить: «Что-то типа того», но... — О, зажигалка, – Достоевский хотел уже было забрать случайно выпавшую из кармана вещь, что мирно лежала в противоположном от него уголке лифта, сделал шаг... Николай порывисто прижал к стене Фёдора, зажимая своей мелко трясущейся от всеобъемлющего страха рукой тонкую кисть.

Пятый этаж...

«Пожалуйста, пожалуйста! Только не двигайся в этой чëртовой коробке! Вдруг лифт остановится? Что тогда? Я не хочу быть птицей, пойманной в клетку!» Гоголь, удивившись самому себе, смотрел широко раскрытыми гетеротрофными глазами в вечно спокойные, как тихий омут, глаза напротив. Чертями в них виднеется едва различимый от флегматичности интерес.

Шестой.

«Интерес, – эхом пронеслось в голове Коли. – Ему интересно, что произойдёт дальше? Мне бы знать, что будет дальше! Я не Всевидящий, я – блаженный!» Багровая радужка засветилась каким-то новым, невиданным оттенком чего-то яркого, насыщенного, ненавязчиво-сладкого...

Седьмой этаж.

Невиданный оттенок погас, сменившись обычным кровавым. Двери лифта раздвинулись, являя свету тёмную лестничную клетку и выкрашенную свежей коричневой краской на противоположной стенке большую цифру семь. Вырвав руку из ослабленной хватки, Достоевский прошёл мимо Николая и уже ступил на твёрдый бетон подъездного этажа. Дышать неимоверно трудно. Ватные ноги крепко вросли корнями в пол подвешенной на расстоянии в семь этажей обманчиво уютной клетки. Дрожащие пальцы потянулись в единственно верном направлении. «Не уходи! Не оставляй меня одного! Не вздумай, слышишь? Пожалуйста, будь со мной! Не уходи!», – неистово кричал голос в сознании Николая, разбивая вдребезги все здравые смыслы, крепко прижимая к себе случайно встреченного этим вечером человека, пробуя на вкус ещё совсем чужие губы, очерчивая беспокойными руками контуры худого тела, зарываясь в мягкие ежевичные волосы, вдыхая запах дождя и травяного чая, чувствуя тепло, спокойствие, страсть. Они оторвались от поцелуя, лишь когда лифт прибыл на девятый этаж. Самый высокий. Где совсем рядом небо. Где свобода. — Пойдём... пойдём ко мне? – предложил Гоголь, глядя в затягивающий с головой багровый омут. — Я не уйду, – был ответ. Правда ли, что миром правят всего три простых слова? Правда. Вот только слова для каждого свои. Вдвоём они тихо выскользнули из клетки, чтобы попасть в ещё одну: ту, от которой хотя бы есть ключи. Руки уже не дрожали, цвет лица стал обычным, совсем даже не бледным, с лёгким румянцем на щеках. Ноги избавились от державших корней. А в сознании стелился дурманящий сладкий туман. — И как это вы не забыли дверь запереть, если в такой спешке квартиру покидали? – саркастически отозвался Достоевский, стоя чуть позади Коли, уверенно вскрывающего целых два замка. — Ха-ха! – засмеялся он, совсем позабыв недавнее смятение, – Надо же было прошлым хозяевам поставить по две двери с замками. Чувствуешь себя как в сейфе: темно, ни звука, ни шороха, нихрена не видно за пределами и одиноко... – он быстро мотнул головой, понимая, что разговор катится не туда. – Хочу вот сменить, да денег нет. Покончив с замками и отворив последнюю дверь, двое новых знакомых оказались в темной прихожей, где всплывали еле различимые силуэты предметов и встречали прибывших, подобно стражникам в каком-нибудь средневековом замке. Повернув ключ всего на один оборот, Николай подошёл к вешалке для верхней одежды, снял с гостя кожаную куртку и повесил рядом со своим халатом. Предложил тапочки весьма смешного вида: неподходящего размера, меховые и очень яркие. Кажется, даже с каким-то рисунком и торчащими ушками. «Ну уж какие есть, не обессудьте». Гоголь легко положил руку на плечо Достоевского, чуть направляя его в сторону кухни. Но тут же, будто обжёгшись, отдернул руку. — Прости, наверное, не надо, да? Мы ведь совершенно незнакомые люди... — И это вы говорите после того, как зажали меня в лифте? – улыбнулся уголком губ Фёдор и самостоятельно прошёлся по квартире куда нужно. В конце концов, он всю жизнь живёт в такой же планировке на два этажа ниже. Коля немного смутился, почесал кудрявый затылок. А потом всё же последовал за своим гостем, который уже вовсю чем-то гремел на кухне. Гоголь остановился в дверном проёме, наблюдая за прекрасно сложенным молодым человеком в облегающей чёрной одежде. При тусклой, мигающей, но ещё живущей тёплой лампочке он выглядел как-то совсем по-особенному, чем в хмуром свете улицы или белых светодиодов лифта. Будто совсем даже по-домашнему. — Вам не помешало бы пополнить запасы чая. Осталось только два пакетика малинового, – деловито произнёс Достоевский, выуживая из соседнего шкафчика две кружки и кладя в них по пакетику. Электрический чайник уже грелся. Внезапно вспомнив, что всё это должен делать именно он, а не гость, Николай медленно прошёл через кухню, подходя к холодильнику и доставая оттуда какой-то пакет. Повернулся и встретился взглядом с прислонившимся к столешнице Фёдором. И вдруг в сознании всплыло непреодолимое желание обнять и снова поцеловать это прекрасное творение природы и сигарет. — У меня к чаю только пирожки с вишней, будешь? – сказал он, чтобы как-то заполнить образовавшуюся тишину. — Не откажусь, спасибо, – в привычной манере ответил Достоевский, по-прежнему вглядываясь в глаза напротив, будто пытаясь что-то понять, уяснить, разгадать все тайны, сокрытые под весёлой улыбкой, занавешенные разноцветными радужками. Создавалось ощущение что, этот человек видит его насквозь. Не сказать бы, что Гоголю этот факт доставлял неудобства. Нет, ему, наоборот, льстило, что кто-то действительно им интересуется и хочет знать его настоящего, без всех этих дурацких клоунских масок. Однако молчание снова слишком затянулось. — Что ж мы стоим-то? Тут стул у окна, садись, – Коля нежно схватил своего оппонента за предплечья и усадил на стул по другую сторону стола от себя. Чтобы хоть как-то себя занять, Гоголь стал развёртывать пакет с пирожками. Его тяготило чувство напряжённости. И он совершенно не знал, как избавиться от этого. Предложил пирожок. Ситуацию спас не кто иной, как вскипевший чайник. Николай подскочил со стула и быстро, стараясь не накосячить, разлил по кружкам чай, поставил одну перед Фёдором, другую – перед собой. Коля упорно макал в чай пакетик, наблюдая, как кипяток стремительно окрашивается в оттенок красного. Закончив с сим действием, он бесстрашно отпил из кружки, не учтя всего три вещи: во-первых, это кипяток, во-вторых, он забыл положить сахар и в-третьих, явно переборщил с крепкостью. Гоголь закашлялся, держась рукой за обожжённое горло, попытался встать, сказав: «Сахар нужен», но тут же случайно задел свою кружку. Пролилось не так уж и много, как могло, но Достоевский всего одним «сидите» остановил его от дальнейших действий. Коля завороженно наблюдал за тем, как Фёдор, отыскав в одном из навесных шкафов сахарницу и взяв с раковины полотенце для уборки стола, подошёл к нему и вытер пролитый чай. А потом добавил в его кружку ровно четыре ложки сахара, как он, Николай, обычно себе и кладёт. И всё это его приятно поразило. Действительно, откуда же знать человеку, с которым он познакомился от силы двадцать минут назад, сколько он, Гоголь, всегда кладёт ложек сахара в чай? Удивительно. Пока один удивлялся, другой уже уселся обратно на своё место у окна. — А ты почему себе сахар не положил? – всë-таки решился начать разговор Николай, покусывая вишнёвый пирожок. — Он заставляет вкус чая теряться. Это как одежда для людей в холодную или дождливую погоду. Как маска для истинных чувств. Как приторный обман самого себя. Когда пьешь чай с сахаром, то вкус отходит на второй план, и человеку, который его пьёт, нравится лишь сладость, а тем временем, вкус чая может быть непозволительно скверным. Некоторые любят за сладость в первую очередь. Коля слушал и слушал, внемля каждому слову, что билось в него, словно камень. Он понимал скрытый смысл, и в этом была вся боль. Вмиг захотелось опровергнуть всё сказанное, доказать существование другой стороны медали. — Но даже если я пью чай с сахаром, то я всё равно способен различить его вкус! – в порыве сильных эмоций он облокотился ладонями на стол и нагнулся ближе к своему оппоненту, говоря всё прямо в эти жестокие и красивые глаза. – Сладость мне не мешает любить вкус. Да, она выходит на первый план, но что с того? Это ведь не значит, что вкус для меня – пустой звук! Да и вообще, этот чай, пусть я и обжёгся, когда пробовал его, мне по-настоящему нравится. И крепковатый вкус кислой малины я однозначно полюбил. Да, полюбил вкус. — О чём это вы, Николай? Чай как чай. Пейте, остынет, – Фёдор ласково улыбнулся, тут же пряча прекрасную улыбку за кружкой. Конечно, завуалированные разговоры и чуткие метафоры должны оставаться только завуалированными разговорами и чуткими метафорами, и ни чем большим. Коля сконфуженно уселся ровно на своём стуле. Неужели этот человек и правда знает всё? Впрочем, сейчас было бы славно попить чай с пирожками.